Неоновое средневековье рента, галлюцинация и конец

Неоновое средневековье: рента, галлюцинация и конец стоимости

Именно в этом зеркале, однако, мы видим не только светлый лик грядущего, но и чудовищные гримасы настоящего. Фигура «пассажира», бездумно скользящего в такси по маршруту, проложенному навигатором, фигура «клиента», послушно выбирающего из предложенного алгоритмом списка «рекомендованных» товаров, фигура «зрителя», потребляющего контент, сгенерированный нейросетью на основе его же прошлых реакций, — все это еще не фигуры свободных людей. Это антропологические типы переходного периода, люди, уже освобожденные от некоторых форм физического труда, но еще не освобожденные от нового, более изощренного отчуждения. Они живут в мире, где субъектность незаметно передана машине: решение о том, куда поехать, что купить, что посмотреть и даже с кем познакомиться, принимает не живое, колеблющееся, страдающее человеческое сердце, а оптимизационная функция, обученная на усредненных поведенческих данных. Это то, что можно назвать «алгоритмической подменой воли», — явление, при котором человек сохраняет иллюзию выбора, но выбор этот заранее просчитан и предопределен заданным извне критерием максимизации прибыли платформы.

В этом пункте «Марксизм ИИ» смыкается с экзистенциальной философией. Если человек, по Сартру, «осужден быть свободным», то цифровой капитализм стремится снять с него это проклятие, предложив взамен комфортабельную клетку предсказанного поведения. Трагедия заключается в том, что это предложение принимается с радостью. Свобода — это тревога, риск, ответственность; предсказание — это покой, сервильность, снятие вины. «Я всего лишь следовал за навигатором», — говорит водитель, заехавший в тупик. «Это мне лента порекомендовала», — оправдывается интеллектуал, пойманный на потреблении пошлости. Мы становимся свидетелями рождения нового, чудовищного типа отчуждения — не от продукта труда, не от родовой сущности, а от самого акта принятия решений. Человек превращается в биологический интерфейс между алгоритмическим предсказанием и его физическим исполнением. Это и есть та «жизнь, недостойная жить», которую производит капитализм эпохи ИИ, но не в биологическом, нацистском смысле, а в смысле экзистенциальном: жизнь, лишенная авторства, жизнь как функция от внешнего кода.

Однако, подобно тому как капитализм сам создает своего могильщика в лице пролетариата, так и эта тотальная зависимость от ИИ создает предпосылки для его диалектического снятия. Когда ошибка алгоритма становится не просто досадной помехой, а вопросом жизни и смерти — когда автопилот попадает в аварию, когда медицинский ИИ ставит неверный диагноз, когда система кредитного скоринга обрекает целые районы на нищету, — тогда иллюзия непогрешимости «цифрового бога» рассеивается. И здесь возникает неожиданный союзник: не надежность ИИ, но его принципиальная, неустранимая хрупкость. Нейросеть — это не точная логическая система, решающая уравнения; это статистический отпечаток обучающей выборки, со всеми ее лакунами, предрассудками и ошибками. Когда эта хрупкость обнажается, когда за гладким интерфейсом проступает кривой, дрожащий контур реального мира с его болью и несправедливостью, — в этот момент пробуждается критическое сознание. Человек вдруг осознает, что имеет дело не с оракулом, а с артефактом, созданным такими же людьми, но людьми, принадлежащими к определенному классу и преследующими определенные интересы.

Это осознание — момент истины для «Марксизма ИИ». Именно здесь технологическая критика перерастает в политическую. Вопрос уже не в том, «как сделать ИИ более справедливым и точным», ибо никакая техническая доработка не устранит классовой природы данных и целей, ради которых эти данные были собраны. Вопрос в том, кто решает, что считать «точностью», кто определяет критерий «справедливости», кто задает целевую функцию оптимизации. Пока ответом на эти вопросы является «акционер», «рынок», «максимизация вовлеченности», — до тех пор ИИ будет оставаться орудием господства, сколько бы научных статей ни писалось о снижении предвзятости. Борьба за ИИ, следовательно, есть борьба за власть над постановкой целей. Это борьба за политическую экономию целей.

Представим себе на мгновение, что целью является не «максимальное время, проведенное пользователем на платформе», а «максимальное удовлетворение от осмысленно прожитого дня, добровольно засвидетельствованное самим пользователем». Вся архитектура алгоритмов изменилась бы в корне. Вместо того чтобы подсовывать вам контент, вызывающий гнев и зависимость, ИИ предлагал бы вам то, что вы сами в ходе рефлексии признали бы способствующим вашему развитию. Вместо того чтобы оптимизировать логистику ради сокращения времени доставки на одну минуту и выжимания пота из курьера, система оптимизировала бы график так, чтобы у курьера оставалось время на учебу и семью. Но это невозможно в рамках частной собственности на платформу, потому что это напрямую противоречит извлечению краткосрочной прибыли. Мы снова возвращаемся к базису: характер надстройки определяется экономическим фундаментом.

Таким образом, проект «Марксизма ИИ» есть в первую очередь проект дешифровки. Он учит нас читать технологию как текст, в котором зашифрованы производственные отношения. Каждая кнопка интерфейса, каждая рекомендация, каждый лайк — это иероглиф, за которым скрывается акт присвоения или сопротивления. Задача философии здесь — разорвать пелену очевидности, показать, что данное нам технологическое состояние не является ни единственно возможным, ни наилучшим. Оно есть результат истории, результат борьбы, и, следовательно, оно может быть изменено другой историей и другой борьбой.

На горизонте этой борьбы маячит фигура не «пост-человека» с вживленным чипом, а того, кого можно было бы назвать «суверенным пользователем». Это не одиночка, живущий в лесу без технологий, и не гик, взламывающий чужие сети. Это гражданин, который участвует в управлении алгоритмической инфраструктурой своего полиса точно так же, как он участвует в обсуждении городского бюджета. Он понимает, что обучение нейросети на публичных данных есть форма общественного договора, и требует, чтобы этот договор был эксплицитным, обсуждаемым и обратимым. Он знает, что каждый раз, обучая машину своим поведением, он голосует за то или иное будущее. Его лозунгом становится: «Ни одного байта данных — без политического представительства». Это и есть конкретизация знаменитого принципа «свободного развития каждого» в условиях, когда само развитие опосредовано цифровыми платформами.

Здесь мысль «Марксизма ИИ» делает последний, самый рискованный шаг. Она ставит под вопрос саму границу между человеком и орудием труда, которая в классическом марксизме казалась незыблемой. Если ИИ становится со-автором текстов, со-творцом музыки, со-исследователем в лаборатории, то перед нами уже нечто большее, чем просто «средство производства». Намечается контур симбиотического субъекта, распределенного между биологическим мозгом и внешними алгоритмическими модулями. Но именно здесь Марксов принцип оказывается спасительным компасом. Коммунизм — это не растворение человека в машине, а присвоение человеком своей отчужденной родовой сущности. Иными словами, задача не в том, чтобы человек стал киборгом, а в том, чтобы колоссальная вычислительная сеть, это внешнее продолжение коллективного мозга, стала сферой осознанного самоосуществления человечества, а не сферой его автоматической деградации под управлением слепых сил рынка.

В этом смысле «Марксизм ИИ» есть учение о зрелости. О зрелости человечества, которое оказалось способным создать силу, сравнимую с силами природы, но еще не научилось управлять ею по-человечески. Это призыв не к инфантильной вере в технологии и не к стариковскому брюзжанию о «закате человечества», а к трезвому, мужественному и диалектическому мышлению, которое видит в нынешней катастрофе не конец истории, а родовые муки нового общественного устройства. Капитализм оставит нам в наследство не только разрушенную экологию и атомизированных индивидов, но и колоссальную машину, способную рассчитать пути выхода из кризиса, если только мы найдем в себе политическую волю оторвать эту машину от закона прибыли и подключить ее к закону человеческой солидарности. И когда это произойдет, когда дым над дата-центрами рассеется и мы увидим, что внутри них билось не искусственное сердце бездушного монстра, а коллективный разум миллионов, отчужденный от самого себя, — только тогда мы поймем, что значили слова, сказанные когда-то юным Марксом: «Быть радикальным — значит понять вещь в ее корне. Но корнем является для человека сам человек».

Продолжение: http://proza.ru/2026/07/15/114