Пауки - глава из романа 40 дней

ГЛАВА 9. ПАУКИ.

В монастыре ночь время отрешения от суетных дел, послушаний и особого приближения ко Господу, но и тёмные силы в это время суток не дремлют, провоцируя многих людей на дурные дела и мысли. Наместник не благословил на праздное время препровождение после наступления темноты, но только на молитвенное бдение либо сон. Братия посчитала это чудачеством отца Амфилохия, однако старалась его добросовестно исполнять.

В келье стояла звенящая тишина глубокой ночи. Монах задул трепещущий огонёк и вернул медный подсвечник на этажерку. Старец спал мало, не более четырёх часов в сутки. Ложем ему служил облезлый пружинный диван, а накрывался Никон тёплым ватным одеялом, однако под голову монах подкладывал тщательно оструганное полено, чтобы не позволить своей плоти расслабится долгим почиванием. Отходя ко сну, старец продолжал повторять в себе Иисусову молитву, и это была единственная мысль, которая сопровождала его во время краткого отдыха.

Проснулся он под утро от невнятного шума за дверями. Никон сел на диване, опустив на пол босые ноги, и привычно перекрестился. Шум усилился и через мгновение дверь приоткрылась.

 — Простите старче, она силой врывается, — послышался виноватый голосок келейника Агапита, —  Косяки выносит…
— Кто там? — спросил Никон.
— Тётенька… — простодушно отозвался Агапит.
— Что хочет?
— С Вами поговорить. Дочь у неё погибла.
— «И не могущим приближитеся к Нему народа ради, открыша покров идеже бе …»  — тяжело вздохнул монах. — Скажи, пусть ждёт. Облачусь.

Келейник неслышно исчез, осторожно прикрыв дверь.  Через минуту Никон сидел за столом в подряснике, задумчиво поглаживая чёрную с проседью бороду. «Агапит», — негромко позвал старец, но вместо него появилась рыдающая во весь голос пожилая женщина. С порога она повалилась на колени и протянула руки к старцу, а тот даже не шелохнувшись смотрел на образа в углу. Нежданная гостья продолжала рыдать, очевидно ожидая утешения старца, но он продолжал молчать. В конце концов, посетительница вдруг затихла, но продолжала неловко стоять на коленях.  — Дочь погибает, — с фальшивым надрывом в голосе произнесла женщина.

— Сядь, — сердито буркнул Никон, указав головой на табурет, — Мы все погибаем. Суть излагай.

— Ума лишается. Оголяется и показывает язвы по всему телу.
— Это не ко мне. Это к дерматологу, — не смягчая тона, ответил Никон.
— Дык, язв то нету, — всхлипнула посетительница. — Психиатрам показывали, на психе лежала. Ничего не помогает. Муж сбежал, детки – внуки мои – без присмотра. Плачут. Пьет беспробудно.
— Есть язвы.
— Как есть? — искренне удивилась женщина.
— Работает кем? — строго спросил Никон.
— Врачом.
— Акушерка?! — догадался старец.
— Откуда знаете?
— Убийцей работает…аборты делает…— гневно промолвил монах, как будто не услышав вопроса собеседницы.
— Ни одного не сделала! — не расслышав, возмутилась женщина. — Четверых детей поднимает. Всех родила!

— А других? — ещё больше разгневался старец, — Других убивает.
— Никого не убивала она… Бесами одержима она, должно быть. Как её спасти то?
— Ты дочь свою пришла ко мне выгораживать? Себя и её оправдывать? — грозно произнёс Никон. — Бесами говоришь?.. Прекрасно знаешь о чём речь идёт. Душа у неё в язвах. Погибшие детки ей покоя не дают. Страдает она…
— Зови ее ко мне, — приказал старец.

Дочь посетительницы, высокая худощавая женщина с неподвижным испитым лицом и полными бесформенными губами, уже около десяти минут сидела на диванчике напротив старца Никона и молчала. Монах, перебирая чётки, внимательно смотрел на неё и ничем не выдавал своего нетерпения. Нездоровый блеск заплаканных глаз незнакомки говорил о том, что по крайней мере последняя неделя жизни далась женщине нелегко. Её сухие иссиня-белые руки с фиолетовыми жилами напоминали отвратительных каракуртов. Незнакомка продолжала молчать, и только громадные пауки суетились, перебирая длинными и тонкими лапками-пальцами край чёрного платка, сползшего на её опущенные плечи, обнажив седые неприбранные волосы. Выглядела женщина едва ли не старше своей матери.

Старец поднялся с табурета, надел на запястье чётки, затем потянулся к горящей лампаде и поправил фитилёк. «Древние греки говорили: если ты умный и молчишь, значит ты глуп. А если ты глуп и молчишь, значит ты умен. Так заговори, чтобы я понял, кто ты есть на самом деле» — произнёс он и вновь сел на место.
Женщина вздрогнула, как будто приходя в себя, белые пауки на мгновение замерли, а потом вновь забегали на её коленях, перебирая складки тёмно-зелёного подола длинного платья.

— Гнию я, — едва промолвила гостья.
— Да ладно, — ехидно пробурчал Никон и окинул женщину с ног до головы злым и в то же время насмешливым взглядом.
— Пальцы нарывают и руки черви изъели, — незнакомка протянула к старцу своих белых каракуртов, которые продолжали зловеще шевелить длинными лапками.
— Твои щупальца впору топором рубить, — продолжал иронизировать Никон. Стороннему человеку такое поведение могло показаться издевательством, но монах знал, что делал. Гнев обиженной женщины ненадолго вернул ей разум и психическое здоровье. Она подняла заплаканные глаза на собеседника, затем перевела взгляд на свои руки, — Вы правы…

— Тогда сей момент кликну келейника. Он топор принесет и все управит. Тотчас здоровой станешь.
Женщина рефлекторно отдернула своих белых пауков, подняла глаза, и в её взгляде промелькнула живая надежда, но тут же погасла. Старец заметил это, но не подал виду и задал ещё один вопрос:
— Вас как зовут?
— Светлана…Светлана Михайловна, — белые каракурты вдруг сплелись в клубок и настороженно замерли. Никон чувствовал, что его дальнейшие расспросы будут неуместны и терпеливо ждал, когда женщина наберётся сил поведать свою историю. Светлана Михайловна глубокого вздохнула, очевидно намереваясь начать рассказ, но губы её дрогнули, плечи вновь безвольно опустились, и она так не могла вымолвить ни слова.

Пауки на коленях женщины вновь сжались в кулачки, и она начала говорить: «Дети меня ненавидят, муж бросил. Кровопийцей называл… за что?.. Пятнадцать лет я проработала в роддоме. Детей на свет помогала… — горько зарыдала она, прикрывая лицо ладонями- пауками.

— Одним помогала, а иных убивала? У самой то, говоришь, четверо?
— Каких иных? — испугалась незнакомка.
— Послушай, матушка. Если ты кому денежный долг простила, это ведь не значит, что самой позволительно занятых денег другому не отдать? — не обращая внимания на слова гостьи, продолжал гнуть свою линию Никон.
— Конечно, нет, — не понимающе ответила женщина.
— А если четверых детей родила, то что ж можно одного чужого убить?
— Никого я не убивала.
— На абортах то небось, руки набила так, что они гнить начали? Ревешь вон, как белуга. Себя жалко? — съязвил старец. Светлана Михайловна осеклась на мгновенье, паучки напряженно замерли у неё коленях, а затем вновь засуетилось, пытаясь спрятаться в складках длинной юбки, — Они сами просили. Мол нищету плодить, а кто без мужа и без денег остался, — слезы градом катились по щекам женщины, но она сквозь всхлипывания продолжала говорить. Впрочем, весь смыл сказанных ею слов, сводился к первым фразам её бессвязной речи о неблагодарных детях и коварном муже.

— Так. Все. Достаточно, — на полуфразе оборвал гостью старец. — Я тебе помочь ничем не могу, коли ты самая большая жертва из всех, включая убитых тобой не рождённых детей. Советов у меня для тебя нету. Ты их все равно не услышишь. Разговор пока окончен.

Однако женщина не спешила вставать. Один из каракуртов юркнул в сумочку, лежавшую. у нее на коленях и через мгновение появился. В длинных лапках-пальцах он держал пятьсот рублей. Щупальца его разжались, и купюра мгновенно упорхнула под диван. Старец сделал вид, что не заметил этого.

—  Что же мне делать? — растерянно произнесла женщина.
— Осознать, что ты совершала убийства.
— Я хочу, чтобы кошмары перестали меня мучить…иначе я сопьюсь, — взмолилась гостья. — Душа то болит, — один из паучков ловко перебежал вверх и замер на груди Светланы, подергивая лапками.

— Тогда слушай, — строго сказал Никон.  Затем достал с полки клочок бумаги, взял ручку и начала что-то быстро писать. Затем кликнул мать гостьи и подал ей записку и твёрдо произнёс. — Повезешь её в этот монастырь — там на листке написано — спросишь игуменью. Скажешь, что от меня…там ей надо пожить, иначе беда будет. Всем бедам беда.  Не тяни, а то, и дочь погубишь, и внуков, и себя. Ещё не поздно. Раз душа её болит, значит она есть…душа… Теперь уходите. Некогда мне.

Мать без лишних слов исчезла за дверями, а женщина неуверенно поднялась с места и спросила — И всё?
— А ты думала, что я волшебник? Человек только сам себя спасти может, а ещё Господь. Прочь отсюда, — вновь перешёл на сердитый тон старец. — Агапиша, сынок, проводи её отсюда, — повысил голос старец.

Мгновенно появился келарь, бережно обхватил растерянную женщину за плечи и осторожно вывел ее из кельи. Никон продолжал смотреть им вслед. По его щекам катились слёзы. С потемневшего образа грустными глазами взирал Христос.