Бьёрн

Пролог

Однажды зимой, когда снег ложился на крыши особенно густо, будто само небо решило укрыть землю от чужих глаз, а ветер выл так отчаянно, что даже цепные собаки, привыкшие ко всякой непогоде, боялись высунуть нос из будки, два брата по крови, но не по рождению, ехали в своём фургоне по разбитой дороге. Колеса вязли в рыхлых сугробах, ось поскрипывала на каждом ухабе, и казалось, что сам воздух вокруг стал тягучим, как старое варенье. Внутри фургона пахло дешёвым крепким табаком, деревом и ещё чем-то неуловимым, что не имело названия: может быть, свободой, что остаётся у тех, кто никогда не запирает двери на замок, а может быть, той особенной грустью, которая поселяется в сердцах людей без дома, где единственным кровом становится старый фургончик на колёсах.
Бьёрн сидел на облучке, и его широкие лапы, покрытые густой бурой шерстью, сжимали вожжи крепко но без лишней жестокости – лошадь он любил и жалел, зная по опыту, что грубость никогда не приносит пользы. Ветер трепал его уши – маленькие мохнатые и круглые, похожие на два осенних листа. Они чутко ловили каждый звук: хруст снега под колёсами, тяжёлое дыхание лошади, потрескивание дров в печурке. А в груди, под толстой шерстяной рубахой и старым жилетом, билось сердце – слишком большое и горячее для суровой бродячей жизни.
Внутри фургона, на тюфяке, набитом соломой, лежал Конг и перебирал чётки, подаренные ему одной старухой за то, что он разорвал цепь, которой её пьянчуга-сын приковал несчастную к кровати. Старуха плакала так искренне и жалобно, что Конг не смог отказать ей в просьбе принять этот дар. Чётки были деревянные, с чуть заметным запахом смолы, и Конг перебирал их каждый раз, когда думал о Бьёрне, о дороге, о том, что они уже десять лет вместе, а ссор у них было меньше, чем пальцев на его огромной ладони.
– Конг, – сказал Бьёрн, не оборачиваясь, – мы будем на месте к вечеру. Там, говорят, ярмарка. Может быть, удастся заработать на горячий ужин.
– Поживём – увидим, – хмыкнул Конг. Голос его был низким, как гул большого колокола, и слова рождались где-то глубоко в его широкой волосатой груди, проходя сквозь гортань и оседая в воздухе густым басом. Он подумал, что Бьёрн опять будет играть на своей потрёпанной гармошке, и люди бросят в шляпу несколько медяков, а потом они с Бьёрном сядут у костра вдвоём и будут молча смотреть на звёзды, которые в деревенской глуши видны гораздо яснее, чем в душной столице.
– Я слышал, – сказал Конг, приподнимаясь на локте, – что здесь делают хорошее пиво. Если нам заплатят, я возьму две кружки. Тебе и мне.
Бьёрн улыбнулся той медленной, тёплой улыбкой, которая редко появлялась на его морде, но когда появлялась, то напоминала солнце, пробивающееся сквозь тучи.

Снег пошёл сильнее, а ветер стал таким пронизывающим, что лошадь начала беспокойно фыркать, прижимать уши и косить глазом на хозяина, будто спрашивая: «Долго ли ещё терпеть?» Бьёрн натянул вожжи и что-то тихо сказал ей – то ли обещание скорого отдыха, то ли просто доброе слово, которое она понимала лучше любых команд. И они поехали дальше, в вечер, в метель, в неизвестность, которая всегда ждала их за поворотом.


Глава первая: Попутчик

Бьёрн уже хотел остановиться на ночлег, потому что лошадь выбивалась из сил, а снег валил стеной. Он заметил у обочины маленькую фигурку, сжавшуюся в комок под хилым деревом, которое не могло защитить от пронизывающего ветра. Бьёрн натянул вожжи, и лошадь, будто поняв его без слов, остановилась сама.
– Конг, – сказал он тихо, не оборачиваясь, – там кто-то есть.
Конг отодвинул занавеску и выглянул в заиндевевшее окно. Он прищурился, всматриваясь в темноту, и его широкие ноздри дрогнули – он уловил запах страха, смешанный с холодом и мокрой шерстью.
– Выходит, – сказал Конг медленно, – что нам придётся остановиться.
Бьёрн спрыгнул с облучка, и его большие лапы сразу утонули в рыхлом снегу по щиколотку. Каждый шаг звучал гулко в морозной тишине. Звук казался неестественно громким, будто лес затаил дыхание. Когда он подошёл ближе, фигура под деревом подалась вперёд, и Бьёрн увидел молодого парня. Он был худ, с острыми чертами лица и слишком большими для его узкой морды глазами, в которых застыл страх, смешанный с отчаянной надеждой. Его маленькие уши с тёмными кисточками на концах были плотно прижаты к голове. Длинный гибкий хвост, который он тщетно пытался спрятать под полой ветхого пальто, дрожал и нервно подёргивался, выдавая его состояние больше, чем любые слова. Шерсть на голове взъерошилась, а тонкие но цепкие пальцы, которыми он судорожно сжимал маленький узелок, тряслись так сильно, что Бьёрн сразу понял: этот парень не привык к такой жизни. Возможно, он никогда не знал настоящего холода и не ночевал под открытым небом.
– Эй, – сказал Бьёрн мягко, – ты замёрзнешь. Иди к нам, у нас есть печка.
Парень поднял голову и попытался улыбнуться, но улыбка вышла неуверенной, дрожащей, и его тонкие губы почти не слушались.
– Я… я не хочу вас обременять, – сказал он, и голос его прерывался, как у птенца, выпавшего из гнезда. – Но я иду в столицу.
– Это большой город, – сказал Бьёрн, – А ты маленький. Замёрзнешь. Идём.
Он протянул свою широкую, мохнатую лапу, и паренёк схватился за неё с жадной благодарностью. Его хвост, наконец, перестал дёргаться и обвился вокруг собственной ноги, будто ища опору.

В фургоне было тесно. Конг сидел на тюфяке, поджав ноги, и смотрел на вошедшего с любопытством, слегка наклонив голову. Молодой человек, сгорбившись, юркнул внутрь и сел на деревянный ящик напротив, прижимая узелок к груди.
– Меня зовут Карл, – сказал он. – Я… я иду к моей невесте. Она уехала в столицу полгода назад. Работает в мастерской по пошиву шляп. Она пишет мне письма. Вот, – он осторожно достал фотографию – это она. Шарлотта.
Конг чуть подался вперёд, чтобы разглядеть. На фото была девушка, похожая на Карла, с милым лицом и карими глазами, в шляпке, которая казалась слишком большой для её головы.
– Красивая, – сказал Бьёрн, и в его голосе прозвучала искренняя теплота. – Она тебя любит?
– Я верю в это, – ответил Карл, и его глаза на миг зажглись, – Она пишет мне почти каждую неделю. Я храню все её письма. – Он показал пачку потёртых конвертов, которые лежали в узелке. – Мне нужно только добраться до столицы. У меня есть адрес. Я найду её, устроюсь на работу, и мы поженимся.
Конг молча взял одно письмо, повертел его в своих огромных, как лопаты, ладонях, и его грубое лицо смягчилось. Он умел читать, но не любил читать чужие слова – он просто посмотрел на почерк, аккуратный, чуть наклонный, и вернул письмо Карлу.
– Возьми, – сказал Конг, и его низкий голос прозвучал почти отечески. – Береги. Что ты умеешь делать?
Карл растерялся. Он перевёл взгляд с Конга на Бьёрна, потом снова на свои руки – тонкие, покрытые короткой тёмной шерстью. Его уши дрогнули, прижались ещё сильнее, и хвост снова начал нервно подёргиваться.
– Я… я умею рисовать, – сказал он, запинаясь. – Немного. Я работал помощником у торговца красками. И я умею складывать вещи. Я аккуратный. Я могу помогать вам по хозяйству…
Он говорил быстро, почти тараторя, как будто боялся, что его перебьют и скажут, что он никуда не годится. Бьёрн посмотрел на Конга, и Конг едва заметно кивнул – без слов, но понятно: парень честный, можно взять.
– Мы тоже едем в столицу, – сказал Бьёрн, – Мы бродячие артисты. Я играю на гармошке, пою, жонглирую. Конг – силач, он гнёт подковы и рвёт цепи. Иногда нам платят, иногда кормят. Если хочешь, езжай с нами. Помогай. А в столице найдёшь свою Шарлотту.
Карл посмотрел на них с недоверием – он явно ожидал чего-то худшего, может быть, насмешки над его жалким видом, может быть, отказа или даже злой шутки. Но он увидел только два лица: одно – широкое, с маленькими круглыми ушами, похожими на лепёшки, и другое – тёмное, с глубокими глазами и руками, которые могли бы сломать его пополам, но держались на удивление спокойно. Карл перевёл дух, и его хвост, до этого напряжённый, медленно расслабился.
– Спасибо, – сказал он, и голос его дрогнул. – Я… я не знаю, как вас благодарить.
– Благодарить будешь, когда доберёмся, – ответил Конг, и в его голосе мелькнула тень улыбки. – А пока согрейся. Вот, ешь суп.
Он протянул Карлу миску с дымящимся варевом, и Карл принял её обеими руками. Бьёрн отвернулся и начал подбрасывать щепки в печь.


Глава вторая: Дорога

Так втроём они и поехали дальше. Фургон мерно покачивался на ухабах, снег сыпал с неба уже не обильно но всё ещё плотно укутывал лес и поля в белое. Карл оказался отличным помощником: он чистил упряжь, не дожидаясь просьбы, и собирал дрова, мгновенно карабкаясь на замёрзшие валежины. Однажды он извлёк из своего узелка тюбик с краской и подновил вывеску, висевшую на борту, давно облупившуюся от дождей и ветров.
На старой доске крупными, но уже поблёкшими буквами значилось: «Бьёрн и Конг – невероятное представление! Спешите видеть!». Карл аккуратно обвёл каждую букву свежей краской, сделал их ровными и яркими, а внизу вывел маленькие, почти незаметные, но от этого ещё более трогательные слова: «и Карл».
Бьёрн увидел это утром, когда вышел кормить лошадь. Бледное зимнее солнце только начинало пробиваться сквозь тучи. Он долго смотрел на обновлённую вывеску, потом повернулся и зашёл внутрь. Карл сидел на ящике и сосредоточенно чистил свою единственную пару ботинок.
– Ты написал «и Карл», – сказал Бьёрн.
– Да, – ответил Карл, не поднимая головы, но пальцы его на мгновение замерли. – Я хочу быть с вами. Если вы не против. Вы были так добры ко мне. Я не хочу казаться нахлебником. Я хочу быть частью… вашего дела.
Конг, который всё это время лежал на тюфяке с закрытыми глазами и мерно дышал, приоткрыл один глаз и посмотрел на Карла – долго, изучающе.
– Ты умеешь жонглировать? – спросил он, и в голосе его послышалась лёгкая усмешка.
– Нет, – ответил Карл, и его уши чуть дрогнули.
– Умеешь гнуть подковы?
– Нет.
– Значит, – сказал Конг, закрывая глаз и отворачиваясь к стенке, – будешь петь. И подавать реквизит, конечно. Но не сегодня. Завтра у нас выступление. Посмотрим, что ты можешь.
Он не улыбнулся, но в его голосе была такая тёплая, почти отцовская снисходительность, что Карл на миг замер, а потом – впервые с того самого вечера под деревом – улыбнулся от души, широко и радостно, так что его маленькие клыки блеснули в тусклом свете коптилки.

Выступление прошло лучше, чем они ожидали. Народу собралось немного – человек двадцать, не больше, но люди платили охотно, и монеты звонко падали в старую шляпу, которую Бьёрн заранее поставил у края импровизированной сцены. Бьёрн играл на гармошке – тянул старые песни, про любовь, про бесконечную дорогу, про то, как больно терять и как сладко находить, и голос его, низкий и чуть хриплый, разносился над снежным полем, заставляя даже самых хмурых зрителей задуматься о чём-то своём. Затем Конг вышел на середину круга, скинул сюртук, и его могучая фигура вызвала одобрительный гул. Он согнул несколько подков, разорвал толстую цепь, застёгнутую амбарным замком у него на груди, и каждый раз, когда железо поддавалось его пальцам, толпа вздыхала и хлопала. Карл стоял сбоку, он подавал тяжелый молот, подхватывал упавшие подковы, и делал это так естественно, будто всю жизнь только и ждал этой роли.
Когда всё закончилось, одна старая женщина в потёртом платке и валенках подошла к Карлу и погладила его по голове.
– Ты такой молодой, – сказала она, и в глазах её блеснула влага. – Береги себя. Эти двое – хорошие ребята. Я видела их в прошлом году, когда они проезжали через нашу деревню. Они никого не обижают, с ними безопасно.
Карл покраснел. Он не нашёлся, что ответить, только кивнул и пошёл собирать ящики, стараясь спрятать смущение за деловитой суетой.

Ночью, когда костёр уже догорал, Бьёрн сидел на перевёрнутом ящике и смотрел на тлеющие угли. Карл подошёл и сел рядом.
– Расскажи мне о Конге, – сказал он наконец. – Откуда он такой сильный?
Бьёрн не сразу ответил. Он посмотрел на огонь, и пламя отразилось в его тёмных, глубоких зрачках, заиграло красными и жёлтыми искрами. Вокруг было тихо, только потрескивали угли да где-то вдалеке ухал филин.
– Он родился далеко за морем, – сказал Бьёрн, и голос его стал тише, будто он вспоминал что-то давнее и почти сакральное. – Я сам точно не знаю. Он не любит говорить о детстве. Я знаю только, что его привезли сюда, когда он был совсем маленьким. Он был сильным и диким, его держали в железной клетке, кормили как зверя, пока он не вырос и не сбежал. Ему было пятнадцать. Я повстречал его лет десять назад. Он был один, как и я. Мы поняли, что вместе – легче.
– Он тебе как брат? – спросил Карл.
– Лучше. Братья иногда ссорятся. Мы – никогда. Мы слишком много потеряли, чтобы ссориться.
Он замолчал, и Карл не стал больше спрашивать. Они сидели у костра, слушая, как ветер шевелит снег на верхушках деревьев.

Через неделю они добрались до столицы. Город встретил их серым небом и запахом, которого Бьёрн никогда не любил – едкой смесью угольного дыма, сырой грязи, пота тысяч людей и ещё чего-то кислого, что витает над большими городами, как невидимое покрывало. Цирк Корбуччи, о котором они слышали ещё на ярмарках, ждал их. Бьёрн натянул вожжи, лошадь всхрапнула, и фургон покатил дальше – туда, где начиналась новая, неизведанная часть их общей истории.


Глава третья: Столица


В кабинете господина Корбуччи пахло кожей, воском и старой бумагой. Сам Корбуччи сидел за массивным столом, заваленным папками и счетами. Он был толст и двигался с той характерной неуклюжей плавностью, что свойственна существам, привыкшим к тому, чтобы им уступали дорогу. Блестящая, покрытая мелкими морщинами лысина почти не отражала свет, зато по её краям торчали жесткие кустики щетины – седые, колючие, как старая зубная щётка, а под ними, на широком, немного вытянутом лице, выделялись маленькие, глубоко посаженные глазки, бегающие по сторонам, будто он всё время высматривал добычу. Он расплылся в широкой, натужно-радушной улыбке, обнажая крепкие желтоватые клыки, которые торчали из нижней челюсти.
– А, Бьёрн! Конг! Я слышал о вас! Самые сильные, самые талантливые! Добро пожаловать!
Он поднялся им навстречу и обнял Бьёрна. Объятие это было похоже на паутину: вязким, липким и ничего не стоящим. Бьёрн отстранился, мягко, но решительно, и посмотрел Корбуччи прямо в глаза, которые уже оценивали его, взвешивали, прикидывали, сколько можно содрать с него и Конга.
– Мы хотим выступать у вас, – сказал Бьёрн. – У нас хорошие номера. Силовые, музыкальные. Мы не просим много, но нам нужны нормальные условия.
– Конечно, конечно! – замахал руками Корбуччи. – Всё будет! Лучшие условия! Лучший гонорар! Только подпишите контракт…
Он протянул тонкий, почти прозрачный лист, испещрённый мелким, убористым шрифтом. Бьёрн взял её, чувствуя, как бумага холодит его мохнатые пальцы. Конг стоял у двери, сложив руки на широкой груди, и наблюдал.
Бьёрн читал медленно и внимательно, водя пальцем по строкам.
– Здесь написано, – сказал он, поднимая глаза на Корбуччи, – что мы получаем пять процентов от сборов. Но не написано, как эти проценты считаются. И что мы должны выступать каждый день, без выходных. А если мы заболеем, мы должны платить штраф.
Корбуччи побагровел.
– Это стандартный контракт! – возмутился он. – Все подписывают! Артисты должны понимать, что цирк – это бизнес! Если бы я давал каждому особые условия, я бы давно разорился!
Бьёрн положил бумагу на стол.
– Мы подпишем, если вы дадите нам десять процентов. И один выходной в неделю. И если мы болеем – мы болеем. Штрафа не будет.
Корбуччи покраснел ещё сильнее. Он уже открыл рот, чтобы возразить, но, взглянув на Конга, сглотнул.
– Хорошо, – выдавил он. – Десять процентов. Один выходной. Без штрафа. Но вы будете выступать на открытии и на закрытии. Без этого договора не будет.
– Договорились, – сказал Бьёрн.
Он расписался на тонкой бумаге. Затем Конг шагнул вперёд, взял перо, которое в его огромной ладони казалось игрушечным, и поставил ровную, аккуратную подпись – «К. Конг». Он передал бумагу Корбуччи, и тот, схватив её, быстро сунул в ящик стола.
Карл стоял в углу, прижав к груди свой узелок, и смотрел на всё это с тихим восторгом. Ему казалось, что Бьёрн и Конг –  настоящие герои, которые могут договориться с кем угодно, не дать себя обмануть и при этом сохранить достоинство. Он не знал, что в жизни герои часто платят за свою прямоту высокую цену.

Когда они вышли из кабинета, Карл перевёл дух, будто только что вынырнул из омута.
– Я пойду, – сказал он, застёгивая пальто. – Найду Шарлотту. Вернусь к утру.
– Будь осторожен, – ответил Бьёрн с тревогой. – Это опасный город.
Карл улыбнулся – своей застенчивой, чуть виноватой улыбкой.
– Я найду её, – сказал он. – Она ждёт меня.
Он пошёл по улице, маленький и худой, сжимая узелок в тонких пальцах, и его фигура быстро растворялась в сером, дымном воздухе столицы. Бьёрн смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди разрастается странная, беспричинная тяжесть. Захотелось окликнуть его, сказать: «Вернись, не ходи». Но он не сказал.
– Пойдём, – сказал Конг, кладя руку ему на плечо, и от этого прикосновения холод в груди немного отступил. – Нам нужно готовиться к выступлению. Завтра первый раз на этой сцене. Нужно показать им, на что мы способны.
Бьёрн кивнул и пошёл за другом, стараясь не думать о том, что Карл теперь один в этом огромном, чужом городе.


Глава четвёртая: Шарлотта

«Улица Липовая, дом четырнадцать». Карл повторил эти слова про себя, когда свернул за угол, и сердце его забилось быстрее. Дом оказался не шляпной мастерской – это был кабак, грязный и обшарпанный, с едва освещёнными окнами, из-за которых доносилась музыка, пьяные выкрики и грубый смех. Вывеска над входом гласила: «У Гастона». Карл вдруг понял, что боится. Собрав всю свою решимость в кулак, он толкнул дверь, и та поддалась с тяжёлым, простуженным скрипом.
Внутри было душно. Свет тусклых ламп выхватывал из полумрака красные лица, грязные кружки на столах, окурки, плавающие в лужах пролитого эля. За стойкой стоял хозяин – высокий, тощий, с непропорционально длинными конечностями. Кожа его, покрытая редкой пятнистой шерстью, натягивалась на скулах так туго, что проступали очертания черепа, а жёлтые, навыкате глаза смотрели на мир с холодной расчётливостью падальщика. Он осклабился, увидев Карла, на его вытянутой морде обозначились кривые, жёлтые зубы.
За дальним столом, в окружении троих пьянчуг в потёртых пиджаках, сидела Шарлотта. Карл узнал её мгновенно. Она была пьяна. Её мутные глаза безучастно смотрели в кружку, а когда-то аккуратная шерсть на голове слиплась и торчала неопрятными прядями. Один из собутыльников, с гнилыми, коричневыми клыками, обнимал её за талию жирными, покрытыми щетиной лапами и что-то шептал ей на ухо.
– Шарлотта! – крикнул Карл, и его голос, тонкий и высокий, перекрыл гул кабака.
Она повернула голову и увидела его. На её мордочке мелькнула такая смесь ужаса, стыда и отчаяния, что Карл понял всё без слов. Письма были ложью. Она жила здесь, в этой грязной дыре, и каждый вечер продавала себя этим пьянчугам за кружку пива и пару медяков.
– Карл, – сказала она тихо, и голос её сорвался. – Ты не должен был приезжать.
– Шарлотта, – сказал Карл, подходя к столу – я заберу тебя. Пойдём со мной. Мы уедем. Мы будем вместе, как планировали…
Он протянул к ней руку и на миг ему показалось, что она потянется навстречу. Но забулдыга с гнилыми клыками тяжело поднялся, заслонил её своим тучным телом и грубо оттолкнул Карла так, что тот пошатнулся.
– Эй, малый, – сказал он. – Не видишь? Девушка работает! Она занята, понял? Иди отсюда, пока цел.
Гастон, стоявший за стойкой, ухмылялся, скрестив свои длинные руки на груди. Он был явно рад этому спектаклю. Ему нравилось смотреть на страдания, особенно на чужие, особенно когда они были такими искренними.
– Шарлотта, – сказал Карл, не обращая внимания на окружающих, и голос его дрогнул, но не сломался, – я люблю тебя. Я прошу тебя. Пойдём. Я отдам все деньги, которые у меня есть. Я буду работать. Я сделаю всё…
Шарлотта заплакала.
– Никуда она не пойдёт, – зарычал забулдыга. – Ты что не слышал? Я заплатил Гастону за неё до утра, и она моя!
Карл бросился на него. Он был слабым, худым, в нём не было и капли той силы, что была у Конга, но в нём была ярость – дикое безрассудное желание защитить, отбить, спасти. Он вцепился пальцами в грязный пиджак, попытался ударить, но удар вышел слабым, почти смешным, словно птенец клюнул волка.
Трое пьянчуг встали. Они били его долго, со звериной жестокостью, нанося удары ногами, кулаками, тяжёлыми кружками. Карл слышал, как Шарлотта кричит где-то вдали, как его тело бьют о грязные доски, как ломаются его рёбра, как его собственный хрип прорывается сквозь разбитые губы. Он слышал, как они хохотали. Потом кто-то ударил его по голове, и мир погас, как задутая свеча.
Его вышвырнули на улицу. Карл упал лицом в холодный, колючий снег, почти не чувствуя боли – только пустоту. Он пролежал несколько часов без сознания, и только когда небо на востоке начало светлеть, он очнулся и пополз. Полз по Липовой улице, оставляя за собой тёмный кровавый след. Полз, сжимая в разбитых пальцах свой узелок, который ему чудом удалось сохранить. Полз из последних сил, пока не добрался до фургона Бьёрна и Конга.


Глава пятая: Самое важное

Бьёрн услышал шорох. Он насторожился, приподнялся, и когда шорох повторился, уже ближе, у самой двери, он рывком открыл её. Лунный свет выхватил из темноты фигуру, распластанную в снегу. Карл лежал лицом вниз, и снег вокруг него был тёмен и липок от крови. Его лицо было настолько разбито, что Бьёрн не сразу узнал его.
– Конг! – закричал Бьёрн, и голос его сорвался на хрип. – Иди сюда! Скорее!
Конг вылетел из фургона, и они вдвоём занесли Карла в фургон. Кровь, сочившаяся из разбитой головы, оставляла на полу тёмные пятна. Они, не говоря ни слова, уложили его на тюфяк. Конг подбросил в печь сухих дров, и пламя с жадностью лизнуло кору, разгоняя тьму. Бьёрн сел рядом с Карлом, взял его тонкую, безжизненную руку в свои широкие лапы. Карл открыл глаза. Сначала он просто смотрел в потолок, не фокусируясь, потом его взгляд медленно сместился на Бьёрна, и в нём мелькнула искра узнавания. Он собрался с силами и прошептал:
– Она… она не моя. Она… Я хотел… я хотел её спасти. Но они… они избили меня. Шарлотта… она плакала…
Каждое слово давалось ему с трудом, он задыхался, и Бьёрн, не медля, поднёс к его губам кружку с тёплой водой. Карл пил жадно, с усилием, проливая половину на подбородок, и вода смешивалась с кровью, стекая по шее.
– Я не смог. Я слишком слаб. Я всегда был слишком слаб. Моя мать говорила мне… когда я был маленьким… она говорила, что я слишком добрый для этого мира. Она была права. Я слишком добрый, Бьёрн. Я пытался быть сильным, но у меня не получилось…
Он заплакал – слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки, и он не мог вытереть их, потому что руки больше не слушались. Бьёрн не мог смотреть на это – он отвернулся, сжал зубы, чтобы не закричать, но Карл, собрав последние силы, схватил его за руку.
– Не уходи, – сказал он, и голос его дрогнул. – Пожалуйста. Не оставляй меня одного. Я боюсь… Я боюсь, что умру один. Я всегда боялся этого. В письмах я писал Шарлотте, что я не боюсь. Но я боялся. Я просто хотел… хотел быть с ней. Теперь я умру. Я знаю. Я чувствую это. Скажи мне… скажи, что она будет жить. Скажи, что она будет счастлива… когда-нибудь…
Бьёрн повернулся, посмотрел в его глаза – тускнеющие, затягивающиеся пеленой, – и выдавил из себя:
– Ты будешь жить. Ты сильный. Ты просто устал. Отдохни. Мы найдём Шарлотту. Мы всё решим. Поспи, – собственный голос казался Бьёрну чужим и далёким.
Карл медленно покачал головой. Он знал, что умирает. Он чувствовал это – пустоту, которая расширялась внутри. Он держал руку Бьёрна, впиваясь пальцами в его шерсть, и смотрел на него широко открытыми глазами, в которых уже угасал свет – медленно, как закат за горизонтом.
– Бьёрн… – прошептал он, и голос его стал почти неслышным. – Ты был добр ко мне. Добрее, чем кто-либо… Спасибо тебе. И Конгу. Скажи ему… скажи ему, что я… что я горжусь тем, что был с вами… что я написал… внизу… на фургоне… я дописал… «и Карл»… это было самое важное… для меня… самое важное… быть частью…
Он замолчал. Пальцы, сжимавшие руку Бьёрна, медленно разжались, голова безжизненно упала набок. Хвост его, всегда такой подвижный и чуткий, дрогнул в последний раз и замер, обмякнув, как увядшая ветка. Бьёрн ещё долго сидел рядом и молчал. Он не плакал – у него не было слёз, только тяжесть в груди, которая давила на сердце.
Конг, всё это время сидевший у входа, заглянул внутрь. Он увидел неподвижное тело Карла, его закрытые глаза, и на его широком, тёмном лице не дрогнул ни один мускул. Он повернулся и вышел наружу. Сел на облучок, набил трубку и долго дымил, глядя на цветастую вывеску, которую Карл так старательно подновил всего несколько дней назад. На ней теперь навсегда остались слова «и Карл» – последний след, который этот маленький худой парнишка оставил в этом мире. Конг сидел, и в его глазах, обычно спокойных и глубоких, медленно разгорался холодный, беспощадный огонь.
Потом он просто встал и пошёл прочь – не оглядываясь, не останавливаясь. Бьёрн вышел из фургона и пошёл за ним.
– Куда ты? – спросил Бьёрн, и голос его звучал хрипло.
– К Гастону, – ответил Конг, не оборачиваясь. – Я хочу поговорить с ним.
– Конг, – сказал Бьёрн, и в голосе его послышалась мольба, – не делай этого. Мы похороним Карла. Мы найдём Шарлотту. Мы уедем. Всё будет…
– Всё будет, – перебил его Конг, и голос его был ровным, как ледяная гладь, – когда я поговорю с Гастоном.
Он не смотрел на Бьёрна – он смотрел прямо перед собой, и Бьёрн, заглянув ему в лицо, увидел в его глазах ярость.
– Пойдём, – сказал Бьёрн, вздыхая, и голос его был тихим, как шорох листьев. – Я с тобой.
Он знал, что это бессмысленно, что месть не вернёт Карла, но он не мог отпустить Конга одного. Они были друзьями, почти братьями. А братья держатся вместе даже на краю пропасти. Позади остались фургон, холодное тело и маленькие, почти незаметные буквы на старой вывеске.


Глава шестая: Месть

Кабак Гастона встретил их настороженной тишиной. Хозяин стоял за стойкой, протирая грязную кружку, и его жёлтые глаза, когда он поднял их на вошедших, на мгновение расширились. В зале было почти пусто – лишь четверо посетителей в углу потягивали эль
– Ты убил парня, – сказал Конг, и голос его прозвучал негромко, но в этой тишине он был как удар колокола. – Ты и твои люди избили его до смерти.
Гастон попытался улыбнуться – его вытянутая морда скривилась в жалком, подобострастном оскале, но глаза его бегали, а по пятнистой шерсти на загривке пробежала дрожь.
– Послушай, – сказал он, и голос его, обычно уверенный, вдруг стал тонким, как у провинившегося щенка. – Это был несчастный случай. Он набросился на моих клиентов. Я не хотел…
– Ты врешь, – перебил его Конг, и в его голосе послышалось такое ледяное спокойствие, от которого у Гастона подкосились колени. – Ты хотел. Ты хотел убить его. Ты забрал его девушку. Ты – гниль. Ты – мусор. Я убью тебя.
Гастон побледнел и попятился. Конг перескочил через стойку, и его огромные ладони сомкнулись на горле Гастона. Пальцы сжались – медленно – и Гастон захрипел, забился, пытаясь разжать эту железную хватку. Конг не убивал его сразу – он хотел, чтобы тот страдал, чтобы каждая секунда была мукой, чтобы он прочувствовал всё, что почувствовал Карл.
В кабаке началась паника. Посетители, сидевшие в углу, вскочили из-за столов, опрокидывая кружки. Один из них бросился к двери, другой выхватил нож. Конг отпустил Гастона и повернулся к ним – его лицо оставалось спокойным, почти невозмутимым, но в глазах горел такой огонь, что даже воздух вокруг, казалось, сгустился.
– Кто хочет умереть? – спросил он. – Я убью всех. Мне не жалко.
Один бросился на него, но Конг даже не дрогнул – он перехватил его руку с ножом, сломал запястье с сухим треском и отбросил, как мешок с соломой. Другой, завыв от страха, попытался ударить сзади, но Конг развернулся, схватил его за шиворот и швырнул через весь зал – тот ударился о стену с глухим стуком и затих, свернувшись в комок.
Гастон, всё это время корчившийся за стойкой, встал на ноги, и в его руке блеснул длинный, узкий кинжал. Его морда была перекошена страхом и ненавистью. Он бросился на Конга, целясь в шею, но Бьёрн был быстрее – он перехватил его руку, сжал запястье с такой силой, что кость хрустнула, и Гастон взвизгнул, выронив оружие. Бьёрн поднял его и швырнул лицом прямо в мойку, где громоздилась гора грязной посуды – грохот был оглушительным, и осколки разлетелись по всему залу.
В этот момент входная дверь распахнулась, и в кабак ворвалась полиция. Полдюжины здоровенных дуболомов в форменных сюртуках с блестящими медными бляхами на груди – их морды, широкие и красные, с выступающими челюстями и острыми клыками, были искажены боевым оскалом, а длинные, гибкие хвосты нервно подрагивали за спинами. Они были обучены пресекать беспорядки, но то, что они увидели внутри, явно превосходило их ожидания.
Конг стоял посреди кабака, и кровь – тёмная, густая – текла по его рукам, капая на грязный пол. Он смотрел на полицейских, и в глазах его горела ярость. Один из полицейских шагнул вперёд, занося дубинку для удара. Конг оттолкнул его одним движением, но сила в этом толчке была чудовищной. Полицейского отбросило назад, он поскользнулся на мокром полу, залитом элем и кровью, и, потеряв равновесие, упал головой на каминную решётку – затылок влажно хрустнул, и он замер, даже не вскрикнув.
Наступила тишина – абсолютная, звенящая, как после взрыва. Даже дрова в печи перестали трещать, будто затаили дыхание.
Полицейские окружили Конга, сжимая дубинки в руках. Они не рисковали подходить близко – они видели, что он сделал с их товарищем, – но их было много, и они смыкали круг, шаг за шагом, не оставляя ему лазейки. Конг стоял неподвижно, глядя на распростёртое на полу тело, и в его глазах медленно угасал огонь. Ярость ушла, оставив после себя только пустоту.
– Бьёрн, – сказал он тихо, не оборачиваясь, и голос его был тихим, почти бесцветным. – Уходи. Сейчас же. Не дай им схватить тебя. Я справлюсь.
– Конг… – начал Бьёрн, и в его голосе послышалась мольба, смешанная с отчаянием.
– Уходи! – закричал Конг, и этот крик, вырвавшийся из самой глубины его широкой груди, заставил стёкла задрожать в окнах. – Я сказал – уходи!
Бьёрн понял. Он развернулся и, сжав зубы, выбежал из кабака. За спиной слышались крики, глухие удары, тяжёлое дыхание, хрип. Он бежал не оглядываясь, и слёзы текли по щекам, обжигая холодную кожу. В голове стучала только одна мысль: Конга арестуют, и никто не сможет его спасти – ни адвокаты, ни деньги, ни молитвы.
– Прости меня, – шептал Бьёрн, задыхаясь от бега и слёз. – Прости меня, брат.
Снег падал, укрывая следы, и улицы столицы тонули в белой тишине, равнодушной к человеческим трагедиям.


Глава седьмая: Утро после

Бьёрн провёл ночь в тяжких раздумьях. Он сидел в фургоне, глядя на тлеющие угли в печке, и в голове его кружились обрывки мыслей, как листья в осеннем вихре – о Карле, о Конге, о том, как всё могло бы быть иначе, если бы он не отпустил Карла одного в этот проклятый город. Он не сомкнул глаз до самого рассвета, прислушиваясь к каждому шороху, надеясь услышать тяжёлые шаги Конга за дверью, но там было тихо.
На следующий день он вернулся в кабак. Там было пусто – полиция всё опечатала сургучными печатями. На двери висела бумага, гласившая, что заведение закрыто до выяснения обстоятельств. Только Гастон сидел на крыльце, сгорбившись и прижимая к лицу окровавленную тряпку. Один глаз у него был выбит, и кровавая повязка не могла скрыть глубокую, зияющую рану, а по щеке всё ещё сочилась кровь.
Он увидел Бьёрна, и его единственный глаз, жёлтый и воспалённый, сверкнул ненавистью, в которой, однако, читался и страх.
– Ты, – прошипел он. – Пришёл добить меня? Давай! Мне всё равно! Моё заведение закрыто. Мои клиенты разбежались. Твой друг убил полицейского. Его повесят. А Шарлотту я продал сутенёру в порту. Так что ты всё равно её не найдёшь.
Бьёрн посмотрел на него. В груди его закипала злость – он чувствовал, как сжимаются его кулаки, как напрягаются мышцы. Ему хотелось схватить этого подонка за горло и смотреть, как угасает свет в его единственном глазу. Но он сдержался. Он глубоко вздохнул, и вдруг в голове его прозвучали слова Карла: «Я слишком добрый для этого мира». Может быть, это было правдой. Может быть, доброта не спасает от зла, не побеждает его, не даёт сил. Но он не хотел быть как Гастон. Бьёрн разжал кулаки, медленно повернулся и пошёл прочь, оставляя Гастона сидеть на крыльце, в луже собственной крови и грязи.

В порту было шумно и многолюдно – пахло рыбой и дёгтем. Сутенёра Бьёрн нашёл быстро – все здесь знали, кто торгует живым товаром, и ему не пришлось долго расспрашивать. Низенький хорёк с хищной, острой мордой и золотыми зубами. Когда Бьёрн подошёл к нему, сутенёр уже знал, кто это – слухи о драке в кабаке распространялись быстрее ветра.
– Забирай её, – сказал он, даже не дожидаясь вопроса, и голос его дрожал от желания побыстрее закончить разговор. – Мне не нужны проблемы.
Шарлотта была бледна, на её лице, заплаканном и осунувшемся, застыли усталость и печаль. Хвост, обычно такой живой и подвижный, безжизненно висел, почти касаясь пола. Она не улыбнулась, когда увидела Бьёрна, только спросила:
– Карл жив?
Бьёрн покачал головой.
Шарлотта заплакала тихо, почти беззвучно. Она позволила Бьёрну взять её за руку и повести за собой, и шла, не спрашивая, куда они идут, не оглядываясь, будто всё, что оставалось позади, потеряло для неё всякое значение.
Они пришли на кладбище, где цирковые похоронили Карла накануне. Могила была крошечной, почти незаметной, с деревянным крестом, на котором кто-то вырезал просто «Карл». Никто не знал дня его рождения или откуда он родом, – он пришёл из ниоткуда и ушёл в никуда, оставив только надпись на вывеске фургона. Шарлотта упала на колени перед могилой и долго рыдала, сотрясаясь всем телом. Бьёрн стоял рядом и молчал, потому что слова, которые могли бы утешить, не рождались в его голове.
Потом он сказал:
– Ты можешь остаться с нами. С цирком. Мы тебя примем. Карл хотел, чтобы ты была счастлива. Ты будешь жить, Шарлотта. Ты будешь счастлива. Хотя бы ради него.
Шарлотта подняла на него глаза – огромные, влажные, наполненные такой бездонной болью, что Бьёрн на миг пожалел о своих словах. Но потом она кивнула, медленно, будто принимая на себя тяжесть, с которой предстояло жить дальше.
– Я останусь, – сказала она, и голос её был тихим и твёрдым. – Я не знаю, как жить дальше. Но я останусь с вами. Спасибо тебе, Бьёрн.
Она поднялась с колен и, бросив последний взгляд на могилу, пошла за ним.

Бьёрн потом часто вспоминал тот день. Прошло время, и Шарлотта стала хорошей акробаткой. У неё было лёгкое, гибкое тело, цепкие лапки и хвост, и когда она крутилась на канате, все в зале замирали, забывая дышать. Она никогда больше не пила ни капли. Она никогда больше не улыбалась той лёгкой, беззаботной улыбкой, что застыла на старой фотографии. Но она жила. Она дышала. Она двигалась вперёд, потому что это было единственное, что она могла сделать для Карла. Шарлотта так никогда и не вышла замуж, храня память о Карле всю свою жизнь. На все предложения она неизменно отвечала:
– У меня уже была любовь. Мне больше не нужно.


Глава восьмая: Тюрьма

Конга держали в подземной камере, сырой и холодной, где вода сочилась по стенам и собиралась в лужи на каменном полу. На нём были тяжёлые кандалы. Толстая цепь приковывала его к стене. Даже он не мог разорвать её: она была сделана специально для него, из закалённой стали, которую три дня ковали в тюремной кузнице.
Его били. Каждый день приходили надзиратели – четверо или пятеро. Страх читался в их глазах, и свой страх они превращали в жестокость. Они били его, и каждый удар был нацелен не на то, чтобы сломить тело, а чтобы унизить дух. Конг не издавал ни звука. Надзиратели злились ещё больше, били сильнее, но так и не могли добиться того, чего хотели – слёз, мольбы, страха.
– Ты – зверь, – говорили они, и их голоса дрожали от злобы и напряжения. – Ты убил полицейского. Ты – убийца. Тебя повесят, и никто не будет по тебе плакать.
Конг смотрел в потолок, на тёмные, покрытые копотью балки, и думал о Бьёрне. Он надеялся, что Бьёрн сбежал, что он жив и не попытается его спасти, потому что спасти его было невозможно. Он молился, чтобы Бьёрн жил, чтобы он продолжал радовать людей, чтобы мир, в котором так мало добра, не потерял ещё одну его искру.

Суд был быстрым. Старый козёл в судейской мантии с длинной, седой бородой и холодными, ничего не выражающими глазами, восседал на возвышении, и его длинные, узловатые пальцы, покрытые редкой шерстью, барабанили по столу в такт речи обвинителя. Гособвинитель говорил о том, что подсудимый опасен для общества, что он проявил нечеловеческую жестокость, что он – угроза, которую необходимо устранить. Конг пытался сказать, что убийство полицейского было случайностью, что он защищался, что он не хотел ничьей смерти, – но судья даже не дал ему закончить. Он махнул своей костлявой рукой, и в этом жесте было столько презрения и равнодушия, что Конг понял: слова здесь не имеют значения.
– Ты убил служителя закона, – сказал судья, и голос его был сухим, как солома. – Ты – угроза обществу. Приговариваю тебя к смертной казни через повешение. Казнь состоится через две недели. Приговор обжалованию не подлежит.
Конг не плакал. Он только кивнул, принимая неизбежное. Потом его увели обратно в камеру, и он сел на холодный каменный пол, прижимаясь спиной к сырой стене.
Он впервые за много лет позволил себе вспомнить. Вспомнил своё детство – далёкое, почти сказочное, как сон. Как он рос, окружённый множеством сородичей на горном склоне, покрытом густой, изумрудной растительностью, где солнце пробивалось сквозь листву и пахло влажной землёй и дикими цветами. Вспомнил своего отца – сурового, могучего вожака, спина которого была покрыта густой серебристой шерстью, и как он учил его, ещё совсем маленького, взбираться на скалы и распознавать голоса в лесу. Вспомнил заботливые руки мамы – мягкие, тёплые, которые нежно прижимали его к себе, когда он боялся грома, и пахли молоком. Он никогда не говорил об этом Бьёрну, никогда не рассказывал, откуда он родом, – но теперь, в этой сырой камере, перед лицом смерти, воспоминания хлынули через плотину, которую он строил много лет. Он знал, что не вернётся туда, что его дом остался в прошлом, но хотя бы память о нём была тёплой, как угасающий уголёк.

В это самое время Бьёрн метался по улицам столицы. Он обошёл все адвокатские конторы, все казённые учреждения, все приёмные, где хоть что-то могли сделать. Он стоял в длинных очередях, сидел в душных приёмных, и каждый раз слышал одно и то же: «Это дело безнадёжное», «Убийство полицейского – это не просто преступление, это вызов системе», «Никакие смягчающие обстоятельства не спасут вашего друга». Адвокаты, все как один, разводили руками, и в их глазах Бьёрн видел безнадёжность и сожаление. Бьёрн чувствовал, как силы покидают его с каждым отказом, но он не мог остановиться, потому что остановиться значило признать поражение.

Через неделю Конгу удалось передать записку на волю. Один заключённый, отбывавший срок за мелкое воровство, должен был выйти на свободу через три дня. Конг написал на клочке бумаги несколько слов и, пока они гуляли по тюремному двору, незаметно сунул ему в руку.
– Найди Бьёрна, – сказал он. – Бьёрна из цирка Корбуччи.
Через три дня заключённый вышел из тюрьмы. Он нашёл Бьёрна. Тот сидел в углу фургона, сгорбившись, с пустыми глазами. Гонец передал записку, получил за это несколько медяков и ушёл.
Бьёрн развернул обрывок газетной бумаги. На ней было написано твёрдым почерком:
«Я умру в следующую пятницу. Живи, брат. Я люблю тебя. Прощай. К.»
Бьёрн перечитал записку несколько раз, будто надеялся, что смысл изменится. Но строчки оставались прежними. Медленно, очень медленно он сложил бумажку и положил в нагрудный карман, у сердца.


Глава девятая: Эшафот

В пятницу на рассвете Бьёрн пришёл на площадь. Вокруг уже собралась толпа – зеваки, торговцы с тележками, предлагающие горячие пирожки и дешёвый эль, дети, которых родители привели посмотреть на казнь, будто на ярмарочное представление. Их голоса сливались в единый назойливый гул. Бьёрн с трудом пробивался сквозь этот людской поток, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди тупой болью.
Конга привезли в полицейском фургоне с решетками. Он был в кандалах, сковывающих его запястья и лодыжки, на его плечи было накинуто старое одеяло. Он выглядел уставшим, но держался прямо. Медленно оглядев толпу, он отыскал глазами Бьёрна. Когда их взгляды встретились, он улыбнулся той же светлой, живой улыбкой, какой улыбаются при встрече после долгой разлуки, и радостно воскликнул:
– Бьёрн! Ты здесь! Я знал, что ты придёшь!
Бьёрн рванулся вперёд. Он расталкивал зевак в стороны, и люди возмущённо охали и отшатывались, но полицейские из оцепления схватили его и оттолкнули назад с такой силой, что он потерял равновесие и упал на колени. Он поднялся, рванулся снова, но их было слишком много, они стояли стеной, непроницаемой и безжалостной. Бьёрн кричал, и голос его срывался на хрип, и слёзы, которые он сдерживал столько дней, наконец полились по его щекам:
– Конг! Я люблю тебя! Я люблю тебя, брат!
Конг уже стоял на эшафоте. Его лицо, избитое и осунувшееся, на мгновение просветлело, и он улыбнулся. В его улыбке не было страха, не было сожаления, только свет и тепло, как от далёкого костра в зимнюю ночь.
На него накинули чёрный капюшон, скрывающий от мира его последний взгляд. Палач проверил петлю, дёрнул за рычаг, и люк под ногами Конга с глухим стуком распахнулся. Он провалился вниз – мгновенно, беззвучно, только цепь звякнула на прощание, – и верёвка натянулась с коротким рывком. Всё было кончено.
Бьёрн стоял в толпе и не мог отвести взгляд. Он смотрел на виселицу и ничего не чувствовал. Только бездонную пустоту, которая разливалась у него в груди, заполняя всё пространство, вытесняя тепло, свет, дыхание. Мир вокруг словно замер, осталась только тишина, в которой он слышал лишь стук собственного сердца, замедляющийся с каждым ударом.


Глава десятая: Вита

Когда толпа разошлась, оставляя после себя мусор и пустые кружки, Бьёрн пошёл в ближайший кабак. Он пил так, как не пил никогда в жизни – жадно, исступлённо, заливая в себя горькую, мутную жидкость, которая жгла горло, но не приносила облегчения. Он пил, пока не перестал чувствовать запах и вкус, пока мир вокруг не поплыл и не потерял очертания, пока не упал лицом на липкий, залитый пивом стол. Хозяин кабака равнодушно схватил его за шиворот и вышвырнул на улицу, в грязь и холод.
Он лежал в канаве, глядя в серое, низкое небо, и думал о том, что у него больше нет брата. Нет друга. Нет никого. Только гармошка, оставшаяся в фургоне, и пустой тюфяк, на котором когда-то спал Конг – широкий, тёплый, пахнущий табаком и лесом. Всё, что осталось от десяти лет жизни, от десяти лет дороги и звёзд, помещалось сейчас в его груди, как камень, и этот камень тянул его вниз, к земле, к вечному сну.
– Я хочу умереть, – прошептал он, и его голос, хриплый и сломанный, растворился в воздухе. – Я хочу умереть и быть с ним.
Он медленно, с трудом поднялся, опираясь на стену, и пошёл к реке. Каждый шаг давался ему с усилием, ноги не слушались, тело ныло от боли и выпитого спирта, но он шёл, потому что знал: там, в холодной воде, он найдёт покой. Он думал, что если он упадёт в реку, то всё закончится – боль уйдёт, пустота заполнится светом, и он снова увидит Конга.
По дороге к мосту он внезапно услышал детский плач – тонкий, отчаянный, перекрывающий шум ветра и редкие шаги прохожих. Он остановился, не сразу поняв, что это. Плач доносился из картонной коробки, стоявшей у мусорного бака. Бьёрн подошёл, наклонился и заглянул внутрь.
Там лежал младенец – маленькая девочка с рыжей пушистой шерстью и с огромными, тёмными глазами. Её тонкий, длинный хвостик, ещё совсем слабый, беспомощно подрагивал на холодном воздухе. Она плакала навзрыд, и этот плач прорезал сердце Бьёрна острее любого ножа.
Бьёрн не знал, кто её оставил. Может быть, бедная женщина, которая не могла её прокормить. Может быть, кто-то, кто не хотел брать на себя ответственность. Он просто протянул руки, взял её, лёгкую, почти невесомую, и прижал к своей широкой груди. Девочка перестала плакать, и её большие глаза, всё ещё влажные, посмотрели на него с таким доверием, с такой беззаветной нежностью, что Бьёрн не выдержал – он заплакал, чувствуя, как по его щекам текут слёзы, смешиваясь с холодными каплями тающего снега.
– Ты – знак, – сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. – Ты – знак, что мне нужно жить. Жить ради тебя. Я назову тебя Вита. От слова «жизнь». Ты будешь моей жизнью, малышка. Ты будешь моей надеждой.
Он пошёл обратно к фургону, к теплу, к жизни, которая, как оказалось, не кончается, даже когда кажется, что всё потеряно. Снег падал на его плечи, но он не чувствовал холода, он чувствовал только тепло маленького тела, прильнувшего к нему, и слышал ровное, спокойное дыхание девочки, которая наконец уснула, чувствуя себя в безопасности. Он держал её и думал о том, что мир не кончается, что даже в самой большой боли есть место для любви, и что иногда, чтобы найти смысл жить, нужно просто услышать детский плач в картонной коробке.
– Я буду жить, – сказал он тихо, обращаясь к ней, к себе, к тем, кого уже нет. – Я буду жить ради тебя. А когда ты вырастешь, я расскажу тебе о Конге. О Карле. О Шарлотте. Я расскажу тебе, что даже когда кажется, что всё кончено, всегда есть что-то, ради чего стоит жить.
Он шёл по заснеженной улице, прижимая к груди Виту, и снег всё падал и падал, укрывая его следы.


Эпилог

Бьёрн сдержал обещание. Он продолжал жить. Он играл на своей старой гармошке, и её голос, чуть хрипловатый, но живой, разносился над площадями и ярмарками. Он играл, чтобы люди забывали о своих бедах, чтобы в их сердцах просыпалась лёгкость, чтобы мир вокруг становился хоть чуточку добрее, теплее, человечнее. Он играл так, будто в каждой ноте, в каждом аккорде передавал им частицу себя – и частицу тех, кого уже нет рядом. Он всё также ездил в своём фургоне, который за эти годы стал чуть старше, чуть потёртее, а в колёсах поселился тихий, привычный скрип, который Бьёрн уже не замечал, как не замечают собственное дыхание. Внутри фургона пахло табаком, деревом и той особенной теплотой, которую создают долгие годы, прожитые в дороге.
Иногда он подолгу смотрел на старую вывеску над фургоном. «Бьёрн и Конг… и Карл». В его памяти всплывали лица, голоса, мгновения, которые давно ушли, но остались внутри, как бережно хранимые письма.
– Я помню вас, – шептал он. – Я помню вас, друзья. Я не забыл. Я никогда не забуду.
Даже когда всё плохо, можно найти причину жить, например, маленькую девочку, которая нуждается в любви и заботе. И он жил. Жил ради неё, ради музыки, ради обещаний, которые дал когда-то тем, кого любил. Он просыпался каждое утро, запрягал лошадь и выезжал на дорогу, которая никогда не кончается.
Он жил. И жил. И жил.

Но это уже другая история.