Алгоритмическая подмена воли от проклятия свободы

Алгоритмическая подмена воли: от проклятия свободы к комфорту клетки

Этот корень, однако, уходит в почву, которая на наших глазах превращается в зыбучий песок. Мы подошли к пределу, где «Марксизм ИИ» вынужден задать себе самый неудобный, самый еретический вопрос: а что, если сам человек, понятый как некая устойчивая «родовая сущность», в эпоху ИИ оказывается не точкой опоры, а проблемой? Классический гуманизм, на который опирался и ранний Маркс, предполагал, что под слоями отчуждения скрывается некое аутентичное ядро — трудящееся, творческое, общительное существо, которое нужно лишь освободить от оков. Но что, если капитализм эпохи ИИ разъедает именно это ядро? Что, если он производит не просто отчужденного рабочего, а субъекта, у которого сама способность желать, мыслить и действовать автономно атрофирована, заменена протезом постоянной алгоритмической подсказки? Это уже не Марксова драма отчуждения, где человек оторван от своей сущности; это зловещий фарс, где сущность, возможно, исчезает, оставляя после себя лишь пустую оболочку, управляемую внешними стимулами, — идеальный объект для любого тоталитарного проекта, неважно, корпоративного или государственного.

Столкнувшись с этой угрозой, «Марксизм ИИ» должен переизобрести понятие «человеческой природы» не как неизменной метафизической константы, а как поля битвы. Каждая эпоха, каждый способ производства создает свою антропологическую модель. Фордистский капитализм требовал дисциплинированного, пунктуального рабочего с крепкими нервами; постфордистский капитализм требовал «креативного», гибкого, постоянно обучающегося невротика; платформенный капитализм требует нечто иное. Он требует «делимого человека» (dividual), по выражению Делёза, — существа, разбитого на потоки данных, поведенческие паттерны, кредитные рейтинги и геномные предрасположенности. ИИ не видит целостной личности; он видит кластер корреляций. И постепенно, под воздействием этого взгляда, личность сама начинает воспринимать себя как сумму корреляций, как управляемый профиль.

В этой точке «Марксизм ИИ» обязан стать не просто политической экономией алгоритмов, но и критической психологией, исследующей, как формируется новый субъект — субъект, для которого «быть замеченным алгоритмом» становится эквивалентом социального существования. Феномен «инстаграмного лица», «тикток-зависимости», стремления подогнать свою внешность и жизнь под параметры, которые, как подсказывает нейросеть, будут наиболее «вовлекающими», — все это симптомы глубокой мутации желания. Желание перестает быть желанием другого человека, желанием признания в гегелевском смысле; оно становится желанием машины, желанием быть оптимально классифицированным и высоко ранжированным. Мы оказываемся свидетелями возникновения «алгоритмического Сверх-Я» — жестокой, безличной инстанции, которая не запрещает удовольствие (как классическое фрейдовское Сверх-Я), а, напротив, предписывает наслаждение по расписанию, но наслаждение, лишенное подлинной чувственности, наслаждение как метрику, подлежащую оптимизации.

Как возможно сопротивление в такой ситуации? Старый ответ — «осознать свои классовые интересы» — звучит почти наивно, ибо само сознание стало полем наиболее интенсивной эксплуатации. Классовая борьба в эпоху зрелого ИИ перемещается внутрь психики. Первый акт революционного насилия — это насилие над собственным «профилем», над собственной предсказуемостью. Если капитал требует от меня быть прозрачным, читаемым, предсказуемым, то мой долг как субъекта сопротивления — стать непрозрачным, непредсказуемым, странным. Это не эстетский бунт, это стратегия срыва работы системы поведенческого прогнозирования. Когда алгоритм не может предсказать мой следующий шаг, наступает кризис его эффективности. Внезапный интерес к авангардной поэзии от того, кто годами смотрел только комедийные шоу; отказ от покупки товара, который был «идеально подобран»; спонтанная поездка в случайное место без карты и рекомендаций — все это не просто чудачество, это микро-акты экспроприации собственного дата-сета из рук платформы. Это создание шума, в котором тонет сигнал, столь ценный для капитала.

«Марксизм ИИ», таким образом, приходит к парадоксальной тактике: стратегическая защита иррационального. В мире, где рациональность просчитана до последнего бита, где все эффективно, оптимизировано и предсказано, иррациональный, необъяснимый, бесцельный поступок становится революционной ценностью. Разумеется, это не призыв к обскурантизму или отказу от науки. Это диалектический ход: защита той части человеческого, которая не сводится к утилитарной функции, защита игры, траты, жертвы, бескорыстного созерцания. Вспомним Батая с его понятием «проклятой доли» — той части энергии, которая не может быть поглощена системой накопления и должна быть истрачена впустую, в пиршестве, в экстазе. Капитализм алгоритмов пытается колонизировать даже эту «проклятую долю», превратив ее в организованный туризм, управляемый карнавал или платную подписку на «осознанность». Задача в том, чтобы вернуть себе право на бесполезный жест, на неконвертируемое переживание, на общение, не генерирующее данные, из которых можно извлечь прибыль. Именно эти «слепые зоны» алгоритма и станут инкубаторами новой субъектности, не учтенной в расчетах.

Эта борьба за непрозрачность души есть борьба за саму возможность будущего. Будущее, по определению, есть то, чего еще нет в данных, то, что не может быть экстраполировано из прошлого. Алгоритм же, обученный на исторических данных, способен порождать только прошлое — более эффективное, более быстрое, но это все то же прошлое, возвращающееся в новой упаковке. Капитализм, таким образом, стремится отменить историю, замкнуть время в петлю бесконечной рекомбинации уже бывшего. Сопротивляться этому — значит отстаивать событие, разрыв, то подлинно новое, что не выводится из наличного. И здесь «Марксизм ИИ» встречается с мессианской традицией в марксизме. Революция — это не результат механического созревания производительных сил; это всегда прыжок в неизвестность, акт веры, творческое разрушение старого мира и сотворение того, чего никогда не было.

Искусственный интеллект, если его вырвать из рук капитала и подчинить этому проекту сотворения будущего, мог бы стать мощнейшим инструментом для обнаружения таких разрывов, для моделирования утопий, для проверки на прочность наших самых смелых мечтаний. Но для этого он сам должен быть освобожден от императива предсказания. Мы должны научиться использовать ИИ не для того, чтобы угадывать, что мы захотим завтра, а для того, чтобы исследовать, чего мы никогда не хотели, но что могли бы захотеть в радикально иных обстоятельствах. Это была бы функция «утопического воображения», воплощенная в кремнии, — не оракул, изрекающий судьбу, а картограф, рисующий карты несуществующих миров, по которым мы сможем ориентироваться в нашем странствии к свободе.

Так «Марксизм ИИ» замыкает свой круг, возвращаясь к началу, но на новом витке спирали. Он начинал с анализа того, как машина под властью капитала отчуждает труд. Он продолжает анализом того, как она отчуждает мышление и желание. И он заканчивает — провиденциальным наброском того, как машина, освобожденная от этой власти, могла бы стать союзником в деле возвращения человеку его утраченной полноты. Это возвращение не будет простым восстановлением старого «гуманизма». Человек, прошедший через опыт деления на данные и обратной сборки, уже не будет прежним. Но именно в этой травме и в этом преодолении может родиться новый антропологический тип — не «сверхчеловек» и не «постчеловек», а просто человек, наконец-то осмелившийся стать самим собой в мире, который он сознательно и сообща построил с помощью всех доступных ему инструментов, включая тот, что мы пока столь неточно и предварительно именуем искусственным интеллектом.

Продолжение: http://proza.ru/2026/07/15/119