Пермская летопись, Решетниковская продолжение 9

Для чего мы сочиняем чужие судьбы?

Это, так сказать, литературоведческая сторона биографии. Представьте себе, например, Тургенева на охоте в компании с крестьянами. Он их знает по именам, может правдиво описать речь, привычки, поведение в конкретной ситуации и пр. Читатель его рассказов, тоже охотник, порадуется точности изображения  и даже откроет  неизвестные ему особенности.  А что почерпнет читатель, безразличный  к охоте? Удивится стоимости ружья или тому, что для добычи одного зайца пришлось затратить целый день?

Обычному читателю интересно поведение литературного героя в конкретной жизненной ситуации: мошеннику хочется узнать способы замести следы, а сыщику или следователю убедиться в эффективности своих ловушек. Но художественная литература – не игровое учебное пособие, а удовлетворение интереса читателя во многом зависит от нравственной позиции писателя. Если мошенничество ему безразлично или в некоторой степени забавно, то он и нарисует соответствующую картину. Если же к этому виду промысла у него отношение отрицательное, то он поставит вору сюжетный заслон в виде полицейского или священника или сочинит подходящие обличительные  слова для случайного свидетеля.

Когда начинает формироваться нравственная позиция писателя и достигает зрелости – дело таинственное. В свое время Некрасов приоткрыл эту завесу известным , и возможно, автобиографическим  стихотворением «На Волге (детство Валежникова)» -  Нет , - говорил я жизни той: /Ничем не купленный покой / Противен сердцу моему./. . Стучусь я робко у дверей / Убогой юности моей:/ Не помяни мне дерзких грез,/ С какими бросив край родной, / Я издевался над тобой . . .
Итак, помещичья жизнь с юных лет внушает  герою отвращение и рождает желание  , по меньшей мере, высмеивать ее. Но и позиция бурлаков вызывает у Валежникова  недоумение: «А кабы к утру умереть -/ Так лучше было бы еще!» И поэт спрашивает: «Чем хуже был бы твой удел,/ Когда б ты менее терпел?»
Забудем на минуту вопрос, почему юноше стал противен помещичий покой. Представим, что его чаяния сбылись и терпение бурлака кончилось. Кто же и какое государство построит бурлаку на развалинах  помещичьего мира?            ( Вариант  ликвидации государства Некрасов, я полагаю,  исключал.)

По первому пункту ответа нет, но предполагается, что этим займутся умные и гуманные помещики с привлечением  Некрасова, Тургенева, Чернышевского  и компании.

По второму пункту ответ еще более призрачен. По мнению одного критика из журнала «Русское слово»,  свой идеал народной жизни Некрасов выразил  в поэме «Мороз красный нос», известной многим по строчкам о женщинах  в русских селеньях: « Коня на скаку остановит,/ В горящую избу войдет!» Этот идеал предстает у него в виде ряда картин, которые возникают в сознании замерзающей Дарьи: « А Дарья стояла и стыла/ В своем заколдованном сне. . .»   (курсив мой. – Н. М.)
В письме М. С. Волконскому от 21 февраля 1864 года из Петербурга поэт писал: « От души благодарю Вас, князь, за Ваше доброе слово об моей поэме. Я его высоко ценю.» Это был ответ на оценку князя : " Сейчас я прочел Ваш "Мороз", - писал он 20 февраля 1864 г. - Он пробрал меня до костей, и не холодом – а  до глубины души тем теплым чувством, которым пропитано это прекрасное произведение. Ничто, до сих пор мною читанное, не потрясло меня так сильно и глубоко, как Ваш рассказ, в котором нет ни одного слова лишнего: каждое так и бьет вас по сердцу. Все это как нельзя более знакомо и близко мне, до 25-летнего возраста то и дело переезжавшему из деревни в деревню, от одного мужика к другому.» Отмечу, что эти строки приводятся в 15-ти томном собрании сочинений не по оригинальному письму или записке Волконского, а по статье В. Евгеньева – Максимовича  «Некрасов как человек, журналист и поэт», 1928 г.

Сознательно или для ритма использовал Некрасов в поэме  прилагательное  заколдованный – я не знаю. Если руководствоваться известными духовными правилами, то следует признать, что реалистичность описанных видений либо нулевая, а скорее всего отрицательная, ибо от колдуна, нечистого добра не жди. Если же идти научным путем, то уже во времена Некрасова было известно, что сознание человека при серьезном заболевании , например, лихорадке,  разрушается , он не узнает окружающих. А в случае замерзания кровь просто не поступает в мозг из-за сужения сосудов и он умирает. Поэтому реальность Дарьиных поэтических картин нулевая. 

Потешаться над этими фантазиями Некрасова – дело глупое и некрасивое. Любителям подобных занятий я бы посоветовал  вспомнить, например, известные слова  молодого Ленина, якобы сказанные жандарму, что Империя – это гнилая стена, пальцем ткни и развалится. Как известно, не развалилась!

Не знаю почему, но сочинение людьми различных утопий – неотъемлемая часть любого научного процесса. Ведь разрешение  противоречий на словах – дело быстрое и безболезненное и даже стимулирует к  разного  рода возвышенным поступкам. Правда, порой их финал трагичен.

Обычно нравственный анализ  подобных житейских ситуаций  заканчивается философским вопросом Валежниковых  – лучше  ли дать деньги нуждающемуся или подарить удочку? Мудрецы всегда выбирают второй вариант, оставляя за скобками наличие рыбы в близ текущей реке и наличие платежеспособного покупателя; предполагается, что все это существует. 
Если же вернуться к некрасовской поэме, то идеалом и поэта, и его героини  Дарьи является патриархальная деревня с натуральным хозяйством, где муж и жена любят друг друга и свой труд, результаты которого не продают на рынке и не покупают там нужные железные изделия или платья по справедливой цене.
Как писалось в одном лубке – Сдав оброк нам положенный,/ В жизни мы живем блаженной / За господской головой! /
А между тем уже свершился 1861 год, распалась цепь великая с натуральными повинностями крестьян, и рассчитывать, что послушный помещику мужик таким и остался, было наивно и смешно и даже глупо. Словно только Чичиков в недавние дореформенные годы покупал мертвые души!

*Тайное не становится явным*

Если родословная Некрасова и его биография известны и позволяют более – менее  четко описать его нравственное мировоззрение, то с Решетниковым  дело обстоит плохо. Помимо ситуации с Ветхим заветом и дядиными жалобами на бедность по воспоминаниям писателя,  о его детских впечатлениях и их последствиях ничего не известно.   

Взять, например, таинственную  историю с назначением подростку Федору наказания  якобы за кражу важного пакета, в котором был Манифест о смерти Императора Николая.
Этот документ получили все местные начальники, кроме Глинки, управлявшего  упоминавшимися  ранее Дедюхинскими соляными промыслами. 
Как нарочно, он оказался недоброжелателем  губернатора Огарева. За этот инцидент, а возможно, и по совокупности, но Глинку уволили, а почтальонского малолетку решением Судебной палаты наказали не тюрьмой, а монастырской эпитемией . Каким образом служителям Фемиды удалось доказать причастность Федора к исчезновению пакета неизвестно, о месте хранения материалов  уголовного дела сведений нет. Но не исключен и вариант  розыгрыша обычной чиновничьей многоходовки, когда маленького человека просто подставляют в интересах начальства, в данном случае губернатора,  с обещанием в дальнейшем некоей компенсации. Да и известные  основания для такого розыгрыша были; ученик якобы приносил в училище для чтения педагогами столичные газеты и журналы.
В связи с этим делом появился  в моем рассказе один местный чиновник по фамилии Алалыкин. С 8 января 1864 года он был  назначен младшим помощником правителя Канцелярии губернатора, а до этого в чине  коллежского секретаря служил  в Пермской судебной палате. Был ли он в родстве с женою  Василия Васильевича  Решетникова и мог ли по родственному способствовать улаживанию уголовного дела и поступлению Федора на службу в уездный суд, я не знаю.
Просто приведу два примера.

Резанов Петр Дмитриев, 21 года, из обер-офицерских  детей, в 1815 году принимается на службу в  Кяхтинскую почтовую контору копиистом, т. е. переписчиком.  (Я упомянул этого юношу только из-за его фамилии; во времена оны Рязань именовалась Резанью.) 
А в начале прошлого века мой однофамилец и возможный тридесятый родственник Московченков Василий Прокопьевич  после окончания местного реального училища был принят в Елецкий окружный суд канцелярским служителем 3-го разряда. Правда, был он к тому времени личным почетным гражданином, получившим  это звание за отличную  учебу; вскоре Василий стал одним из заместителей секретаря суда. Федор Михайлович Решетников, напротив,  окончил уездное училище, как говорится, твердым хорошистом. И вот он поступает на службу не в Почтовое ведомство по происхождению родителя, а в уездный суд Екатеринбурга, второго по величине города губернии, т. е. имея достойную рекомендацию.  ( Для справки: состоящие в Духовном ведомстве могли покинуть его ряды только по специальному разрешению  или по приговору суда.)
Решением Консистории для отбывания эпитемии Федору был назначен Соликамский мужской монастырь, а в этом уезде случайно оказался почтмейстером вышеупомянутый родственник Василия Васильевича по жене Алалыкин, в доме которого юноша и пребывал, а городничим еще мог служить подпоручик Варганов, переведенный затем исправником в Чердынский уезд. На все это время многомесячного судебного разбирательства Решетникова из уездного училища не исключали и в документах наказание не отражалось. Только позже один судейский умелец раскопал  прошлые следы, но его служебная инициатива успеха не имела.
Как Федор проходил эпитемию , неизвестно; в одном опубликованном письме он говорит о своем желании стать послушником.  Отмечается также, что в Соликамске монахи на него пагубно подействовали в плане пристрастия к спиртному; он также начал вести первый дневник, следы которого утеряны. Справедливости ради надо сказать, что пристрастием отличались не только эти монахи, но и священнослужители и пермские семинаристы, что многократно отмечалось Начальством.

В  различного  рода якобы автобиографических произведениях Решетников сообщает об издевательствах над ним в училище сверстниками, побегах из дома, хождениях с нищими и проч., но документов нет. Нет ни одной фамилии обидчиков или друзей, даже учителя не названы, в том числе и вышеупомянутый губернский секретарь Протопопов. По странной причине уездное училище Успенский в биографическом очерке почему-то именует бурсой, хотя к Духовному ведомству оно не относится. Ничего нет и в материалах редакторского коллектива Векслера. Если найдется желающий заполнить эту страницу биографии писателя, Бог ему в помощь.
(Продолжение 10 в следующей части)