Книга 9. Глава 10. Противостояние...

Вне времени...

ЗВЕРЁНЫШ

Но и Зверёныш не хотел сдаваться. По мере того как он приходил в себя, огорошенный первым наплывом незнакомых чувств, к нему возвращался инстинкт самосохранения. Тающая было защитная броня снова заледенела, возвращая привычную атмосферу и уверенность в себе.

Голубое пламя снова отражалось в его глазах, обжигая холодом, замуровывая в лёд всё и всех на своём пути. Он снова творил ледяные ловушки, неприметно глазу встраивая их в общий интерьер.

Всё вроде бы вернулось на круги своя, как вдруг неожиданная вспышка изумрудного сияния ослепила Зверёныша, и он отключился. При этом всё видел, слышал и чувствовал, но как-то по-другому, он парил невесомым облачком где-то в вышине, и ему было так хорошо и покойно: спать, спать, спать… И всё же кто-то постоянно нашёптывал ему на ухо: проснись, проснись, проснись.

Он отмахивался от настойчивого призыва, как от надоедливой мухи. И снова плыл подхваченный воздушным потоком, и всё равно куда, всё равно… Но надоедливый шёпот становился всё громче, и игнорировать его становилось всё труднее, пока не превратился в оглушающий трубный глас, низвергая его с небес.

Он камнем нёсся в пропасть, наперекор вздымающемуся ввысь воздушному потоку, ставшему вдруг осязаемым. Словно кнут хлестал его наотмашь везде, где придётся, боль расползалась по всему телу, пока не стала невыносимой.

А он всё падал избитый, безвольный, беззащитный… И вдруг взорвался, рассвирепел и открыл глаза. Ему подчинялись только веки, все остальные его члены плотно вросли в ледяной панцирь. Величественным монументом он возвышался среди прочих ледяных статуй, но не вписывался в идеальные геометрические составляющие ледяного замка, коверкая его совершенные формы.

Градус заморозки всё повышался, пока даже он, у кого холод был в крови, намертво застывший, высеченный изо льда, озяб и почувствовал озноб, чего раньше с ним никогда не случалось. Его трясло всё сильнее, пока криозаморозка не дала трещину, и… он стал разваливаться по кускам, от ужаса резко перехватило дух, и он открыл глаза.

Ему, наконец, удалось проснуться и окончательно прийти в себя. Поначалу он в панике ощупывал себя, убеждаясь, что всё на месте, и всё-таки что-то было не так. А когда огляделся, снова обомлел, прямо ему в грудь нацелилась стрела крестострела, стиснутого в руках мальчишки, в ожидании выстрела, чёрные до того глаза стрелка засияли яркой синевой. Перед ним уже стоял кто-то другой. Это длилось всего мгновение, но Зверёныш запомнил этот решительный синий взгляд и всё ещё слышал, как в груди стрелка бьётся пламенное сердце.

Кто ты такой, неожиданный пришелец? Не ты ли уготован прикончить меня, наследника Темного мира? Похоже, что нет, у моей смерти совсем другие глаза. Но мальчишка вконец распоясался, надо бы поубавить прыти настырному щенку.

ЗУМРУД

Кира и Данко были частью его самого. И ему совсем не хотелось потерять обоих, тем более стать причиной их исчезновения. Зумруд упорно искал выход, несмотря на неизбежность сложившейся ситуации. Он не желал слышать весомые доводы, упирался и упрямо сворачивал с предначертанного ему пути. Всего несколько шагов отделяли его от вечной разлуки, горькой тоски и обжигающего чувства вины, от которого никак не избавиться.

Оно мучило его ещё с тех пор, как впервые увидел, почувствовал и, приклеившись сердцем, окончательно сросся с обеими версиями самого себя. Потому придётся резать себя же, резать по живому, и к мучительному чувству вины прибавится ещё и нескончаемая боль. И пока не заживут его душевные раны, он будет особенно раним и податлив чужеродному влиянию.

*************

Вот за что уцепился Зверёныш, он расковыривал свежие раны, принуждая повиноваться и сойти с проторенного пути, но мальчишка будто приклеился. И никакие усилия не могли сдвинуть его с места. Захватчик смотрел в изумрудные глаза собственной смерти, где не было лжи, только голая правда, как оголённые провода под высоким напряжением, и впервые почувствовал страх.

Оттуда из глубины его естества на него смотрела мать – черная ведьма Кассандра, он с содроганием видел её мёртвые глаза, её истерзанное, окровавленное тело и Зверя – своего отца Петровского Кирилла старшего, с губ которого капала свежая кровь.

Он, зачатый в результате насилия, впитавший ненависть обоих родителей, коей было в избытке, принёс её с собой на белый свет. Он не испытывал никаких сыновних чувств, скорее отвращение к подобной участи его матери, такому бесславному концу, обрекающему на полное забвение.

Ведь он совершенно не помнил её, не скучал и не пытался что-то разузнать, она была ему совершенно не нужна. Ну что возьмёшь с этого куска мяса, брезгливо морщился он и старался отвести глаза от этой зелёной трясины, затягивающей всё глубже.

Напряжение достигло наивысшей точки. Натянутые, как струна, нервы мешали трезво мыслить, оградиться от ненужных переживаний и закончить, наконец-то, начатое. Тем более, что мальчишка был не прост, ларчик имел двойное дно, и там скрывались неприятные сюрпризы, и на самом дне поджидала зеленоглазая смерть.

Продолжение следует...

Глава 11

Вне времени...

Ариадна. 

Она особенно чувствовала опасность, тревога сжимала сердце, ком подкатывал к горлу. И в то же время в ней росла решимость защищать всеми фибрами души своё дитя, свою кровиночку. Она выдержит всё, только бы сын остался с нею, в ней, где без него было бы невыносимо пусто, и готова на всё, только бы её печальные прогнозы никогда не сбылись. Вспоминала его первые шаги, первые слова, детские проказы и… день его исчезновения.

Но сын, где бы он ни был, всё равно остался с ней, её сердце всегда открыто для него, спасительным маячком освещает ему путь домой, и этот огонёк никому не потушить. Она была уверена в этом до сегодняшнего дня...