Пермская летопись, Решетниковская продолжение 11

*Здравствуй, столица!*

Итак, 3 августа Департамент внешней торговли приказал Решетникову прибыть на службу. Чем же манила Федора столица?

Автор «Записок сумасшедшего» Авксентий Иванович  ставил  свою деятельность по очинке перьев для Его Превосходительства выше службы секретаря в губернском правлении с баснословными взятками, потому что столбовому дворянину положено сидеть за дубовым столом. Взгляды Решетникова на этот предмет в какой-то мере отражены в его письме Василию  Анфиногеновичу Трейерову  от 26 марта 1862 года из Перми.
(Согласитесь, что эта фамилия напоминает Дрейера-канцеляриста.)

Оно носит в некоторой степени исповедальный характер – « Я  вас отличил от всех прочих и полюбил Вас. . . Серебренников льнет ко мне, мы становимся друзьями.»  – и приводить его дословно неприлично. Поэтому изложу документ конспективно.
1. Мы более канцелярские машины, чем деловые люди. В Казенной палате такая же дрянь, как и в  Екатеринбурге. Засыпкин и Зорин обелили Шалаевского, Шавкунова и Куренбина и потому обращаются с ними как угодно и портят свою честь и долг. 2. Я не читал Никитина, Кольцова, Успенского, Белинского. В Екатеринбурге я писал в две недели сатиры на уездный суд, написал комедию, ненавидел судью, поверенных, членов, своих товарищей за их занятия, не могут дня прожить чтобы не смошенничать. Я - человек со страстью писать, не к кому обратиться, завидую чиновникам, которые умирают писцами без тревожных мыслей и фантазий.
3. Я хочу послать два сочинения в Общество для пособия нуждающимся литераторам, узнайте адрес. 

Итак, в груди у Федора Михайловича бушуют две страсти. Первая – писать. В известной мере она владела незабвенным Акакием Акакиевичем, который садился вечером за обеденный стол и переписывал взятые на службе бумаги, воображая  себя начальником Отделения, а может и самим вице-директором Департамента. Были в России и летописцы, и романисты – несть им числа. Порой они знакомили  с текстами своих друзей, и если написанное для Третьего отделения Императорской канцелярии было неинтересным, продолжали  свой труд  до инсульта или гробовой доски. 
Вторая страсть – заявить написанное публично. Например, прочитать оду на торжественном обеде или на другом  подходящем мероприятии, как это сделал вышеупомянутый  Ибрагимов. Можно написать поучительную пьесу по канонам  Екатерины  Великой и смиренно послать  сей труд Императрице. На худой конец можно  поскрести по сусекам и напечатать похождения какого-нибудь праведника за свой счет и бесплатно раздавать  случайным читателям. У меня , кстати, есть один такой сборник стихотворений  одной московской прихожанки, который она посвятила Патриарху Алексию, ныне покойному.

Однако этот путь публичности Решетникова не устраивал. Если говорить прозой, он хотел написанное  продавать. Для рыночного  хозяйства желание нормальное и сулящее при благоприятных обстоятельствах очень хороший результат.  Доход какого-нибудь средней руки помещика и рядом не стоял с гонорарами драматурга Островского, приятеля Некрасова.  Но в этом деле важно, как говорится, оседлать волну.

При всей гениальности нашего Александра Сергеевича после его ужасной кончины московские и столичные книготорговцы  продавали его книги в два раза дешевле первоначальной цены; у спроса свои законы.
Не успел Федор Михайлович обжиться на новом  месте, как газета «Северная пчела», знаменитая по давним статьям Булгарина, 21 августа напечатала его    корреспонденцию «На палубе», весьма похожую  на публикацию о библиотеке в Губернских ведомостях. Поскольку оригинал рукописи отсутствует, в собрании сочинений дана перепечатка газетной статьи; разве что редакторы внесли в нее орфографические изменения, я не проверял.  Вначале идет речь о небольшом пароходе «Искра», который плавает  два раза в неделю от Перми до Усолья, расположенного в 200 верстах. Весь путь занимает 30 часов, а плата зависит от удобств: в первом класса – 5 рублей, на палубе – 2 рубля, но в каютах тесно. Если во втором классе будут 6 человек, то седьмому пройти к столу затруднительно. Крестьяне и торгаши предпочитают палубу; в случае чего «русские люди к дождю привычны». В первом классе разместился господин В., который имеет в Перми большое влияние, и равного ему по чину пассажира не нашлось. ( Это прозрачный намек автора на господина Всеволожского!)   
Кама летом до Усолья мелка, жизни мало. Попадется на пути 2 – 3 плота  да 7 – 9 бурлаков тащат  судно с хлебом.      
(Если коломенка плывет по течению, то бурлаки не нужны, а если против течения, то их явно недостаточно!)
По берегам лугов мало, люди говорят, что плата за аренду высокая. Разговоры быстро начинаются и через час заканчиваются, в основном о беспорядках в Польше и возможной войне. . .
Прочитав первую часть этой статьи, попытайтесь выделить для себя что-то ценное. Если бы я был предпринимателем, я бы захотел узнать, насколько выгодно содержание парохода, т. е. где и когда его построили, сколько заплатили, какой срок службы и т. д. Если бы я был лесопромышленником, я бы захотел узнать, когда и насколько Кама мелеет и сплав плотов безопасен.  И будь я простым пассажиром, мне была бы интересна информация о том, точно ли через 30 часов «Искра» придет в Усолье и не случится ли пожар. 
Никаких ответов Решетников не дает. Сообщение о некоем господине В. интересно только его компаньонам или недругам, а зашифрованную фамилию легко узнать на пристани в книге пассажиров.
Такое же впечатление производит и вторая часть, когда автор описывает свое путешествие от Перми до Нижнего на большом пароходе общества «Кавказ и Меркурий». У него на корме сделана сетка для того, чтобы не падали на палубу и пассажиров искры; правда, иногда бывают курьезы. 
Пассажиры большею частью пермские 3-й гильдии купцы, мещане, приказчики, торгаши и крестьяне (у автора  даже намека нет на какую-нибудь фамилию!). Они запасаются билетами с вечера и приходят на  пароход в восемь часов  утра со своими  зонтиками или кожами, и даже рогожами; многие с водкой, хотя это и запрещено. В буфете рюмка стоит 10 коп., « а что такое одна рюмка для купца и мещанина в сравнении с четвертью, взятою им с собою. За десять коп. он удавится». (Какой же русский не любит дешевую водку!) У всех пассажиров свой провиант. 
Многие приходят рано для того, чтобы занять места по середине палубы, устраиваются со своими узелками поудобнее, не оставляя места другим. Во время дождя один солдат нашел укрытие под скамейкой, но на него лилась вода с зонтика, а хозяин не соглашался переменить положение, «вещи промокнут». Другой пассажир на просьбу одолжить нож ответил просителю – вот поем, тогда и возьмешь. (В общем, все эгоисты!)
Разговоры солдат на пароходной  палубе в основном о женах, их жизни во время службы; отставные готовы идти на войну с Польшей. ( Кто оплачивает  проезд солдат и есть ли с ними офицеры, неизвестно.) Вольное поведение некоторых жен во время службы практически не осуждают - «без мужика трудно». У солдат питание однообразное – «селяночка»; накрошат ковригу в котелок с водой и едят. ( Эта «селяночка» потом окажется у подлиповцев!)  Два купца после разговора о проделках воров на ярмарке и «клубничках», которые расплодились даже в Перми несмотря на строгость полиции, также заключают философским: «Мы начинаем первые, а им есть нечего».

Скучно все это читать; нет ни оригинального слога, ни сюжетной изюминки, ни широты  взгляда. Как говорил один веселый человек, сапоги всмятку.

В 1865 году подписчики газеты «Весть», издаваемой В. Д. Скарятиным и Н. Н. Юматовым, могли прочитать письма с Волги  самого Скарятина (начало в № 19). Приведу для сравнения с Решетниковым три примера. «Ниже устья Камы встречается весьма мало судов, кроме пароходов и барок. Только и есть, что беляны, плывущие вниз с дровами и лесом. . . . Вообразите огромную, плоскодонную барку аршин в 6 высотою , из которых только один аршин остается не погруженным в воду; за тем, выше нагромождена  масса дров и бревен. . . При тихой погоде беляна уходит до полутораста верст в сутки. Я обращаю на это обстоятельство серьезное внимание Енисейских золотопромышленников, которым нужно сплавлять сено из Красноярска и Каннского округов в Енисейск. Мне кажется, что беляны могли бы служить тут с большою пользою. . .
Между прочими услугами, оказанными Волжским пароходством России, нельзя не указать на одну весьма важную: я говорю о быстром и дешевом передвижении войск. В настоящее время я сам плыву с солдатами, отправляющимися на Кавказ. Они помещены удобно, имеют хорошую свежую пищу, не утомляются длинными сухопутными переходами. До сих пор на 800 слишком человек больных только двое. . . 
Пойдем же смотреть Рыбинск. . . На всей набережной, от биржи до базара,  кишит такая толпа бурлаков, как в Петербурге под качелями на маслянице; говорят, их перебывает здесь в лето до 100 000. Оживлено все чрезвычайно. . . но что за грубые, топорные, какие-то полудикие, иногда, без малейшего следа человеческой мысли, лица! Орлянка, своего рода шулера со штуками и обманом, сшитым белыми нитками; в одном месте драка, в другом – пьяные дружеские поцелуи, везде, и в дружбе и в драке площадные ругательства, сквернословная божба. . .
Чево много! Отвечал один из бурлаков: ништо столько было прежде!  Распроклятые праходы евти весь хлеб у нас отбили. Ишь его, черт, што тащит! Таперича где дапреж тово 100 человек бурлаков требовалось, таперь 10 аль 15 человек управляются. Вот оно что! Плохое нам житье стало, чтоб им провалиться!»
Можно как угодно относиться к позиции Скарятина, но известную широту взгляда отрицать нельзя. Все-таки упомянутые 100 000 не совсем трезвых мужчин могут сотворить большие дела!

Уже осенью по неизвестной причине в творческой манере Решетникова происходит радикальный перелом – он пишет рассказ или очерк «С Новым годом!». Специально или случайно  материал оказывается в той же «Северной пчеле». Начинается длительная переписка с редактором с просьбой либо выплатить частично жалкий гонорар с обещанием публикации, либо вернуть рассказ. (Черновики  писем опубликованы в собрании сочинений.)  Этой истории Решетников посвятил рассказ о столичных похождениях провинциала, представив Павла Степановича  Усова ( 1828 – 1887 гг.) неким эксплуататором  бедных литераторов.            
(Опубликован в 11- 12 номере «Современника» за 1865 год: « Мне нравится ходить в кабачки, каких в Петербурге очень много, и нравится ходить преимущественно в многолюдные, находящиеся в многолюдных улицах. . . В феврале или марте я зашел в дешевенький трактир. За одним со мной столом сидел человек лет двадцати шести, растрепанные волосы, бледное лицо, разбитая бровь.» . . . Этим случайным соседом оказался канцелярский служитель Кузьмин Федор Иванович, который  из провинции переехал в столицу с помощью некоего ревизора в Департамент и  умер в Обуховской от пьянства. Решетникову осталась его тетрадь, которую он подготовил к печати  и поставил в конце – 31  мая 1863, г. Соликамск.)
 
Насколько успешным газетным предпринимателем был вышеупомянутый кандидат естественных наук, попутно преподававший в Николаевском институте и написавший массу исторических статей, судить не берусь. После публикации  очерка Решетникова «Северная пчела» прожила недолго и была продана Усовым из-за долгов.   
 «Северная пчела» опубликовала материал в двух январских номерах за 1864 год. ( В собрании сочинений он перепечатан, поскольку рукопись не найдена.) Начинается повествование благостно: сортировщик Камской губернской почтовой конторы по денежной корреспонденции Александр Петров Васильев пишет добрым людям поздравления с Рождеством Христовым и приближающимся Новым годом,  делая какие-то пометки в списке получателей. ( Не очень приличный намек на дядю Василия Васильевича!) Одновременно он вспоминает поведение каждого адресата и размышляет, сколько теперь он получит подарков; в прошлый раз один купец расщедрился и прислал несколько бутылок вина.  С  этими новогодними письмами посылается сын Андрюша;  роздал 12 писем, получил 6 запечатанных конвертов с деньгами, три фунта чаю от одного купца и четыре бутылки вина от другого.
Сам же Александр Петрович уже на четырнадцатом году выучился всей почтовой премудрости и имел свои деньги (десяти лет его по просьбе отца приняли в приходское училище). 

На шестнадцатом году Александр Петрович женился на Анне Ивановне, и через три месяца после свадьбы у него уже был ребенок. . . Жена имела в первый год супружества  двоих обожателей, холостых почтальонов, на второй одного, на третий четверых. В своих амурах она не была одинока, потому что из интимных отношений никто тайны не делал. Между собой жены почтовых постоянно скандалили на общей кухне и мирились за рюмкой, а дети были их молчаливыми свидетелями.  Их мужья и секс-партнеры тоже злоупотребляли спиртным и еще играли в карты. Александр Петрович в азарте даже проиграл часы, за что Анна Ивановна устроила ему скандал и получила  в  ответ по заслугам. Но вскоре супруги помирились благодаря отрезу на платье и новой шляпке. О проигранных деньгах сортировщик, конечно, горевал, но надеялся на лучшее; свою нынешнюю должность он купил на тридцать восьмом году за сто рублей. Вообще почтовые были убеждены, что если  не озоровать, то на службе можно накопить на приличный домик и зажить красиво, особенно получив хорошее приданное.
Вывод Решетникова прост: может быть, почтовые чиновники и не брали бы деньги, чай и сахар и прочее от богатых корреспондентов, но они теперь незавидно обеспечены. Случаев какого – либо хищения почтовыми автор не описал.
Поскольку на Каме была только одна Пермская губернская контора, стало ясно, кого имел в виду автор рассказа. Гнев Василия Васильевича, контролера по денежной корреспонденции, на племянника понятен, хотя его личная жизнь не была для почтовых секретом.  Но были и другие последствия.
По неизвестной для меня причине коллежский советник Витте, возглавлявший губернскую Контору,  после этой  публикации отправился обозревать уездные конторы и почтовые станции. Сам ли он проявил инициативу или Главноуправляющий  приказал, я не знаю. Да и какое мне, жителю двадцать первого века, дело до тех склок?
(Продолжение 12 в следующей части)