Тщета Глава 21

На следующий день, 19 января, с утра пораньше, Олимпиада уже была у Премиловых. Не мешкая ни секунды, она протянула Эльвире свежий номер «Знания и искусства», и прошагала в гостиную победоносной походкой. Лицо её при этом выражало плохо скрываемый восторг триумфатора, веки были полуопущенны и через них острым светом поблёскивали перекатывающиеся то вправо, то влево агаты зрачков. Когда она была на днях в Петербурге, в гостях у Шишкиных, мама преподнесла ей в подарок модную зимнюю шляпу из подстриженного меха с изящной оторочкой наискосок и бархатные перчатки, которые весьма преобразили Олю, придав её образу нового лоска. Сама она, как известно, не слишком жаловала модные магазины и швейные салоны, справедливо полагая, что застрять там можно на полдня.   

Мамины подарки неимоверно шли Оле, превратив её в столичную красотку, а коротко стриженные волосы привносили дерзких ноток. Кто знал отца Михаила и кто встретил сегодня утром его супругу на улицах Кронштадта, косились на неё с недоверием, - но все эти взгляды отскакивали от девушки, как горох. «На свете много завистливых людей», - говорила себе Олимпиада и оставалась невозмутима и уверена в себе.

Если бы она не была столь увлеченной собственной персоной, то почувствовала бы, что некоторое напряжение повисло и в доме Премиловых, как только она переступила его порог. Эля, конечно, обрадовалась, а как только газета со статьей попала ей в руки, не смогла сдержать радостного возгласа. Принялась пробегать статью глазами, не выдержала, бросила, что-то возбужденно затараторила, потом опять вцепилась взглядом в строчки, но так и не докончила. Девушки протянули друг другу руки и закружились по гостиной в импровизированном танце. Промокшие от талого снега вельветовые сапожки Оли утонули в мягком ковре Премиловых.

Выходя на службу, супруг Эли лишь недовольно покосился в сторону гостиной, откуда раздавались женские возгласы, но не вошёл и не поприветствовал гостью. С тех пор, как эта странная особа появилась в их доме, в его отношениях с Эльвирой, казавшихся ему прочными, как алмаз, наступил разлад. Если раньше Эльвира предавалась своему невинному увлечению живописью, не забывая посвящать себя супругу, а он был готов всячески способствовать развитию её таланта, - то теперь в их доме все чаще слышались разговоры о том, что в её дарование недостаточно вкладываются, и надо ещё и ещё… Нет, ему не жаль было денег на свою возлюбленную, - и в этом легко можно было убедиться, проследив некоторую хронологию их семейной жизни.

Во-первых, супруг с самого начала не только не запрещал Эльвире заниматься живописью, но и сам покупал для неё лучшие художественные принадлежности: холсты, подрамники, кисти, масло, грунт. Он, будучи скромным ценителем живописи, в общем-то далеким от тонкого понимания художественного ремесла, выучился многим премудростям, чтобы сделать жене приятное: научился разбираться в пигментах - свинцовых и цинковых белилах, охре, сиене, умбре, ультрамарине, кобальте, кадмии и хроме. Честно признаться, ему как мужчине было тяжко различать всевозможные нюансы цвета, которые, казалось, были выдуманы женщинами исключительно для женских же глаз. Почему зеленый не назвать просто зеленым, зачем все эти сложности в виде оливкового, травяного, селадонового, изумрудного, лесного зелёного, морского зелёного, лаврового и, наконец, арлекино?! Неужели это все и впрямь - разные цвета? Или все эти названия были придуманы исключительно из скуки и обозначают то, чего не в силах распознать даже человеческий глаз - этот высокоточный от природы инструмент?

Премилов, которого, кстати сказать, звали не просто Премилов, как вполне могло бы показаться Олимпиаде, а Эрнест Петрович, - не спорил с женой, полагая, что у женщин должны быть свои милые странности, которыми те забавляются. При этом он не считал свою жену бесталанной, но разумно понимал, что у каждого таланта есть свои пределы. У кого-то эти пределы достигают мирового масштаба, а у кого-то - ограничиваются стенами семейной гостиной.

Несмотря на трезвый взгляд, которым Эрнест окидывал работы своей жены, он, как мог, поощрял её творчество, не видя ничего страшного в том, если он останется его единственным ценителем. В 1900 году, когда в Париже проходила прогремевшая  на весь мир Экспозисьон Юниверсель, он специально повез туда Эльвиру, чтобы она могла познакомиться со знаменитыми французскими художниками-импрессионистами. Ожидались и Поль Сезанн, и Клод Моне, и Огюст Ренуар с Тулуз-Лотреком, и многие-многие другие.

Эльвире действительно удалось с некоторыми из них познакомиться, - русские были желанными гостями не только в питейных и кондитерских, где они оставляли щедрые чаевые. Ко мнению гостей из Российской Империи прислушивались ещё и потому, что считали всех русских поголовно незаурядными личностями. Стоило только посмотреть на работы Коровина, Врубеля и Пясецкого, украшавшие русские павильоны на той же Всемирной Выставке, как сразу становилось ясно, что ничего не ясно, не прозрачно, а неимоверно загадочно и талантливо у этих русских! Не говоря уже о том, что фамилии Ломоносов, Чехов, Попов и Менделеев были у всех на устах.

Рассматривая работы прославленных художников, - иногда это происходило прямо в мастерских, куда Премиловых любезно приглашали, - Эрнест понимал, что Эльвире, даже после прохождения домашних художественных курсов, не добиться такого уровня видения и творческой проницательности, которые приносили признание мэтрам. Кто знает, отчего это зависит? Возможно, от дарования свыше, которое дается каждому в свою меру, а, возможно, - Премилов не исключал этого, хотя никогда не озвучивал, - и в силу пола. Возле французов тоже неизменно терлись какие-то дамы, с претензией на прогрессивность и новизну взглядов, но правда была неумолима, - имени ни одной из них Премилов не знал. Их передовитость сквозила разве что в чрезмерной открытости и легкости их туалетов и развязности манер, - рядом с ними Эльвира в ее застегнутом на все пуговицы платье с воротом под подбородок представала истинной пуританкой. 

И да, супруг не хотел, чтобы Эльвира обладала той художественной смелостью, которая является залогом интереса публики, ибо интерес этот, а зачастую - и признание, зиждется не иначе, как на человеческих страстях. Чем благостнее искусство, тем меньше оно к себе влечет. Как часто он становился свидетелем того, с каким скучающих видом публика проходила мимо экспонатов, которые при внимательном рассмотрении, при открытии сердца, вызывали истинное благоговение. Так случилось с ним, например, на выставке традиционного костюма в Карелии, - а обыватели, и что ещё печальнее - молодёжь, дефилировали мимо истинных произведений народного искусства, ни на чем не останавливая свой взгляд, и даже с некоторым раздражением, что их вообще заставили на это смотреть.

Что могло бы вызвать их благосклонность, завладеть их «искушенным» вниманием? Покажи им сейчас что-то низменное и доступное их восприятию, - и их глаза зажгутся, заблестят лихорадочным блеском, и станут они обсуждать пошлятину с важным видом знатоков и ценителей. Эрнесту меньше всего хотелось бы, чтобы Эльвира прославилась у этих однодневных поклонников, - а на более эрудированную публику ее работы, честно сказать, вряд ли произвели бы впечатление.

Он пробовал. Втайне от супруги, будучи по делам в Москве  ещё в 1898 году, он показал несколько её работ Павлу Михайловичу Третьякову. Тот был скромен в своих оценках и, будучи наслышан о Третьякове как о человеке высоких моральных принципов, увлекающимся, справедливым и опытном, Эрнест Премилов понял, что убеждать мецената  в недюжинном таланте Эльвиры нет никакого смысла. Он прислушался к мэтру, и совесть его успокоилась. Кажется, он сделал больше обычного, чтобы принять участие в увлечении своей жены, - но реальность казалась обратной её убежденности в исключительном своем даровании. При этом он готов был любить её по-прежнему - и холсты не имели к этому ни малейшего отношения.