Крючковатые пальцы забрали из рук Грома горстку рунических косточек Герды, и угольно-черные тонкие губы растянулись на дряблом лице в странной улыбке.
На извилистой ветви дерева, прорастающего прямо сквозь крышу хижины, всколыхнулся огромный лесной ворон и трижды громко гаркнул. В щелях под полом запищали мыши. Ухнул филин.
Старуха поднесла кулак к лицу и быстрым движением отправила кости в рот, начав перемалывать их своими зубами. Татуированная челюсть ходила из стороны в сторону, очерчивая круги, пока громкий хруст не сменился глухим постукиванием. На секунду старуха замерла, пристально глядя на Грома своими голубыми бельмами, затем сунула длинный ноготь в рот и вытащила оттуда руны, теперь уже собранные воедино тонкой бечевкой. В образе их что-то изменилось: ни цвет, ни форма — но знаки на тонких пластинах как будто заполыхали новой силой.
Старуха с надменным величием протянула новый амулет Грому, и тот не без брезгливости принял его.
— Говорила я Соколице не носить силу свою на видном месте, — последовал хриплый упрек. — Когда приведете ее в чувство, скажите ей залететь ко мне. Если, разумеется, вы собираетесь приводить ее в это самое чувство.
Гром с молчаливой грозностью смотрел на причудливо одетую колдунью.
— А ты? Что, пришел ноги лечить? Тяжело, когда сила в ногах, не правда ли, Гром? — Она разразилась надтреснутым хохотом и зашаркала мягкими туфлями к полыхающему жаром очагу. — Эх… где Гарон?
— В лесу.
— А-а, медведя кормит. Кто же такой могучий и страшный сумел с таким успехом побороться с великой троицей? Кто превратил в камень Соколицу? Подбил твою ногу и убежал от большого и страшного Гризли?
Колдунья стояла к Грому спиной, но, даже не глядя на выражение ее лица, он услышал издевательскую насмешку.
— Следи за своим длинным языком, Келайно.
Старуха оглянулась через плечо, звякнув металлическими украшениями на своей голове, и странно улыбнулась.
— Ты сюда не на своих двоих добрался, не так ли? Не стоит скалиться на ту, кто может вылечить твою рану. Сам же знаешь, что случится, если вдруг что-то пойдет не так? — глаза Келайно сузились, и тогда, выдержав паузу, она продолжила: — Так расскажи мне, что произошло?
— Мы… не сочли нужным быть бдительными. И ты нужна нам не только для того, чтобы получить исцеление.
Келайно задумчиво вздохнула и, дважды щелкнув языком, велела Грому сесть на табурет возле очага.
— Вы растрачиваете свои колдовские дары на разбойничьи махинации.
— Не думаю, что тебе есть дело до того, как мы «растрачиваем свои силы».
На призывной щелчок из подпола выползло маленькое неказистое существо с круглым телом, длинными костлявыми руками, свисающими до самого пола, и маленькими светящимися глазками. Ставя костяшки на половицы, оно проковыляло к очагу, обнюхало вытянутую вперед ногу Грома, и вдруг с прыжка впилось пастью в его колено. Гром прорычал сквозь стиснутые зубы и ухватился рукой за угол стоящего рядом стола, но после не издал ни единого звука, только по-бычьи глядя на Келайно.
— Конечно, ты прав, это не мое дело, — усмехнулась она и вытянула перед собой руку. Неказистое существо отлипло от кровоточащей раны и выплюнуло в раскрытую старушечью ладонь увесистый патрон, облитый вязкой слюной и остатками крови. Сжав пальцы, колдунья поднесла кулак к левому уху и прислушалась. — Судя по голосам, вы не справились с детишками.
— Чем безобиднее нам кажется враг, тем серьезнее нужно к нему относиться.
— «Умная мысля приходит опосля», — Келайно, прогнав от себя бедное существо, приблизилась к Грому и, вознеся руку над его раной, испустила холодный серый свет, пронизывающий лучевыми копьями. — Ну, как? Так лучше, не правда ли?
Гром поднялся на ноги, ощутив прилив нечеловеческой мощи.
— Ты никогда не подводишь.
— Полагаю, теперь ты хочешь поговорить о делах? Гарон забрался в звериную шкуру, и ты теперь за старшего, — Келайно отошла к буфету и, держась за полку, медленно опустилась на деревянный стул так, как будто бы испытывала невыносимые боли во всем теле.
— Нам нужно отыскать и поймать одного мальчишку. Это дело затянулось, мы уже довольно давно его преследуем, но ему каким-то образом удается ускользать от нас. Да, еще кое-что. Вероятно, сейчас он не один, а со своей подружкой. И с ней Гарон желал бы разобраться лично.
— Направить, разлучить и поймать. Дороговато получается. А девочка эта молодая? Мальчику этому она кем приходится? — старуха пытливо сощурила один глаз.
— Молодая. Думаю, они друзья.
— А Гарон чего с ней хочет сделать?
— А сама как думаешь? Убить он ее хочет. И, догадываюсь, так жестоко, как умеет.
Келайно ненадолго замолчала, положив локоть на рядом стоящий стол и отвернув голову к занавешенному окну, а затем проговорила:
— Значит, передай Гарону, следующее: я, конечно, помогу. Но только если он умерит свой пыл и предоставит мне ту девчонку. И пусть не терзает ее сильно, мне не хочется потом тратить все силы на штопку.
— Что, старая, подводит тебя это тело? — осклабился Гром, не упустив возможности уколоть Келайно.
— Давно уж. — Колдунья откинулась на спинку стула, сцепила окольцованные пальцы в замок и, выдержав паузу, заговорила: — Теперь слушай, что мы будем делать…
1.
Томас уложил последнюю выструганную половицу на лаги, взял из рядом стоящей коробочки гвоздь и сосредоточенно заколотил его в место крепления. То же самое он проделал с трех других углов, постукивая молотком по железным шляпкам с достаточной силой, но аккуратно, чтобы не повредить древесину. Отложив в сторону инструмент, он проверил прочность короткими нажатиями, и, поднявшись на ноги, потянулся всем телом. Отойдя в сторону, он окинул взглядом конюшенный проход и, оценивающе прищурившись, подбоченился. Половицы были уложены отлично, без зазоров и неровностей. Оставалось лишь покрасить — и работа будет закончена. Время близилось к вечеру — Томас надеялся, что несколько часов выкладки нового пола в конюшне окупятся ему неплохим жалованием.
Из денника выглянула мохнатая морда «в яблоко», и стоявший рядом Томас, немного отклонившись в сторону, с улыбкой потрепал любопытную лошадь по холке.
— Да, ты настоящая помощница.
Он забрал с пола инструменты и вышел на заснеженную улицу. Несколько часов назад закончился снегопад, погода стояла тихая и безветренная, а чистый загородный воздух дышал мягкой свежестью приближающейся зимы.
Томас шумно вздохнул, прикрыл глаза и, улыбнувшись, медленно выдохнул.
— Эй, малец! — позвал низкий мужской голос.
— Мистер Валерио, — откликнулся Томас и посмотрел на подошедшего бородатого мужчину солидных лет. — Я все починил.
Вскинув брови, Валерио заглянул внутрь конюшни и тут же одобрительно закачал головой:
— Хорошая работа, осталось только покрыть краской.
— Да, но я бы советовал дождаться весны. Или небольшого потепления. В конюшне, конечно, не так холодно, как на улице, но все-таки краска может пойти пузырями. — Томас заложил руки за спину и посмотрел на приоткрытые ворота конюшни. — Да и потом, придется выводить лошадей, чтобы они не надышались краской… я бы делал это в теплое время. Конечно, замена тех ужасных половиц ждать не могла, но вот покраска… подумайте.
— Ты у нас, я погляжу, много в этом смыслишь.
— Был неудачный опыт, — он пожал плечами и улыбнулся.
— Все бы работники в этом поместье были такими сообразительными. Думаю, ты прав. Покраска может и подождать. — Валерио задумчиво пригладил бороду, а затем посмотрел на Томаса и спросил: — Малец, напомни-ка, когда ты намереваешься покинуть Миллхолм?
— Надеялся, завтра утром. А что?
— Не мог бы ты сегодня еще ненадолго задержаться? Скоро должны вернуться хозяева поместья, нужно будет помочь им с вещами.
— Не знаю… — Томас почесал затылок, чувствуя, что и без лишней работы порядком устал, — моя подруга будет беспокоиться. И ворчать, полагаю, тоже… Я обещал, что приду к семи…
— Я тебе доплачу.
— Неужели в таком большом поместье некому донести вещи господ? Вы, например. Кучер?
— Ох… — Валерио тяжело вздохнул и виновато признался, — я надеялся уйти к приезду миссис Хадлей. С ними должна прибыть… племянница, да, племянница хозяйки, будь она неладна. А у нас с ней в прошлую встречу… мягко говоря, вышло недопонимание. В общем, не хочу я лишний раз нарываться. А люди… люди-то есть. Но если хозяйка узнает, что я оставил дом без присмотра и не назначил никого себе в помощники, меня могут погнать взашей. Понимаешь, о чем я?
— Да. Вы хотите, чтобы все шишки достались мне, — Томас нахмурился, чувствуя в странной отговорке подвох. — У меня плохой характер, мистер Валерио. И я не слишком хорошо умею общаться со всякими… господами.
— Я уверен, что сложностей у тебя не возникнет. Ты очень меня выручишь, если согласишься задержаться.
Томас посмотрел на смуглое лицо Валерио и тяжело вздохнул:
— Ладно.
— Отлично! Просто превосходно! — Валерио тут же хлопнул его по плечу. — Я знал, что на тебя можно положиться!
— Только, прежде чем вы сбежите от своих обязанностей, заплатите мне за работу.
— Разумеется, разумеется.
Воодушевленный Валерио скрылся за дверью флигеля, построенного недалеко от конюшни, и скоро, уже по-походному одетый, вернулся с тряпичной мошной.
— Держи, — он вложил ее в ладонь Томаса.
— Вы настолько не хотите встречаться с племянницей хозяйки? — Бишоп подозрительно нахмурился, глядя на Валерио, который сумел собраться за считанные мгновения. — Такая спешка…
— Спокойного вечера, малец, — тот будто не услышал вопроса и, прежде чем взять коня и ухать, добавил, — благодарю за работу, рукастый ты парень!
Томас, стоя у ворот конюшни, проводил Валерио напряженным взглядом и уселся на деревянные перекладины манежного ограждения в ожидании приезда хозяев.
Опыт подсказывал, что вся эта история с племянницей — всего лишь предлог для того, чтобы сбежать из поместья и ловко перекинуть ответственность за какую-то проблему на чужие плечи.
Вздохнув, Томас осмотрел задумчивым взглядом большую территорию перед домом: припорошенный снегом каменный фонтан в виде трех чаш с круглым бассейном, помпезный фасад из белого камня — мертвое великолепие, пробуждающее внутри болезненные воспоминания. Он привык убеждать себя, что прошлое больше не тяготит его, но каждый раз, когда приходилось думать о «старом доме», внутри тянуло от досады.
Вдруг разозлившись на собственные мысли, Томас быстро отогнал их от себя и решительно начал думать о другом. Нужно было столько всего решить перед отъездом.
Седьмая зима без крыши над головой. Седьмая зима свободы. Седьмая зима скитаний.
Седьмая зима.
Мог ли тот десятилетний мальчик, каким Томас когда-то был, предположить, что столько лет будет странствовать в поисках бесцельного «ничто», быть «везде», но при этом растворяться в «нигде»?
«А что дальше?», — сорвался с его губ вопрос.
Неожиданно раздался глухой стук копыт и грохот экипажных колес, не давший Томасу погрузиться в экзистенциальную печаль слишком глубоко. Он сразу соскочил с ограждения и по расчищенной дорожке направился к главным воротам — приближение хозяев быстро вернуло в реальность, однако в груди поневоле затаилась ноющая горечь безответного вопроса.
Томас старался больше не размышлять об этом, вцепившись в старое ощущение, которое водило его по миру все эти годы, железной хваткой. Ничего не поменялось. Все так же, как и было всегда.
Крытый черный экипаж остановился у парадного входа, а следом за ним — двое силачей, сидевших верхом. С двух сторон они с трудом пытались удержать привязанного высокого жеребца, фыркающего и бьющего о землю копытами. Янтарные глаза коня горели, как тлеющие угли, смоляная шерсть лоснилась, а густая вьющаяся грива волнами всколыхивалась от каждой новой попытки высвободиться из пут.
Заметив, что веревки перетирают храп и шею, Томас сразу устремился к лошади, забыв про хозяйский экипаж.
— Держать за недоуздок надо! — он ухватился одной рукой за гриву, а второй попытался развязать узлы.
— Эй! Не твое дело! Этот конь бешеный! — вмешался один из наездников. — Не вздумай развязывать!
Томас уворачивался от еще более яростных выпадов коня, не слушая испуганные возгласы коневодов, и пытался освободить его, однако узлы оказались настолько крепкими, что развязать их было невозможно. Тогда Бишоп крепко ухватился за недоуздок, вытащил из ботинка нож и с трудом перерезал джутовую веревку.
Ощутивший свободу смоляной жеребец, отпугивая от себя затревожившихся лошадей коневодов, взбрыкнул задними ногами, топнул передними, попытавшись встать на свечу, но крепко стоявший на ногах Томас удержал его и сразу принялся успокаивать. Не сильно придавив руку к затылку, плавным движением он опустился на холку и принялся поглаживать ее ладонью.
— Тише, тише, мальчик… вот так… злые люди сделали больно, да? Все хорошо… — Томас улыбнулся и на его щеках заиграли ямочки.
Конь фыркал и топтался на месте, но уже не пытался вырваться или ударить, и спокойно стоял рядом с Томасом, как будто чувствуя родственную душу.
— Надо же, наши лучшие коноводы не смогли с ним совладать, — раздался за спиной низкий женский голос, который заставил Томаса обернуться.
Рядом с экипажем, о котором он совершенно забыл, стояли трое: низкого роста женщина в расшитом меховом пальто и шляпе с перьями, девочка лет пятнадцати с надменным взглядом и бледный тощий юноша в черном пальто.
«Хозяйка с детьми», — подумал Томас и, не раздумывая, хмуро ответил:
— Ну, вы бы еще за зубы его привязали. Мозгов у ваших «лучших коневодов» нет.
— Нескромно, — с высокомерной сдержанностью прокомментировала недовольный выпад Томаса дама в шляпе с перьями, миссис Хадлей. — А ты кто? И где Валерио?
— А… — он вдруг вспомнил о просьбе, за которую ему доплатили. — Я Томас Бишоп. Мистер Валерио нанял меня для некоторой работы в вашем поместье… мэм. И попросил остаться, чтобы помочь вам… с вещами. А сам он ушел минут двадцать назад.
— Ушел? Хм. Что ж. В таком случае, Торен Бишоп…
— Я Томас.
— …оставь коня и занеси в дом наши вещи, как тебе и было велено. А затем займешься работой, которую должен был сделать Валерио.
— Что?
— Этот конь — подарок моей Жозефине.
Томас перевел взгляд на надменную девицу, выражение лица которой казалось ему неприятно знакомым.
— Тебе нужно будет привести его в порядок, — продолжила хозяйка поместья, — и приучить его к седлу.
— Что?! Нет! Я не обязан это делать, мне за это никто не заплатил! И вообще, заездка лошади, особенно с таким ужасным характером — это долгий процесс, которой может занять месяцы! Это не делается за один вечер!
— Вещи, Торен Бишоп. А потом конь.
Женщина в шляпе развернулась и, подобрав юбки пышного платья, направилась к поместью, тем самым дав понять, что разговор окончен.
— И будь осторожнее с красным чемоданом, — добавила девочка, — там мои платья. В одном их кружеве денег больше, чем ты видел за всю свою жизнь.
Лицо Томаса перекосило от отвращения, и он едва заставил себя удержаться от комментария.
Оставив жеребца коневодам, он перетащил тяжелые чемоданы, несессеры и сундуки в дом и, прежде чем уйти, отыскал взглядом в роскошном холле напольные часы. Половина восьмого.
«Ты, должно быть, уже начала волноваться», — подумал Томас о Василисе, и быстро вышел на улицу.
Он намеревался отправиться домой и не связываться с работой, за которую не получит ни гроша, однако, когда услышал тяжелые удары копыт и громкое ржание из конюшни, понял, что все-таки должен задержаться.
Тяжело вдохнув и упрекнув себя в мягкосердечности, он отправился к несчастному жеребцу, обреченному скакать под седлом избалованной девчонки. Томас забрал из кладовки щетку, скребок, копытный крюк, взял из «сбруйной» хлыст и корду, и, зайдя в денник, поздоровался. Он чувствовал себя спокойно, несмотря на то что конь очевидно нервничал.
— Это снова я. Ну, не буйствуй. Я тебя просто почешу и накормлю.
Томас мягко провел рукой по шее коня и предложил ему кусочек сахара, который вытащил из кармана.
— Держи. Только не зубами, мне пальцы еще нужны.
Конь осторожно приблизился носом к ладони и недоверчиво забрал угощение.
— Ну, как? — Томас принялся осторожно чистить смоляную шесть, время от времени успокаивая его поглаживаниями и разговорами. — Вообще-то, этот кусочек предназначался для Ричарда, но, думаю, он бы тоже с тобой поделился. Теперь понятно, почему Валерио так спешил. Он не хотел иметь с тобой дело, да? Ты ему не по зубам, это точно. Знаю, тебе здесь тесно. Ты тоже любишь свободу. Но я тебе ничем не могу помочь, дружище. Придется терпеть избалованную девчонку.
Томас заглянул в янтарные глаза своего молчаливого собеседника и задержался в их блеске, как будто хотел что-то понять. Услышать его мысли на счет необходимости жить в неволе.
— Ну, может так даже лучше, как думаешь? — он отвернулся и прочесал черную спину. — Все понятно. Никакой неизвестности. Всегда есть еда, крыша над головой, теплое место. Конечно, может ты считаешь иначе. Я сам еще не разобрался, как лучше, представляешь? А я знаю, о чем говорю, не сомневайся.
Он предложил коню еще один кусочек сахара в благодарность за то, что тот стоял смирно и не пытался помешать, а затем начал вычесывать гриву.
— Ну, по крайней мере, ты знаешь, что ты — конь, а не тигр или осел… а я вот так и не понял, кто я, — Томас отложил инструменты, — сейчас постой спокойно, не хочу тебя привязывать. Я просто посмотрю твои копыта и все.
Он попытался взять одну ногу, однако жеребец сразу же засуетился и начал ходить по кругу, не давая себя поймать.
— Да это не больно! Остановись, ну, что за упрямое животное! Эй! — Томас схватил его за гриву, и конь забил передними ногами, уже готовясь к прыжкам и «свечкам». — Ты думаешь, я с тобой шутки шучу!? Значит так!?
Он ногой толкнул дверь денника, ухватился за недоуздок, вывел коня и, за секунду до того, как тот рванул вперед, запрыгнул с земли на черную спину. Жеребец пронесся по конюшенному проходу, и Томас едва успел пригнуться, чтобы не расшибиться лбом о стропило.
Пока вороная бестия носилась по двору, отбивая всеми четырьмя ногами, прыгая, изгибаясь и хвалясь своими сильными мышцами, он балансировал без седла и держался железной хваткой за гриву, только поворотом своего корпуса показывая направление — иного средства управления в виде уздечки или хотя бы кордео в руках не было. Томас прекрасно держался верхом, и даже такого неуправляемого коня чувствовал достаточно хорошо, чтобы не дать ему себя высадить. Впрочем, тот, пожалуй, и не имел твердого намерения избавиться от всадника…
Томас был настолько вовлечен в беснования жеребца, что не заметил, как из поместья вышли Жозефина и ее брат. Завершая очередной круг, он вдруг поднял голову, развернул плечи, прижал шенкель, и через мгновение конь, оттолкнувшись от земли, невероятно высоким прыжком перемахнул через растущую вдоль подъездной дорожки припорошенную снегом стену кустарников. На мгновение почва ушла из-под ног, ухнувшее сердце замерло, чувствуя краткий импульс ноющей боли, по мышцам пронесся электрический разряд и исчезла опора. Изгиб и приземление оказались настолько жесткими, что Томас едва не вылетел через холку и, чудом сумев удержать равновесие, опустился на спину лошади.
И через несколько секунд конь постепенно перешел на ровный галоп, давая своему всаднику, наконец, выдохнуть.
— Отлично! Ровно, давай ровнее, хватит уже играться! — Томас улыбнулся и, когда понял, что жеребец больше не «исполняет», отпустил гриву и расправил руки. — Молодец! Хорошо!
Теперь они оба красиво кружили по освещенному фонарями двору, как будто бы давно были знакомы.
— Что, еще один прыжок осилим?! — Томас направил жеребца к ограждению манежа и, снова взявшись за гриву, совершил второй, уже запланированный и не менее грациозный прыжок. Совершив по манежу по три круга в каждую сторону, Бишоп перевел коня в рысь, затем на энергичный шаг, а после — и вовсе остановил.
Оказавшись на земле, он прицепил корду к недоуздку.
— Да уж, дружище, характер у тебя — не сахар, хотя сахар ты, кажется, любишь. Вообще-то, с таких пируэтов нам не стоило начинать, — он усмехнулся левым уголком губ, — неплохо было бы побегать на корде. Но, эта задачка уже ляжет на плечи Валерио.
— Думаю, мы поручим тебе заниматься этим конем, — неожиданно со спины раздался юношеский хриплый голос, заставивший Томаса обернуться. Хадлей стоял у манежного ограждения со своей сестрой. — Ты великолепно сидишь верхом. Для простолюдина. Где ты учился?
— Там же, где тебя должны были научить хорошим манерам, — Томас нахмурился и сразу же повел коня обратно в конюшню.
Поставив его в денник, он принес ведро воды и сено, старательно игнорируя молчаливое присутствие хозяйских отпрысков. Они оба наблюдали за его работой, а когда Томас закончил и, закрыв дверь денника, хотел, наконец, пойти домой, Хадлей снова его остановил:
— Твой рабочий день будет начинаться в восемь утра и заканчиваться в семь. Этот конь — на твоей ответственности. Отчитываться о результатах будешь в субботу каждой недели. В воскресенье можешь брать выходной.
— Да, я хочу, чтобы Маркиз был готов к выездке как можно скорее, — Жозефина заложила руки за спину и посмотрела в глаза потрясенному Томасу. — Как тебя там… Торен.
— Во-первых, я Томас. А, во-вторых, если бы я был на месте этого несчастного коня, вынужденного жить с кличкой Маркиз, то высаживал бы тебя из седла в какую-нибудь глубокую лужу каждый раз, когда представится возможность.
— Следи за своим языком, мальчишка. — Презрительно осадил Хадлей.
— А ты следи за своим, — Томас решительно шагнул в его сторону, расправляя плечи. — Сомнительное везение родиться в богатенькой семейке не дает ни тебе, ни твоей сестричке никакого права распоряжаться другими людьми, еще и таким нахрапом. Плохая идея разговаривать с незнакомым человеком так, как будто его жизнь заведомо принадлежит тебе. Ты считаешь себя королем мира, но, если вдруг все нянечки и слуги исчезнут из вашей роскошной жизни, то ты даже шнурки себе сам завязать не сможешь.
— Отойди от меня на шаг назад, — скривился Хадлей, чувствуя неприятный напор Томаса. — Я сделаю вид, что не слышал этого и, на первый раз, даже не стану вычитать из твоего жалования компенсацию за хамство.
Бишоп замолчал, однако не потому что, не мог подобрать слов для ответа, а потому, что понял, что доказывать что-то бессмысленно. Несколько секунд он смотрел в его надменно-накрахмаленное лицо и ловил себя на мысли, что видит в этом обремененном богатством и властью выражении своего отца.
— Ты не уловил мой посыл, — произнес Томас, стараясь сохранять хладнокровие и не поддаваться лезущему изнутри желанию начать конфликт, — я не собираюсь здесь работать. Завтра меня уже не будет в Миллхолме.
Жозефина сразу всполошилась и с каким-то странным осуждением посмотрела на брата, как будто это он отвечал за действия Томаса.
— Я не ослышался?
— Нет, ты не ослышался. Теперь, можно я пройду? Я и так задержался, — Бишоп обошел его и, забрав свою сумку, вышел из конюшни.
Он начинал злиться из-за всего произошедшего, а мысли о том, что это задержало его на целых два с лишним часа только подогревали эту злость. До Миллхолма от поместья Хадлей нужно было добираться через хвойную рощу, а затем вдоль луга по проселочной дороге, и путь предстоял неблизкий — пешком еще не меньше часа. В лучшем случае он появится дома к десяти и то, если поторопится.
Ступив за ворота, Томас зажег керосиновую лампу, зацепил ее за ремень сумки и, решив сократить путь, свернул с дороги. Тонкий настил блестящего снега отражал свет ночного неба и немного освещал прорехи между высоких деревьев. Вокруг стояла тишина, скрипящая замерзшими ветвями хвои; к ночи заметно похолодало, и вскоре вновь пошел тихий снег, как будто не желающий нарушать клубящееся во тьме рощи безмолвие.
На секунду остановившись, Томас отряхнул кудрявые волосы и надел серую твидовую кепку, которую хранил в сумке. Он хотел сразу продолжить путь, однако, увидев вдалеке странный силуэт, искаженный мраком, инстинктивно замер. Невысокого роста человеческая фигура неподвижно стояла среди деревьев и смотрела прямо на него.
От страха у Томаса заныло в груди, но он продолжал стоять на месте в попытке рассмотреть того, кто находился впереди. Человек. Коренастый, низкий.
— Эй! — решился позвать он, не двигаясь. — Вы заблудились?!
Фигура сразу же зашевелилась и, тяжеловесно развернувшись, исчезла во тьме морозной ночи.
Томас озадаченно нахмурился, но следовать за пугающей тенью не стал. Он быстрым шагом пересек рощу, а затем на попавшейся по дороге повозке, следующей вдоль луга, добрался до Миллхолма.
Городок стоял в овраге у подножия высоких гор и спускался к фарватеру реки. Природа, окружавшая его, была поистине великолепной — весной и летом здесь витал жаркий аромат цветов, а зимой блестели заснеженные вершины и прозрачные льды.
Томас сошел на въезде в город, но, прежде чем отправиться домой, заглянул на вокзал, где купил у недовольной кассирши два билета на завтрашний поезд. Спрятав их во внутренний карман куртки, он посмотрел на большие городские часы, равнодушно показывающие половину одиннадцатого, и двинулся по пустынной улице, освещенной рыжими ореолами газовых фонарей.
Уже на подходе к дому он почувствовал сильную усталость и голод, и надеялся, что Василиса не станет сильно ворчать на его опоздание.
Открыв дверь небольшого домика с черепичной крышей и переступив через порог, Томас кинул сумку у входа и начал расстегивать куртку. Василиса была дома — он понял это по зажженному всюду свету, запаху готовой еды и звону посуды, доносящемуся из кухни. Снимая верхнюю одежду, он вдруг уловил некое чувство, родившееся в груди и которое ранее было ему незнакомо — странное тепло, огонек, источающий спокойствие, близкое к безмятежности. Он подумал о том, что иметь такое место, куда можно вернуться после трудного дня и где тебя непременно кто-то ждет — невероятная роскошь.
— Том? — раздался обеспокоенный голос Василисы.
— Да, я знаю, что я опоздал, я… — начал оправдываться Томас, однако, только подняв глаза, растерянно замолчал. Его подруга стояла в дверях кухни, держа на руках маленькую девочку в белом кружевном чепце и платьице, и совсем беззлобно смотрела на замершего у порога Томаса. Открывшаяся картина как будто покачнула землю, и он на несколько секунд забыл все слова — в этом было что-то невообразимо волнующее и искреннее, что-то недостижимое, но такое прекрасное, что к горлу подступили слезы.
— Это Лиззи, — увидев выражение лица друга, сразу с улыбкой объяснила Василиса и поправила девочку на своих руках, — миссис Перри заходила, попросила присмотреть за внучкой.
— А… понятно…
— Томас, что с тобой? — улыбка сошла с ее лица. Она подошла ближе, обеспокоенно глядя в серые глаза Томаса. — У тебя такое лицо… еще ты так задержался. Что-то случилось?
— Нет, просто… просто я чертовски устал, — он перевел взгляд на розовое личико маленькой девочки, хватающей пухлыми ручками волосы Василисы.
— Я приготовила ужин.
— Спасибо… я правда ужасно голоден, но сначала желаю горячую ванну!.. — он неловко заулыбался и переставил сумку к резной тумбочке. — Когда придет миссис Перри?
— Обещала к одиннадцати.
— А где Ричард?
— Он уже отдыхает. Сегодня ему пришлось быть нянькой, Лиззи от него никак отлипнуть не могла, — Василиса деликатно вытащила свою косичку из хватки Лиззи. — Иди. Я сама еще не все дела закончила.
Томас коротко кивнул и, уйдя наверх, как следует вымылся, надеясь немного успокоить голову и разыгравшиеся внутри странные чувства, однако, чем сильнее он пытался думать о делах, тем навязчивее становились мысли о собственных волнениях. Увидев Василису с ребенком на руках, память вытащила из глубины сознания образ, некогда показанный ему Сестрицами из лесной деревни.
Натянув брюки и белую исподнюю рубашку, он вернулся в полутемную комнату и пальцами зачесал мокрые волосы к затылку. Растерянный взгляд робко скользнул по оставленному на спинке кресла старому пиджаку. Ничего особенного: твидовый пиджак, переживший не одну штопку и годы странствий; три кармана, две пуговицы, одна заплатка и одна маленькая тайна. Несколько секунд Томас смотрел на него, чувствуя ужасающий стыд за собственные сомнения.
«Почему я вообще допускаю мысли об этом?..», — осуждающе спросил внутренний голос.
«По той же причине, по которой ты не избавился от флакона», — последовал неприятный ответ.
Напряженно вздохнув, Томас приблизился к пиджаку, как к самому непредсказуемому врагу, и вытащил из внутреннего кармана продолговатый флакон из темного стекла, а затем долго и неотрывно смотрел на него. Из глубин памяти один за другим всплывали все его ссоры с Василисой, большие и не слишком, все разногласия и недомолвки — от самой первой, когда он попытался от нее избавиться, до последней, разлучившей их. Мог ли он тогда, полгода назад, подумать, что расставание с ней дастся ему настолько болезненно? А в этом флаконе хранился залог того, что она никогда и никуда больше не сможет от него уйти. Томас подумал, что правильнее было бы выбросить его куда-нибудь и забыть, даже вообразил себе, как бы можно было это осуществить, например, утопить в реке или разбить, но при мысли об этом сразу стало как-то не по себе, и он вернул флакон обратно во внутренний карман пиджака.
Он обязательно избавится от него.
Позже. Не сейчас.
Неожиданно в дверь раздался стук и на пороге появилась Василиса. Томас тут же обернулся.
— Том? Миссис Перри пришла.
— А, да. Я сейчас спущусь.
Василиса несколько секунд обеспокоенно смотрела на него, после чего осторожно прошла в комнату и, тихо прикрыв за собой дверь, подошла ближе.
— Я чувствую, что что-то случилось.
— Нет, ничего, правда. Не волнуйся. Пойдем, — он коротко улыбнулся и, надев серую рубашку, быстро спустился вниз в надежде избежать разговора «по душам».
Миссис Перри, одетая в черное теплое платье с воротником-стойкой, сидела на табурете у порога, укутывая Лиззи в курточку и шарф.
— Давайте я вам помогу, — заговорила спустившаяся следом Василиса.
— О, было бы чудесно. А, мистер Бишоп, — деловито, но без надменности начала миссис Перри, вставая с табурета и передавая свою внучку Василисе, — добрый вечер. Мисс Бланш сказала, что вы весь день работали у Хадлеев.
— Добрый вечер, мэм. Да, так и есть… пришлось задержаться, дел было много… — Томас посмотрел на покрасневшую до кончиков ушей Василису, сдерживая улыбку. — Сколько я должен вам за аренду?
— Тридцать два серебряных, благодарю, что спросили сами. Когда вы уезжаете?
— Завтра, мэм, — он расплатился с миссис Перри. — Я оставлю ключ под цветочным горшком завтра.
— Было бы очень любезно с вашей стороны. В таком случае, желаю вам счастливого пути. Доброй ночи, — она присела в легком реверансе и, попрощавшись, вышла с Лиззи на руках на улицу.
— Мисс Бланш?! — как только дверь за миссис Перри закрылась с улыбкой воскликнул Томас, глядя на подругу.
— Нет! Забудь! Ты не слышал! — Василиса метнулась к нему и слегка толкнула в плечо.
— У тебя все-таки есть фамилия! — Томас отпрянул от нее в сторону, широко улыбаясь. — Мисс Бланш!
— Нету! Забудь немедленно! — она с неловкой улыбкой потянулась к нему и зажала ладонью рот. — Т-сс! Все! Ты ничего не слышал!
— Да что такого? Нормальная фамилия! — проговорил в мягкую руку Томас, складывая брови домиком, и Василиса вдруг залилась переливчатым хохотом. Таким искренним и звонким, что на душе стало невообразимо легко и тепло всего за несколько мгновений.
Она уткнулась лбом в его грудь, пытаясь смеяться тише, чтобы не разбудить соседей и Ричарда, но от этого становилось только смешнее. Томас обхватил Василису руками и, подхватывая ее веселое настроение, немного прижал к себе. Его ладони ощущали радостные содрогания худенькой спины, и голос подруги резонировал во всем теле разом.
— Вот смешинка тебе попала!.. — Томас смеялся вместе с ней.
Василиса подняла раскрасневшееся лицо и, широко улыбаясь, посмотрела на него. Они не так часто обнимались и обыкновенно происходило это в качестве дружеской поддержки, но сейчас между ними возникло странное смятение — смех потихоньку смолк, оставляя легкий флер приятного смущения. Томас неловко держал Василису за талию, осязая пальцами тонкий лен платья и неотрывно глядя в ее светло-синие глаза. Возникшая после дружного смеха тишина показалась невообразимо глубокой и уютной — в ней слышались глухие звуки, проникающие с улицы, мерное тиканье часов с кукушкой, тихий треск дров в камине. Василиса, с замиранием сердца смотря в темные глаза Томаса, осторожно положила руки на его плечи и как будто немного подалась вперед, но вдруг робко отпрянула на шаг назад, словно почувствовала, что вот-вот произойдет что-то, что она не сможет контролировать.
Томас тут же неловко кашлянул и отвел взгляд в сторону.
— Ужин? — спросила Василиса, сводя руки перед собой.
— Ага…
Они ушли в кухню. Томас опустился на стул возле окна рядом с прямоугольным столом и посмотрел на ровную спину своей подруги. Он был уверен, что обсуждать возникшее в коридоре «недоразумение» они не станут — пожалуй, лучше сделать вид, что ничего не произошло.
— Так почему ты задержался? Я беспокоилась, — Василиса поставила на стол тарелку с овощным рагу и, закрыв дверь с маленьким застекленным окошком, села рядом, все еще чувствуя некоторое смущение.
— Спасибо. Чтобы я еще раз связался с аристократами — никогда. Без подробностей — на меня ловко перебросили чужие обязанности.
В маленькой уютной кухне горели лишь одна свеча на столе и керосиновая лампа, подвешенная за крюк у входа.
— И какой у тебя план?
— План… уйти подальше от преследователей и пережить очередную зиму. Я, к слову, купил нам билеты на поезд.
— На поезд?
— Угу. Доберемся до Южных гор, там сойдем и пойдем по тракту. Я еще не бывал в той местности, но слышал, что там более мягкий климат, и зима не такая суровая, как в этих краях.
— Как скажешь. Я в этом не смыслю, — она пожала плечами. — Я сегодня отправила письмо в Ликпуль… думаю, бабушка меня поймет.
— Это хорошо. По крайней мере, она не будет волноваться.
— Томас.
Он поднял на нее взгляд, вопросительно вскидывая брови.
— Почему та троица тебя преследует? Вернее, не то, чтобы я не знаю… они говорили, что их нанял твой отец. Что между вами произошло?
— Я не хочу об этом говорить.
— Ты мне не доверяешь?
— Не то, чтобы я тебе не доверяю… просто не хочу. У меня нет семьи — все, на этом точка.
— Если бы это было так, то твои родители не стали бы тебя искать, — Василиса пристально смотрела на Томаса, совершенно не желая на него давить.
— Слушай. Эту «троицу», вероятно, наняла моя сестра, а для чего — я понятия не имею. Зачем она решила вспомнить о моем существовании спустя семь лет, известно только ей, а мой отец об этом может даже не знать и… все очень, очень сложно. Но дело точно не в проснувшейся сестринской любви и желании восстановить семейную связь. Я уже очень давно не имею никакого отношения к своим кровным родственникам.
— Прости…
— Нет, нет… — Томас вздохнул. — Просто… давай не будем об этом говорить, ладно?
На несколько минут между ними воцарилось молчание. Василиса только положила свою ладонь на его руку в знак понимания.
— О доверии… — спустя некоторое время неопределенно заговорил Томас, глядя на изящные пальцы подруги. — В тот день, когда мы познакомились я и подумать не мог, что смогу довериться тебе настолько, насколько доверяю сейчас. Не думай, что я закрываюсь, это не так. Знаешь, я… я не говорил этого никогда, но… я правда счастлив, что встретил тебя. Еще полгода назад я не знал, как от тебя поскорее отвязаться, а теперь…
Василиса молча слушала, чувствуя, как тяжело ему даются эти слова.
— Когда Марк перехватил меня и сказал, что ты в опасности, я думал, что с ума сойду. И я… я рад, что ты со мной, — он посмотрел ей в глаза, — хотя и не слишком понимаю, почему ты снова выбрала это.
Томас поднялся со стула и принялся приводить кухню в порядок.
— Потому что у тебя есть то, чего нет у меня, — спокойно ответила Василиса, однако вдруг почувствовав подступившие к горлу слезы. Томас обернулся, ожидая пояснений.
— Мне всегда казалось, что ты считаешь себя абсолютно совершенной. Разве это не так?
— «Совершенной». Хм… Я никто, Том. Я строю из себя что-то важное, но на самом деле оказывается, что я — никто. У меня нет образования, я сбежала, так и не получив его. Хотя могла бы перетерпеть и стать этим самым «кем-то». Может быть, пойти работать в школу или гувернанткой. Или удачно выйти замуж и при этом всю жизнь быть несчастной. Я делаю вид, что все понимаю, что я такая… всезнайка, — глаза Василисы заблестели, но она продолжала смотреть на Томаса, — и я пытаюсь контролировать тебя только потому, что не способна в полной мере контролировать себя. Я упрекаю, говорю тебе, что нужно делать так и никак иначе только потому, что я считаю это верным. Мне кажется, что так, через тебя, я становлюсь более значимой, но на деле… я просто боюсь быть никем. И это… поэтому я испугалась и осталась в Ликпуле. Потому что так надо. Потому что знакомо и привычно. Нужно получить хорошее образование, выйти замуж к шестнадцати годам, а к семнадцати уже иметь детей. И это необходимость, которая накладывается на тебя с самого рождения, и которая лишает тебя выбора. Все вокруг говорят «как нужно». Но никто не говорит «как хочешь», — Василиса вытерла ладонью сбежавшие по щекам слезы. — И я ужасно тебе завидую, Томас. Потому что тебе хватает мужества противостоять всему миру и идти туда, куда хочется. И быть свободным. А я цепляюсь за тебя в этом ощущении свободы, потому что сама никогда бы не решилась жить так, как живешь ты.
— Ну… у свободы на самом деле гораздо больше запретов, чем ты думаешь… — Томас причесал к затылку еще влажные волосы и, подойдя к Василисе, опустился перед ней на корточки. — И потом… я ведь рядом. Думаю, что моего мужества вполне хватит для нас двоих. А! Еще есть Ричард.
Василиса всхлипнула и, сложив руки на коленях, улыбнулась.
— Ричард вне конкуренции.
— И вообще, выбрось из головы эти глупости про «необходимость быть кем-то». Профессия, образование, положение в обществе или, еще хуже, признание этим обществом, не определяют тебя как хорошего человека, и иногда даже наоборот. Наряжает тебя в такие роли и образы поведения, мысли, которые тебе совершенно чужды. И ты из «себя» превращаешься в трафаретный рисунок, созданный общественными ожиданиями и целями. Ты это ты. И оставалась бы собой даже если бы в материальном отношении ничего не имела.
Томас говорил об этом свободно и убедительно, и сам чувствовал, что понимает Василису, как никто, однако признаться ей в том, что терзается тем же — не мог.
— Я и подумать не могла, что вы такой философ, мистер Бишоп, — Василиса чуть склонила голову набок, с улыбкой глядя в лицо друга.
— Это называется «пустословные размышления на философские темы», мисс Бланш, — Томас пафосно поднял указательный палец вверх, стараясь развеселить Василису.
— Ну, нет, Томас! Уж лучше «твое высочество».
— Ха-ха! Пойдем, твое высочество, уже поздно, — улыбаясь, он поднялся и распрямил спину.
— Еще нужно прибраться…
— Я все сделаю. Ты приготовила самый прекрасный ужин, а я в рабской покорности, склоняясь перед вашим божественным талантом, приведу это место в порядок.
Василиса хихикнула и легонько толкнула Томаса в плечо.
— Доброй ночи, — она сняла льняной фартук и повестила его на кованый крючок.
— Доброй ночи.
— И, Том… спасибо за поддержку. Это очень важно для меня.
Томас ласково улыбнулся и коротко кивнул в знак понимания. Василиса ушла наверх, а он остался неспешно наводить порядок в кухне.
Наутро они собрались и, оставив прекрасный дом миссис Перри, уже к одиннадцати часам стояли на перроне. Погода с утра держалась морозная и солнечная; отовсюду доносился оживленный гомон, изредка прерываемый короткими свистками; по платформе расхаживали одетые в красивые зеленые мундиры кондукторы, следом за дамами тянулись носильщики с тугими чемоданами и саквояжами.
Василиса стояла рядом с Томасом, прикрыв глаза и подставляя лицо под лучи яркого солнца.
— Погода, м-м-м!
— Угу.
Она приоткрыла один глаз и повернула голову.
— Что с тобой?
Томас, нахмурив брови, смотрел вперед.
— У меня… какое-то странное волнение. Плохое предчувствие.
— Предчувствие? — из кармана куртки выглянула голова Ричарда.
По земле прошла волна легкой вибрации, издалека раздался громогласный раскатистый гудок, и через несколько минут у перрона, грохоча и скрипя колесами, остановился блестящий паровой локомотив.
— Ваши билеты, пожалуйста, — вышедший из последнего вагона кондуктор поправил козырек фуражки и вежливо улыбнулся.
Томас вытащил из внутреннего кармана два билета из плотной бумаги и отдал их на проверку.
— Все в порядке, сэр! Доброго пути!
Томас зашел в вагон первым и, сразу обернувшись, подал руку Василисе.
— Там было только два билета, — деликатно подметил Ричард, когда они разместились на не слишком удобных скамейках у окна.
— Да, Ричард, ты поедешь «зайцем», — Томас снял ружье и, поставив его рядом, опустился напротив Василисы.
— Я мышь. А не заяц. Эх…
— Ты сказал о предчувствии, — встревоженно напомнила она.
— Да… сегодня с самого утра душа не на месте.
— Каждый раз после твоей фразы «у меня плохое предчувствие», с нами случаются неприятности.
— Это меня и тревожит… — он выглянул в окно на затянутый дымом перрон, а затем снова посмотрел на Василису.
— Уверена, все будет хорошо, — она ласково улыбнулась и, слегка наклонившись вперед, накрыла своей ладонью его холодную руку.
— Случайное событие, произошедшее более двух раз, это уже закономерность.
— Будем надеяться, что на этот раз ты ошибаешься, — Ричард выскользнул из кармана куртки Томаса и перебрался к Василисе.
Через десять минут вагон качнулся и локомотив лениво двинулся вперед. Невысокие домики и узкие улочки Миллхолма постепенно сменились заснеженными пейзажами лугов и лесов, пастбища — пустынными равнинами, и последняя ферма в пригороде вскоре осталась позади.
— Надо же, мы в вагоне одни, — заметил Ричард, вскарабкавшись на плечо Василисы.
— Это довольно странно… — Томас огляделся. Вагон и впрямь пустовал.
— Может быть, это связано с тем, что он последний? — Василиса смотрела в окно, наблюдая за освещенной золотистыми лучами солнца природой. — Смотри, там вдалеке озеро!
Томас обернулся — среди неплотно растущих деревьев за далеким оврагом мелькала не покрывшаяся льдом водная гладь озера. Извилистые берега вытягивались в небольшой полумесяц и терялись в лесной чаще.
— Красиво… — он на секунду задумался, а затем решительно произнес: — я сейчас вернусь. — Он встал и, обойдя скамейку, ушел в тамбур.
— Что с ним? — забеспокоилась Василиса и хотела было пойти за ним, однако Ричард ее остановил.
— Пусть он подышит.
— Я сказала что-то не то?
— Томас не слишком любит зиму. Думаю, он немного волнуется, — мышь прыгнул в ладони девочки.
— Он со вчерашнего вечера такой. Растерянный…
— Полагаешь, причина в чем-то еще?
— Не знаю. Он не говорил. Ричард… можно тебя спросить? Что не так с его семьей? Он ничего мне не говорит, а наши проблемы из-за этой троицы связаны с его родителями и… я хотела бы знать.
— Я хотел бы рассказать, но, боюсь, он не оценит моей честности, —Ричард поправил маленькую твидовую кепочку, — не принимай его нежелание рассказывать о родителях за недоверие. Дело не в тебе. А в самой теме, пожалуй. Томас даже со мной не любит об этом говорить, хотя я видел его «дом» своими собственными глазами, помню и все его слезы, и все его секреты, и обиды, и многое другое… «Штормовое» наложило на него определенный отпечаток.
— Какой же должна быть семья, чтобы Томас так ее ненавидел?
— Жестокость… никогда не приводила ни к чему хорошему. Я хотел бы рассказать. Но, думаю, Томас поделится с тобой сам, когда будет готов. Он убеждает себя, что давно всех простил и отпустил, но он обманывается. К сожалению.
— Я понимаю. Просто… просто… — Василиса не знала, как озвучить свою мысль.
— Тебе хочется быть ближе, я прав? К несчастью, моя девочка, он бывает нечестен даже со мной. Хотя, я мышь. А не человек. Но, казалось бы, довериться мыши проще.
— Почему так?
— Страх, моя девочка. Много страхов. В том числе, страх быть отвергнутым. Ему с тобой непросто, — усы Ричарда дрогнули от легкой полуулыбки, — ты девочка. Еще и красивая.
— Думаю, его это мало волнует…
— Глупо полагать, что это вообще не имеет…
Ричард не договорил — вагон внезапно дернулся и, резко сбавив скорость, со скрежетом остановился. Василиса ухватилась рукой за скамейку и, испугавшись, выглянула в окно.
— Что происходит?
Они встали недалеко от стены хвойного леса.
— Василиса? — обеспокоенно позвал Томас, возвращаясь к подруге, — ты в порядке?
— Да… что случилось? — она взволнованно посмотрела на него.
— Понятия не имею. Мы просто… остановились? — он закинул на плечо ружье и, наклоняясь вперед, выглянул в окно.
— Может быть что-то сломалось? — предположил Ричард.
— Не думаю. Поезд остановился слишком резко. Пойду посмотрю.
— Я с тобой, — Василиса встала и вышла из вагона вслед за Томасом.
Он помог подруге спуститься и, оглядевшись, вдруг замер.
— Что…?
Их вагон стоял на рельсах посреди заснеженного поля, в то время как остальной состав поезда как будто испарился.
— Он… исчез? А я думала, что мы уже все видели…
Томас вдруг распрямился, словно уловил какой-то неслышимый сигнал, и через секунду с коротким окликом «осторожно!» накрыл собой Василису, заставляя ее пригнуться. Тяжелый вагон поезда с лязгом оторвался от рельсов и, поднявшись в воздух, был брошен вперед, подобно мячу. Пролетев несколько футов, он с содроганием ударился о землю и, растянув свои железные внутренности по снегу, разбился об огромный валун у кромки леса.
Василиса вскрикнула и, зажмурившись, вцепилась в Томаса. Тот прижал ее, закрывая собой, и в ужасе обернулся — в нескольких шагах от них возвышалась могучая фигура Грома, накрывающая обоих своей тенью. Не дав им опомниться, он шагнул вперед, и размашистым жестом отбросил Василису в сторону, а затем обеими руками схватил Томаса за крутку, поднимая вверх.
«Пойдешь со мной!»
Томас, сразу же поддавшись инстинктивному порыву, уперся ногами в его грудь, чтобы найти опору, и, нащупав пальцами в ботинке походный нож, ударил не глядя. Гром утробно заревел, разжал пальцы и схватился за лицо, скорчившись от пронзившей его боли. Томас сорвался и рухнул на землю, сильно ударившись спиной, однако быстро пришел в чувство и вскочил на ноги.
"Нужно хватать Василису и бежать!" — вспыхнул в голове инстинкт.
Он обернулся и только сделал рывок в сторону подруги, как вдруг все его тело окаменело. Колени подкосило, и он едва удержался, чтобы не споткнуться и не упасть…
Время замерло. Сердце рухнуло вниз.
Дыхание перекрыло горло, а сознание судорожно пыталось привести тело в чувство.
Томас, не мигая смотрел вперед, и, казалось, видел не Василису, а только огромное кровавое пятно, расползающееся по ее одежде.
В глазах потемнело, и Томас кинулся к ней. Он уже не думал о Громе за своей спиной и только бежал к Василисе, загребая ногами снег.
Неожиданно по земле пошла волна дрожи, и он едва успел затормозить — всего в шаге от него, словно электрический разряд, пронеслась крупная извилистая трещина и с треском разверзлась бездной. Оказавшийся в западне Томас круто развернулся, в отчаянии уставившись на Грома, по лицу которого лились струи горячей крови и крупными градинами срывались на снег.
Время пошло против него.
Промедление будет стоить жизни.
Томас собрался, принимая устойчивую позицию, отыскал глазами лежавшее под ногами Грома ружье — оно соскользнуло с плеча, когда тот напал — и уже не сомневался в том, что противника придется убить.
Гром положил огромную ладонь на томагавк, висевший на поясе, и с варварским криком топнул левой ногой. Рокочущим треском из-под стопы тут же вырвалась новая трещина, раздвигающая заснеженную толщу земли. Томас отпрыгнул в сторону, оставшись на более широкой части разлома, и побежал по кайме расселины, надеясь вернуть себе ружье. Сердце больно билось о ребра, отчаяние и ярость адреналином стучали в крови, придавая сил, и он почти достиг цели, как вдруг выбивающий дух удар свалил с ног. Томас рухнул грудью на снег, левое плечо стянула тупая боль, но он все равно попытался подняться и дотянуться до ружья.
«Ну-ка, лежать!», — раздался над головой голос Грома, и тяжелая нога припечатала к земле окончательно. Склонившись над прохрипевшим Томасом, он подобрал упавший рядом с ним томагавк.
«Тебе повезло, что он попал в тебя ударной стороной, сынок».
Бишоп за секунду до того, как снова оказаться в руках Грома, притянул пальцами ружье, выждал момент, когда тот уберет ногу, резво повернулся на спину и, приставив приклад к плечу, спустил курок.
По округе пронеслось эхо оглушительного выстрела. Гром пошатнулся, и Томас нанес последний удар — перехватив черный томагавк, он размашистым движением ударил по сухожилиям на стопах Грома и, с усилием приподнявшись, подтолкнул его к расселине. Потерявший равновесие, тот завалился на спину и сорвался в глубину разлома, им же созданного…
Томас с трудом поднял себя на ноги и покачнулся, ощутив прибивающую к земле боль в затылке, но все же, сопротивляясь ей, устремился к Василисе. Перед глазами красным пульсировал разбитый вагон поезда; взгляд хватался за неподвижное тело подруги, за кровавые пятна на снегу под ее ботинками, а внутри все надрывалось от отчаяния и ужаса.
Томас перебрался через разлом и дрожащими руками ухватился за плечи Василисы, опуская взгляд на душераздирающую рану. Девочка прислонялась спиной к стене искореженного вагона, а с левой стороны чуть ниже ребер сквозь тело прорывался окровавленный наконечник железного прута — он прошел насквозь, когда Гром отбросил ее в сторону.
— Нет… нет… Господи… Василиса! — Томас судорожно искал что-то глазами и почти сразу увидел свернувшийся под ногами клубок. — Ричард!
Он быстро поднял его с заснеженной земли и, поднеся его к уху, прислушался. Маленькие мышиные ребра едва заметно вздымались, однако Ричард был без сознания. Должно быть, он тоже ударился при столкновении.
Томас собрал все свои силы, спрятал маленького друга в карман пиджака, быстрым движением стянул с себя куртку и бросил ее на снег. Отыскав брошенную сумку, он вытащил оттуда большую марлевую ткань, которую в три коротких движения разорвал на две части, моток бинта, вату.
— Сейчас… сейчас… — Томас вскочил и, обхватив Василису обеими руками, осторожно потянул на себя, снимая ее с железного стержня. Прижав руку к кровоточащей спине, он уложил подругу на брошенную куртку и, как сумел, перетянул рану. Томас наклонился и приложил ухо к ее груди, пытаясь услышать стук сердца, и вместе с тем начал искать пульс. Запястья… Шея…
— Василиса…
Томас чувствовал лишь слабые нечастые удары, которые, казалось, вот-вот прекратятся. Он поднял подругу на руки, пытаясь удержать ее так, чтобы не причинять еще больше страданий, и двинулся в лес. Рассудок велел найти укрытие, мысли метались и бились, как птицы в клетке: найти помощь, найти лекарства, найти травы…
Томас двигался вперед, яростно преодолевая собственную боль и усталость, поразившую мышцы; морозный колючий воздух, проникающий в легкие, обжигал горло; сердце сжималось от страха, от бессилия, от злости, а руки продолжали прижимать к себе хрупкое тело Василисы так, словно боялись вдруг ослабеть. Томас не знал, куда идти, но не останавливался и продолжал искать глазами хоть что-то, напоминающее укрытие.
В конце концов выматывающая боль в спине все-таки заставила его немного замедлится. Бросив короткий взгляд на Василису, его сердце сжалось — ее щеки посерели, веки потемнели и губы стали сухими, как ледяная корка.
Томас остановился и осторожно опустил ее на землю, прислонив к стволу широкого дерева, а сам опустился рядом и, заледеневшими пальцами пропитав водой из фляги лоскут оставшейся ткани, начал смачивать Василисины губы. Сражаясь с собственным разумом, он пытался взять себя в руки.
Он остался один.
Если он не сможет — она умрет.
Вдруг он замер и резко распрямился, вслушиваясь в гудящую тишину леса. Сердце вновь завелось. Он медленно ухватился рукой за широкий ремень и вскочил на ноги, молниеносно разворачиваясь. Поднимая ружье и инстинктивно заслоняя собой Василису, он направил ствол прямо на показавшуюся из-за деревьев старуху в бордовом балахоне.
— Тише, молодой человек, я всего лишь старая женщина, — она сделала несколько шагов вперед, опираясь на деревянную клюку.
— Не приближайтесь! — в отчаянии пригрозил Томас, крепче сжимая ружье. Оно не заряжено. Запасные патроны — на дне сумки. Но он продолжал притворяться, что готов защищаться.
— Ты выглядишь измотанным и напуганным. Я не причиню вреда. И, кажется, тебе нужна помощь, — она немного наклонилась вбок, как бы заглядывая за его спину.
Выражение лица Томаса медленно переменилось, и слова сами слетели с дрожащих губ:
— Очень нужна…
— Она ранена? — старуха подошла ближе, звеня причудливыми украшениями, и склонилась над побелевшей Василисой.
— Она…
— Жизнь покидает ее. Идем. Я живу здесь неподалеку.
Томас обеспокоенно посмотрел на загадочную женщину, нутром ощущая болезненный холод, однако же последовал за ней, вновь взяв подругу на руки.
Они добрались до небольшой поросшей мхом хижины, окруженной высокими деревьями. Приземистый домик был огорожен низкой некрепкой оградкой; недалеко от маленького палисадника, сейчас укрытого снежным покровом, стоял колодец с треугольной черепичной крышей и пустая собачья будка.
Старуха пригласила Томаса внутрь и велела уложить Василису на постель возле дальней стены, а сама проковыляла к деревянному буфету, заставленному глиняными горшками и склянками.
— Кто вы?.. — спросил Томас, уже догадываясь, что встретился с очередной лесной ведьмой.
— Меня зовут Келайно. Травница.
— Травница? Вы больше напоминаете колдунью.
— А ты много колдуний видал? — старуха поставила на табурет рядом с кроватью ступку и, взяв несколько баночек с полки, приготовила из неизвестных Бишопу трав густую мазь.
— Доводилось.
— Я не обижу. Мне больше нравится заниматься травами, чем охотиться на детишек, — из горла Келайно прорезался хриплый смешок. — Отойди-ка в сторонку.
Томас сделал шаг в сторону и, вдруг пошатнувшись, ухватился за край стола. Старуха взглянула на него и мягко произнесла:
— Присядь. Сейчас я осмотрю и твою рану.
— Не надо… я в порядке… — он опустился на стул возле очага и осторожно вытащил из кармана пиджака свернувшегося клубком Ричарда. Жалостливо взглянув на пшеничную мордочку, он накрыл его ладонью и прижал к себе.
Жар огня и теплота ведьминского жилища обволакивали дурманом и постепенно успокаивали, отчего Томас чувствовал, что начинает слабеть. Боль в плече теперь в полную силу расползлась по всей спине и загудела голова.
— Это не шутка. Расскажи мне, что с вами приключилось? Ранение твоей подруги ужасающее.
— Нас… меня преследуют наемники, — спустя несколько секунд молчания ответил Томас, наблюдая за тем, как старуха бережно обрабатывает раны Василисы. — Недели две назад нам удалось уйти от них, но сейчас… один из них как-то вышел на след и напал на нас. Они обладают странными силами… Тот, что напал на нас… Гром, кажется… он… я не думаю, что человек способен на такую физическую мощь.
— Однако же, судя по тому, что ты здесь, не так уж он и силен.
— Я его убил… — он, содрогнувшись, вспомнил окровавленное лицо Грома. — У меня не было выбора!
— Выживает сильнейший, кому как не тебе знать об этом.
— Что-то мне слишком часто в последнее время приходится становиться «сильнейшим». Вы лучше скажите… что будет с моей подругой? Она не… — Томас запнулся, ощутив ком в горле от возникшего в голове слова.
— Если она достаточно сильна, чтобы бороться с такой страшной раной, то не умрет. Но обещать не могу. Мои травы действенные. Но и от нее многое зависит, — Келайно вытерла руки о передник и, укрыв Василису грубым одеялом, повернулась к смотревшему на нее Томасу. — Теперь ты.
— Да, не надо. Правда. Я в порядке. Просто мне надо…
— Спина? — она, шаркая подошвой плоских туфель, обошла его и встала прямо за спиной.
— Со мной правда все хорошо, я просто… — он повернулся и попытался подняться, однако старуха рукой усадила его обратно.
— Сымай рубаху.
Несколько секунд Томас колебался, но все-таки решил не сопротивляться. Он одной рукой вытащил из кармана брюк перчатки и, положив их на каминную полку, бережно уложил Ричарда, а затем неловко разделся. От левой лопатки по коже расползлось огромное сине-фиолетовое пятно.
— Как это случилось?
— Томагавк. Гром сбил меня с ног ударной стороной. Перелома нет?
— Ребро. Заживать будет долго. Крепкий ты малый. И телом, и духом.
Келайно приготовила травы и холодный компресс и сделала перевязку.
— Спасибо… — Томас осторожно надел рубашку и, заметив сидевшего под покатой крышей филина, поспешил снова взять Ричарда в руки.
— Сухопутная долинная мышь? — поинтересовалась старуха, подходя к очагу.
— Что?
— У тебя в руках. Редкий вид говорящих мышей. Осторожные и очень умные. Всегда хотела заиметь себе такого компаньона.
— Мы с Ричардом… уже очень давно знакомы, — Томас, наблюдая за готовящей какой-то отвар колдуньей, отвечал осторожно. Несмотря на помощь, ее отталкивающая внешность и пугающее лицо не вызывали у него никакого доверия.
— Ты на том свете бывал, да, Томас Бишоп? — Келайно, мешая в котелке темное варево, повернула к нему голову и тонкие фиолетовые губы ее растянулись в улыбке.
Он вздрогнул.
— Не припоминаю, чтобы называл свое имя… и что вы имеете ввиду?
— Моя сестрица должно быть была не слишком гостеприимна. Чую этот потусторонний душок. Такие встречи накладывают определенный отпечаток. Кто тебя к ней доставлял? Уж не озорник ли Морбус?
Томас резко поднялся со стула и, прижав к груди Ричарда, отошел от Келайно на несколько шагов назад, невольно вытаскивая из глубины воспоминаний ужасы встречи с рыбоглазой ведьмой.
— Не бойся. Я вас не трону. Просто хотела убедиться в своих догадках. Значит, ты видел больше, чем другие люди, — старуха улыбчиво склонила голову набок и снова опустила глаза к котелку. — Расскажи-ка, что с ней? Давненько я от нее вестей не получала.
Томас молчал, неотрывно гладя на сгорбленный силуэт.
— Понимаю, — она взяла деревянную плошку и, наполнив ее приготовленным отваром, протянула Томасу, — выпей. Он снимет боль. Да не бойся же, глупый мальчик. Хотела бы зла — давно бы уже его совершила.
Он несколько секунд исподлобья смотрел на сухое желтое лицо Келайно, после чего с опаской принял горячую пиалу и мрачно спросил:
— Что там?
Он не считал себя знатоком целебных трав, но некоторые из них были ему хорошо знакомы.
— Речной ветросбор, ромашка, златовласка степная, медянник… — с добродушной улыбкой рассказала Келайно.
Томас опустил глаза на темное, почти черное варево, а затем снова посмотрел на старуху, понимая, что та лукавит. Ни один из перечисленных ею трав не выделяет такой темный сок.
— И все?
— Еще угольный порошок. Ты можешь и не пить, я не заставляю. Но это помогло бы тебе справиться с болью.
— Вы только что сказали мне, что являетесь сестрой ведьмы, которая завладела обликом близкого мне человека, которая хотела его убить. Вам известно мое имя, хотя я его не называл.
— Я понимаю твои опасения, — Келайно смотрела на Томаса голубыми бельмами, — ты осторожен. Но, даже если бы твои опасения подтвердились и я и вправду бы оказалось злой ведьмой, что бы ты предпринял? Твоя подруга умирает. И сейчас я единственный человек в огромном заснеженном лесу, который может помочь и дать вам обоим теплый кров.
Лицо Томаса медленно смягчилось, враждебность сменилась печальным бессилием, и он отходчиво ответил:
— Вы правы.
— Ты очень устал, — Келайно подошла к Томасу и заботливо провела по его кудрявым волосам костлявой рукой. — Выпей отвар. И приляг отдохнуть.
— Нет, я не могу спать. Я должен быть рядом с Василисой, — он недоверчиво поднес чашу к губам и сделал небольшой глоток. Травянисто-медовая горчинка обожгла небо и разлилась по телу приятным теплом.
— Я пригляжу за ней.
Томас растерянно посмотрел в округлые глаза старухи, а затем на неподвижное лицо Василисы, укрытой грубым одеялом. Казалось, она просто спала. Что завтра она как ни в чем не бывало откроет глаза и, как всегда, ласково улыбнется.
И она снова засмеется так же звонко, как вчерашним вечером.
2.
Несколько минут Ричард слушал поверхностное дыхание спящей Василисы, а затем встал на задние лапки и повернул голову в противоположный от кровати угол.
Там, на полу, прислонившись спиной к буфету, сидел Томас и что-то сосредоточенно писал в маленькой книжке. Правая рука, в которой он держал карандаш, двигалась медленно, как будто не могла уловить вытекающие из головы мысли, а лицо было бледным и уставшим. Ричард с переживанием смотрел на подавленного друга, молчаливо пытающегося справиться с собственными чувствами, и понимал, что никак не может помочь.
Немного погодя, он спрыгнул с кровати и приблизился к нему, забираясь на колено. Томас оторвал взгляд от записной книжки и посмотрел на Ричарда.
— Я не могу видеть тебя таким, — проговорил мышь. — Расправь брови. Ты весь сжался, как еж…
Бишоп промолчал.
— О чем ты пишешь?
— Так… бессмыслица…
— Василиса дышит, мой мальчик.
— Она за два дня ни разу не проснулась.
— Зато ты эти два дня не сомкнул глаз. Ты скоро начнешь падать на ходу. Это не игра, Томас. Не спать и не есть — плохая идея.
— Я не могу. Мне легче, если Василиса всегда под присмотром.
— Томас, это не…
— Хватит читать мне нравоучения! — сорвался Томас, отчего Ричард сразу же умолк. — Прости… прости, Рич… Я не хотел… ты пытаешься помочь…
— Это ты прости… как твоя спина?
— Немного лучше, но все равно еще болит. Как будто деревянная, — он тяжело вздохнул и устало запрокинул голову.
— Томас, — серьезно позвал Ричард спустя несколько секунд молчания.
— М?
— Скажи, что не винишь себя в произошедшем.
Томас промолчал, все еще сидя с поднятой головой.
— Ты не мог знать, что так получится.
Он, кажется, хотел что-то ответить, но на глаза вдруг навернулись слезы, и слова комом встали в горле. Заметив это, Ричард прислонил свою крохотную лапку к его указательному пальцу.
— Мой мальчик…
— Не надо. Я только… — Томас сразу же попытался собраться и сменить тему, — боюсь, что если на наш след вышел этот… Гром, то и главарь где-то неподалеку.
— Прошло два дня… может быть, все обойдется?..
Томас всхлипнул и повернул голову к маленькому занавешенному пыльной шторкой окну, выходящему во двор, как будто хотел убедиться, что Келайно не подслушивает их разговор.
— Здесь небезопасно. Не знаю, как объяснить, но эта ведьма… мне кажется, она с этой троицей как-то связана.
— Почему ты так думаешь? Вид ее, конечно, неприятен, но она помогает.
— Я видел патрон. Может быть, у меня паранойя, но он был точь-в-точь как от моего ружья.
Ричард недоуменно нахмурился, ожидая пояснений.
— Василиса стреляла в Грома и попала ему в ногу, помнишь? Я… я не знаю как, но, нутро подсказывает, что это ведьма вывела Грома на наш след. Иначе я не знаю, как объяснить ее внезапное появление. Как будто она знала, что мы появимся…
— Это очень серьезное обвинение, мой мальчик.
— И еще… я краем глаза видел, как она добавляла в отвар для Василисы чернобережный корень.
— Не разбираюсь в травах… только в пшене.
— Ну, это такое растение, которое используют для сонных порошков и отваров. Мама… мама мне его давала.
— Точно, я вспомнил. Ты думаешь, Келайно специально держит Василису в забвении?
— Не знаю, но… мне сложно принять решение. С Василисой на руках далеко уйти не получится, ей нужен покой, тепло и лекарства, которых у нас нет. Однако с другой стороны — я чувствую, что мы в опасности.
— Ты боишься оступиться. Сделать неправильный выбор. Но подумай о том, сколько всего мы преодолели за семь лет.
— Пока Василиса не вмешалась в наш дуэт, я отвечал только за себя. И когда я совершал очередную невообразимую глупость, последствия касались только меня. И немного тебя. Но ее спрятать в карман или под кепку не получится, — Томас перевел потерянный взгляд на Василису.
— Когда-то ты был готов бросить ее посреди леса.
Томас поджал губы и раздраженно посмотрел на Ричарда, как будто упрекая в неуместности брошенного напоминания.
— Это. Было. Давно. Ты прекрасно знаешь, что…
— Знаю, знаю. Не горячись. Я понимаю, что ты хочешь сказать.
Томас с тяжелым вздохом поднялся с пола и, пройдя вдоль комнаты, робко опустился на край кровати рядом с Василисой. Затуманенный взгляд уставился в ее бледно-серое лицо, покрытое горячей испариной: худые запавшие щеки, сухие синеватые губы, поврежденные маленькими трещинками, закрытые веки… — она была жива, но в то же время блуждала где-то очень далеко, там, где до нее невозможно дотронуться; рука неуверенно потянулась к виску и медленно погладила по светлым слегка спутанным волосам.
— Томас, — тихо позвал Ричард, забираясь на изголовье кровати.
Лай собаки, раздавшийся за дверью, не дал Томасу ответить. Доски на крыльце протяжно заскрипели, и через несколько секунд через порог переступила Келайно.
— Доброе утро, дорогой, — улыбнувшись, хрипло поприветствовала старуха и, подойдя к столу, поставила на него накрытую скатертью корзинку.
— Здравствуйте… Долго вы…
— Так, в мои годы не попрыгаешь уже, — она, тяжело дыша, опустилась в плетеное кресло. — Ох… ты, как погляжу, и не ложился. Дать тебе чего-нибудь для сна?
Томас отрицательно качнул головой.
— Заморишь себя.
— Ничего.
— Ну, раз ничего, для тебя будет задание.
Томас тут же посмотрел на расслабившуюся в кресле колдунью. Она укрыла ноги шалью и, сложив руки на животе, закрыла глаза.
— В паре часов от моей хижины есть поляна, где растут ягоды боголюба. Мои запасы опустели, однако они нужны для приготовления лекарства. Я уже так далеко ходить не могу, а вот тебе это по силам. Северо-восток от моей хижины. Ориентируйся на редеющие деревья и реку. Она всегда должна оставаться с левой стороны.
Томас несколько минут молчал, после чего поднялся с кровати, натянул поверх рубашки вязаную кофту и куртку, снял с крючка возле двери кепку и повернулся к Келайно, которая теперь пристально за ним наблюдала.
— У вас найдется нож? — серьезно спросил он.
— Найдется. Вон в том комоде, верхний ящик.
Томас пересек комнату, открыл тяжелый скрипучий ящик и забрал оттуда хороший нож в кожаном чехле. Прикрепив его к ремню на брюках, он забрал свое ружье и, дождавшись пока Ричард переберется к нему на плечо, вышел на крыльцо.
Мороз немного отступил. Воздух стал мягче, напитался лесной хвоей и терпкой смолой; редкие светло-серые облака устало двигались по низкому небу, роняя на землю крупные снежные хлопья.
— Ричард, — тихо произнес Томас, раскрывая ладонь, и мышь тут же переместился в нее.
— Как ты?
— Чувство такое, как будто от меня хотят избавиться, но выбора, судя по всему, у меня нет. Присмотришь за Василисой? Я постараюсь так быстро, как смогу.
— Что мне делать, если… если твои опасения подтвердятся?
— Я не знаю… просто, постарайся беречь ее до того момента, пока я не вернусь, ладно?
— Конечно.
Томас опустил Ричарда и, выйдя за ограду, двинулся в чащу заснеженного леса.
Черно-серые деревья возвышались над припорошенной снегом бурой массы прелых листьев и впервые казались Томасу ужасающе одинаковыми. Натужные скрипы широких крон, изредка разрывающие холодную тишину, слышались то совсем близко, то далеко, отголосками, и монотонное гудение ветра пронизывало их переплетения.
Вокруг не было ничего. На многие мили, по всем частям света.
Томас чувствовал, как тяжелела голова и стучащая в затылке боль становилась все сильнее, но продолжал идти быстро, отгоняя от себя усталость и страх. Он сам не до конца понимал, почему всерьез послушался Келайно, будучи до конца убежденным в том, что его хотят увести подальше от Василисы. Вероятно, в глубине души он все еще хотел верить колдунье, и боялся признать, что без ее помощи не сумеет помочь близкому другу. Боялся остаться один на один с тем страхом, который отрицал так долго и упорно.
Через некоторое время с левой стороны донесся шум бурного ледяного потока, и Томас вышел к берегу горной реки. От вида извилистого русла и грохочущего течения у него тут же заныло в груди. По крайней мере, старуха не говорила о необходимости перебираться на другой берег. Оглядевшись, он прикинул, где, как ему казалось, осталась хижина Келайно, и куда необходимо двинуться теперь, как вдруг заметил сидевший на камне силуэт у самого берега. Сгорбленный мужчина, укрытый волчьей шкурой, смотрел на поток реки, сложив большие ладони на коленях.
Сердце Томаса громко ухнуло в груди, и он поначалу принял странного человека за Гарона, но, присмотревшись, понял, что тот был скорее странствующим стариком, нежели разбойником.
— Подойди, не пугайся, — не оборачиваясь, вдруг прорычал старик, застав Томаса врасплох.
Он быстро хотел возразить, сказать, что торопится, однако некая неведомая сила двинула его к страннику. Осторожно приблизившись, Томас остановился в нескольких шагах и посмотрел на сгорбленную сухую спину.
— Вам нужна помощь?.. — спросил он.
— Я прошел долгий путь. Не найдется ли у тебя воды для одинокого странника?
Томас тут же открыл свою сумку и бережно вложил в жилистую руку незнакомца фляжку. Тот скупо отблагодарил и сделал несколько глотков, а затем вернул флягу Томасу.
— У тебя молодой голос. Совсем юный. — Голос старика был похож на волчий рык, и внушал неприятную тревогу. — Что ты делаешь в лесу совсем один?
— Травы ищу. А вы…
Старик тяжело поднялся с камня и повернулся, сразу же оказавшись на три головы выше Томаса, несмотря на немощный вид. Бишоп тут же обратил внимание на глаза — обрамленные голубоватой поволокой бельма горели на испещренном морщинами лице, как два ледяных осколка.
— Я иду свой последний путь. К своим родичам.
— Я… если честно, я очень тороплюсь… — забормотал Томас, допуская робкую мысль, что седовласый старик перед ним, быть может, вовсе не человек.
— Я слеп. И стар. Отклонись от своего пути, проведи меня к месту моего последнего пристанища, и мой бог поможет тебе в час острой нужды. Мне осталось немного.
— Простите, я не могу уходить далеко, мой друг умирает, и я должен… — Томас вдруг прикусил язык и, тяжело вздохнув, через несколько секунд спросил с большим смирением: — далеко ваше пристанище?
— Нет. Я слышу его, оно уже близко.
— Только говорите, куда идти… Положите руку мне на плечо, я проведу…
Старик положил тяжелую горячую ладонь на плечо Томаса и указал ему направление. Бишоп только надеялся, что это не задержит его слишком сильно, однако нутро подсказывало, что помочь возникшему из ниоткуда страннику — верное решение. Ведя его через чащобу, он запоминал дорогу, прикидывая обратное направление, и время от времени предупреждал старика о холмах и оврагах, но говорить о чем-то большем, спрашивать и узнавать совсем не хотел.
— Ты ведешь не меня, — спустя некоторое время, словно бы сотрясая воздух, прорычал старик, — ты ведешь себя к месту силы. Мои сородичи ушли девять веков назад. Нашу встречу предвидели задолго до твоего рождения.
— Простите, я не понимаю, — без энтузиазма ответил Томас.
— Не говори. Обдумай. Я стар. Но моя ярость топила ледники.
Бишоп промолчал, даже не пытаясь вникнуть в звучавшие загадками словами, и через несколько минут снова раздался хриплый голос:
— Мы пришли. За холмом.
Томас помог старику подняться на пригорок и сразу увидел огромный поросший мхом валун, возвышающийся над заснеженной прогалиной. Он был похож на часть тела какого-нибудь каменного голема или великана, по всей поверхности изрисованного белыми рунами и символами. От одного только взгляда на темную глыбу становилось трудно дышать и начинала кружиться голова, а в груди, как корни, расползалось ощущение невероятной физической мощи.
Завороженный Томас подвел старика к валуну и прикоснулся кончиками пальцев к старинным рунам.
— Благодарю, молодой воин.
Бишоп обернулся.
— Ничто не свершается без последствия. И тебе воздастся. Доброта сердца, храбрость и преданная честность. Тебе подвластны многие тайны мира, который ты выбрал своим домом.
Старик распрямился и, уверенно встав перед камнем, положил на него широкую ладонь. Руны возгорелись, а следом за ними возгорелись и рисунки на теле странника, как бы соединяясь в одно целое.
Томас сделал шаг назад и уже через мгновение потрясенно наблюдал, как силуэт в волчьей шкуре растворяется в неземном мерцании символов, исчезает в густой дымке. Полностью поглотив его, медленно угасло и само свечение. Огромный валун на прогалине снова стал серым камнем, не оставив ничего, кроме воспоминаний.
«Что это было?», — бросил в воцарившуюся тишину Томас.
От реки до этого места было совсем недалеко, поэтому он, еще раз окинув странный валун взглядом, поспешил вернуться к берегу. Оттуда он двинулся по намеченному ранее маршруту, но уже бодрее, чем вначале. Он беспокоился, что потерял время, однако что-то внутри не сомневалось в том, что решение проводить старика к рунному камню действительно было верным.
Пробираясь сквозь чащу леса, Томас еще некоторое время размышлял о странной встрече, но уже совсем скоро мысли снова вернули его к Василисе. Внутренний голос вновь впился чувством вины, разъедая нутро, как кислота; Томас думал, что мог бы что-то сделать, предотвратить то, что произошло, и неконтролируемо придумывал десятки вариантов того, что можно было бы сделать. И так же безжалостно мучил себя размышлениями о том, что не сделал ничего.
На подходе к бурелому, в размышления Томаса вторгся зычный клекот ворона, а за ним — хруст ломающихся веток.
Отведя в сторону широкую еловую ветвь, тяжело склоняющуюся к земле, Бишоп, наконец, добрался до места, о котором говорила Келайно. Небольшая поляна, окруженная хвойными исполинами, была всюду усыпана низкорастущими кустарниками красных ягод. Их гроздья были настолько тяжелыми, что тонкие веточки не выдерживали и ложились прямо на снег, издалека напоминая кровавые полосы.
Томас приблизился к одному из них и осторожно сорвал крупную красную ягоду. Положив ее в ладонь, он поднес руку к лицу и, нахмурив брови, присмотрелся. На вид она и впрямь была похожа на боголюб, однако цвет будто показался Томасу немного светлее, а маленькой черной плодоножки он и вовсе не встречал на этих ягодах. Единственное, что приходило ему на ум — это плод снежной лозы, кустарника, цветущего, как боголюб, и так на него похожего.
Томас пристально рассматривал ягоду, понимая, что, если по неосторожности их перепутать — последствия будут печальными.
Неожиданно с правой стороны под покровом снега захрустели подмерзшие листья, и Томас тут же вскочил на ноги, оборачиваясь.
Тело его пробило нервной дрожью.
Из-за деревьев на поляну выбралось существо громадных размеров, представляющее собой ужасающую помесь человека и медведя — будто бы сшитые из множества разных кусков, человеческие конечности соединялись с черной шерстью, медвежьей мордой и лапами. И в этом чудовищном гибриде оцепеневший Томас узнал Гарона — правая половина лица принадлежала главарю троицы.
Томас быстро понял, что его заманили в ловушку, и от осознания того, что его опасения все-таки подтвердились, виски стянуло головокружением. Мысли в голове забились, как раненый зверь в клетке — одна часть следила за ковыляющим к нему Гароном и пыталась решить, что делать с этим чудовищем, а вторая уже рвалась к Василисе, которая осталась у ведьмы совсем без защиты.
Говорить?
Нападать?
Бежать?
— Старуха подсобила, — встав в самом центре поляны, Гарон расставил ноги и принял неестественную, несколько звериную позу. — Но как ты мне надоел. Бишоп.
Томас молчал, стиснув челюсти.
— Сначала Герда. Да и черт с этой каргой. Но как ты, мелюзга, ухитрился отправить на тот свет Грома для меня загадка.
— Я не собирался, — грозно ответил Бишоп, стараясь за внешней собранностью скрыть сотрясающий сердце ужас. — У меня не было выбора. Оставьте нас в покое.
— Мы с твоей сестрицей заключили соглашение. Уговор был доставить тебя домой, но она не уточнила в каком виде. И я принял несложное решение. Я тебя убью, Томас Бальтазар Бишоп, и отправлю в «Штормовое» по частям.
Гарон сгорбился, готовясь к прыжку, и быстро махнул вперед.
Томас отреагировал мгновенно — одним движением он снимал с плеча ружье и прижимал приклад к плечу, а вторым — уже отводил ногу назад, принимая стойку. Сердце пропустило удар, и по лесу пронеслось оглушительное эхо выстрела.
Огромное тело содрогнулось в воздухе, и ударная волна отбросила его назад, не дав закончить маневр.
Томас сделал шаг назад, совершенно уверенный в том, что попал противнику в грудь, однако не прошло и минуты, как Гарон медленно поднялся с земли. Черные как бездна глаза полыхали яростным огнем, по наполовину медвежьей груди, от самого центра стекала струя крови, но, несмотря на это, монстр крепко стоял на ногах.
Нижняя губа Томаса дрогнула.
Из разомкнувшейся пасти Гарона вырвался клуб морозного пара.
Томас неотрывно смотрел на него, руки заледенели, а в голове билась лишь одна мысль: «бежать!». И, едва Гарон шелохнулся, тело решило наперед. Томас попятился и кинулся в противоположную от медведя сторону — за спиной раздался утробный звериный рык, извещающий о погоне.
Бишоп петлял между деревьев, пытаясь сбить с толку огромного берсерка, и вместе с тем пытался увести его как можно дальше от хижины Келайно, хотя и сам не понимал зачем. Если они заодно, то ему не составит никакого труда отыскать дорогу.
Одна мысль стремительно сменяла другую, вбрасывая обрывочные сценарии следующих действий. Горло жгло морозным воздухом, и сердце билось так больно, что, казалось, вот-вот проломит ребра. Он не сможет бежать вечно, и сейчас не получится скрыться — теперь он отвечает не только за себя.
Погоня длилась недолго. Медведь быстро настиг Томаса — когтистая лапа полоснула по спине и сбила его с ног. С коротким криком Бишоп рухнул на грудь и прочертил подбородком по земле. Рубаха быстро стала влажной и по позвоночнику покатились густые горячие струи; во рту образовался металлический привкус, и черный лес перед глазами начал расплываться.
Сопротивляясь туману и боли, Томас попытался подняться, но едва его рука сумела опереться на что-то твердое, как грудь сжала резкая тупая боль. Выбывающий дух размашистый удар медвежьей лапы подкинул его над землей и отбросил с такой силой, что Томас еще несколько секунд не ощущал под собой твердой почвы. Ударившись головой о корень дерева, он покатился вниз с невысокого холма, сгребая за собой снег и листья.
В глазах застучали красные пятна. Томас едва сумел повернуться на горящую огнем спину и захватить ртом побольше воздуха. В горло потекла кровь, и он тут же закашлялся, чувствуя ужасающую боль во всем теле; голова кружилась и гудела, но он все еще пытался встать.
Если он умрет — Василиса и Ричард тоже умрут.
Эта мысль, как колокол, будила самообладание, заставляла его держаться, действовать, сопротивляться.
На холме в размытом пульсирующем кровью кольце выросла фигура Гарона, который, увидев, как Томас пытается подняться, сразу же нечеловеческим прыжком пригвоздил его обратно к земле. Схватив Бишопа за одежду, медведь протащил его по снегу и с остервенением припечатал к огромному камню. Тому самому камню, к которому еще недавно Томас отводил странного старика в волчьей шкуре.
— Я обещал старухе, что отдам ей твою девчонку. Но, знаешь, что. Я передумал. Когда я убью тебя, я приду и за ней, — рычал Гарон, захлебываясь бешенством. Его морда находилась так близко, что можно было ощутить смрад, исходящий от всклокоченной шерсти.
Томас поднял на него затуманенные, но полные иступленной злобы глаза. Он хотел нащупать рукой нож, нанести удар, но вдруг в ужасе понял, что больше не может пошевелиться. Что каждая попытка двинуться провоцирует такую боль, как будто между лопаток вонзалось копье.
Осознание пришло мгновенно.
Томас застыл. Еще никогда смерть не была так близко, как сейчас. Он буквально мог ощутить ее ледяное дыхание на своем затылке. Страх и безысходность заныли в сердце, а перед глазами стояла лишь перекошенная морда чудовища, готовящегося нанести последний удар. Сознание еще судорожно пыталось сопротивляться, искало возможность спастись, но тело было обездвижено. Тянущая боль сжимала мышцы, ползла по позвоночнику, вонзалась в голову, в руки и ноги.
Гарон медленно пропустил пальцы человеческой руки в волосы Томаса и сжал их так сильно, что тот не сумел сдержать крик. Медведь разинул клыкастую пасть и уже хотел вцепиться в его горло, как вдруг из-за огромного рунического валуна выпрыгнула огромная серая тень. Она, как лавина, накрыла Гарона и, сбив его с ног, откинула в противоположную от камня сторону.
В нескольких шагах от камня встал невероятных размеров волк, который через мгновение, сбросив шкуру, вырос в человека с топором в мускулистых руках.
Перед Томасом стоял тот самый слепой старик, который теперь выглядел, как великан — каждую мышцу его переполняла первобытная ярость, мертвый взгляд смотрел в упор на ошеломленного Гарона.
Казалось, над руническим камнем сгустились тучи, и сквозь них будто прорывались раскаты грома.
Два берсерка сошлись в ожесточенной схватке. Они рвали друг другу плоть зубами и когтями; рисунки на глыбе полыхали потусторонним светом и этим же светом горели бельма волка; по лесу неслись нечеловеческие вопли и хруст ломающихся костей.
Томас едва уже следил за битвой. Он понимал, что все равно умрет. Без посторонней помощи ему уже не подняться, а шанс на исцеление позвоночника так или иначе равен нулю. Окровавленная спина касалась холодной глыбы, а под ожесточенные удары в голове один за другим всплывали разрозненные образы, слова, события… и все они сводились к одному — светловолосой девочке в темно-зеленой форме Академии. Платье с кружевом, идеально выглаженный белый передник, прическа без единого упрека… «Если кто спросит, вы меня не видели!», — эти слова вспомнились ее голосом. Словно в его жизни все было бессмысленно, кроме этой встречи.
На глаза навернулись слезы. От злости. От бессилия. От страха.
Вдруг прямо перед ним рухнуло израненное тело Гарона; старик-волк замахнулся огромным топором и тяжелой рукой обрушил его на голову медведя, разделяя заточенным лезвием человеческое от звериного. Чернота в глазах Гарона стала еще гуще, и жизнь за одно мгновение покинула его.
Всего на несколько секунд в лесу воцарилась тишина, пока старик не поднял голову к затянутому тучами низкому небу и не издал нечеловеческий победоносный рев.
Томас поднял глаза на его испещренное морщинами лицо и тихим сдавленным голосом произнес обреченные слова благодарности. Он не был уверен, что берсерк пришел спасать его, а не защищать оскверненный чужой кровью рунический камень, однако подумал о том, что если бы он не привел его сюда, то, вероятно, и оскверненный камень некому было бы защищать.
Томас не мог вспомнить, как и куда именно ушел старик-волк, но совсем скоро остался один на снегу подле потухшей глыбы. Лес зашевелился своим привычным предзимним безмолвием, и жизнь в нем снова потекла своим чередом. Рядом раскинулось изорванное тело оборотня; в черных облетевших кронах терялись крики воронов. По виску стекали струи темной крови, путающейся в волосах, и задеревенела спина, однако Томас уже не чувствовал боли. Он закрыл глаза, сохраняя шаткую неподвижность, и все еще мысленно уговаривал себя попробовать снова подняться. Казалось, так просто: корпус вперед, затем рука, немного опереться — и ты уже на ногах. Но тело не слушалось. Томас ощущал себя сознанием, запертом в сломанной оболочке.
Из-под закрытых век выкатились крупные слезы.
«Вставай…», — шепотом процедил он сквозь стиснутые зубы.
— Если б только в силах веры…
Томас резко распахнул глаза, услышав знакомый смеющийся голос.
— Было раны исцелять,
То тебя бы, Томас Бишоп,
Было б точно не унять.
Паяц в белой маске склонялся над Томасом, улыбаясь. Его разодетая фигура была как неуместное цветное пятно на полотне черно-серых красок.
— Давно не виделись с вами, господин Паяц… — прохрипел Бишоп без приветственной радости. — Простите, не могли бы вы помочь мне подняться?
— Милый мальчик, я не доктор,
Но, мне кажется, у вас
Со спиной не все так ладно
Хоть и рвения — запас…
Паяц почесал затылок.
— Мне просто нужно немного помочь… Поставить на ноги, и я справлюсь…
— Нет, давай-ка мы иначе
Это дело разрешим.
А иначе ненароком,
Только больше навредим.
Паяц склонился еще ниже и положил белые руки на плечи Томаса.
— Только вспомнить, как там…
Точно!..
Томас наморщился, почти сразу ощутив болезненное покалывание в позвоночнике, однако оно быстро сменилось странным теплом, и вскоре он почувствовал, что может вздохнуть полной грудью. Паяц вытащил из рукава белый платок, и вытер кровь с его лица.
— Вот теперь, прошу, вставай.
Осторожней. Не хромай.
Томас с опаской пошевелил рукой и, опираясь на землю, медленно поднялся на ноги. Боль ушла, и он с рвением и надеждой посмотрел на улыбающегося Паяца.
— Как вы…
— Кое-что еще умею,
Руки помнят, так сказать…
— А вы… — начал Томас, подумав о Василисе, однако тут же Паяц покачал головой, словно бы услышал его мысли.
— Мне ведом, мальчик, твой вопрос....
Увы, не в силах я помочь
Мне очень жаль, ее коснулись
Те силы, что ко мне, на счастье, не вернулись
Иным трактуя языком:
Мне не тягаться с этим злом.
— Спасибо…
— Ну, беги же, Томас Бишоп.
Паяц положил руку ему на плечо.
— Толку время зря терять.
У тебя свои заботы,
Мы не будем усложнять.
И спасай свою подругу.
Без тебя ей в этой схватке
Ни за что не устоять.
Томас кивнул и, еще раз сосредоточенно поблагодарив Паяца, устремился обратно к хижине Келайно. Преодолевая выступающие корни и овраги, он бежал так быстро, как позволяли силы — он не думал, что будет делать, когда вернется, полагаясь на случай. Все, чего он сейчас боялся — это опоздать.
Томас выбежал к реке и, не останавливаясь, повернул в сторону хижины Келайно, и как только между черных деревьев замаячили старая крыша и печная труба, в ногах как будто прибавилось сил.
Он перемахнул через низкую оградку и, влетев на крыльцо, уже хотел было ворваться в дом, как дверь с пушечным грохотом распахнулась прямо перед его лицом — Томас едва успел отскочить в сторону.
Из хижины, вопя и размахивая руками, выскочила Келайно. Все ее приземистое тело с ног до головы облепили огромные черные крысы. Томас прижался к стене дома, в ужасе глядя на то, как старуха, кружа по палисаднику, пытается скинуть с себя стаи кусающих ее грызунов. Не видя перед собой ничего, Келайно тщетно пыталась отодрать их от кожи и одежды и, вдруг упершись в каменный цилиндр колодца, не удержала равновесие — нога скользнула вперед по снегу, оторвалась от земли, и окруженное черной движущейся массой тело сорвалось вниз.
Из колодца еще несколько секунд вырывались истошные вопли, постепенно становясь все тише и тише, а затем и вовсе умолкли.
Томас стоял неподвижно и, глядя на колодец, в какой-то момент понял, что не дышит. Только через несколько секунд он опомнился и забежал в хижину. Взгляд сразу же упал на Василису. Она лежала на кровати все так же неподвижно, и Томас тут же кинулся проверить, жива ли она. Склонив голову, он почти сразу почувствовал на своей щеке теплое едва слышное дыхание.
— Томас… — раздался за спиной встревоженный голос Ричарда, и Бишоп резко обернулся.
— Рич…
Мышь стоял на столе, с тревогой и облегчением одновременно глядя на друга.
— Я боялся, что ты не вернешься больше! — он спрыгнул на пол и, ловко вскарабкавшись по мятой брючине, уткнулся в грудь Томаса.
Тот придержал его ладонью, слегка прижимая к себе.
— Что произошло? Что это было?
— Я не знал, что еще мне делать! Когда ты ушел, старуха хотела меня поймать, но я спрятался. Она сказала, что я могу бегать от нее сколько угодно. Я сразу понял, что все так, как ты предполагал, что она и…
— Она и та троица были заодно. Да. — Мрачно кивнул Томас.
— Она хотела вылечить Василису только для того, что потом занять ее тело! Как та старуха из леса, помнишь? Я должен был что-то предпринять! По крайней мере, попытаться…
— Ты… — Томас растерянно нахмурился.
— Я попросил о помощи крыс! Я не думал, что это сработает так, как… сработало... Я просто хотел, чтобы она убрала свои лапы от Василисы!..
На несколько секунд между друзьями повисло молчание.
— Я так боялся, что ты погиб, мой мальчик…
— Я был близок… — тихо отозвался он.
Томас растерянно посмотрел на Василису, не веря в происходящее.
— Так, об этом позже. Если старуха не умеет летать, ей оттуда уже не выбраться. А мы должны поднять Василису на ноги. Но сначала… мне нужно немного отдохнуть… совсем чуть-чуть…
Он, чувствуя, как тело и разум медленно успокаиваются, подошел к кровати и устало опустился на пол у подножия. Повернув голову, он посмотрел на Василису и бережно взял ее холодную руку в свою.
Ричард забрался на кровать и тоже прижался своей мягкой шерсткой к их ладоням, сворачиваясь в клубок…
Корни духа
© Copyright: Настасья Мамонова, 2026
Свидетельство о публикации №226071500105
Свидетельство о публикации №226071500105
Рецензии