Мария

Солнце только поднималось из-за горизонта, но воздух уже был разгорячённый, спёртый. Порывы раскалённого ветра поднимали песок, проносили его вперёд на несколько метров и снова опускали на землю, только усиливая жару и заставляя Марию щуриться и глубже прятать лицо в платке, что скрывал её длинные, густые волосы. Она шла, прижав к груди небольшой кувшин, крепко закупоренный, чтобы не пролить ни капли мира, за которое она отдала последние монеты, что ей удалось скопить. Она шла, немного раскачиваясь из стороны в сторону, словно пытаясь этим движением избавить себя от воспоминаний прошлой жизни, которые сегодня с новой силой начали всплывать в памяти и терзать сердце каким-то странным чувством, будто высасывающим из души любую надежду на спасение.

Этой ночью ей приснился сон. Такой ужасный сон, что от одной мысли о нём она вздрагивала и пыталась ещё сильнее скрыть лицо за платком. Из-за этого сна она и потратила последнее, чтобы купить миро, и сейчас упорно шла к Нему, стараясь укрыть глаза от пыли и почти не дыша, несмотря на духоту.

Дом был сокрыт оливами, которые не давали ветру нанести ещё больше песка. В тени должно было стать легче, но Марии делалось лишь тревожнее. Сестра суетилась над едой, чтобы накрыть трапезу. Пробегая мимо с только что собранными гранатами, она вновь упрекнула Марию в праздности и прикрикнула на неё, зазывая на кухню, но разум Марии всё сильнее возвращался к тому страшному сну, образы которого смешивались со страшными воспоминаниями.

Сестра поручила ей заняться рыбой, но едва Мария взяла в руки нож и начала медленно снимать кожу, как её сердце сжалось от ужасной боли, которую она пока не могла объяснить. Ей казалось, что её руками не готовится пища для дорогих гостей, а свершается какая-то страшная жертва, которой она никогда не хотела. И причастны к этому не только она, но и её сестра, вручившая ей нож, и дорогие гости, что сейчас ждали еды в соседней комнате, и даже её брат, которого вернул Он. Сестра снова суетливо подбежала к Марии и послала её к гостям, увидев, что та вновь витает в облаках.

Мария вышла к гостям, которые уже сидели за столом, накрытым вином, хлебом, гранатами и виноградом. Мужчины за столом много говорили, смеялись, но Он сидел молча и смотрел на Своих учеников с каким-то умилением и тихой, невыразимой любовью. Глядя на Него, сердце Марии тоже наполнилось умилением и любовью, она снова не могла оторвать от Него глаз. Ей вновь захотелось упасть перед Ним на колени, забыть про все мирские заботы и только слушать Его, внимать каждому слову, что исходит из Его уст. Она знала, что Он видел её насквозь, что знал обо всём, что она так стыдливо пыталась сокрыть от чужих глаз и стереть напрочь из своих воспоминаний. Только с Ним её прошлое казалось ей чем-то совсем далёким, чем-то, что никогда не определяло её, что даже не могло иметь к ней отношения, ведь Он видел её совсем иной — не той, которую она сама видела в зеркале или отражении реки. Она никогда не могла понять почему, но в Его присутствии душу её наполняла уверенность в том, что там, дальше, её ждёт покой.

Но сейчас, стоя за Его спиной, она колебалась и никак не решалась подойти и попросить рассказать что-нибудь. Вместо привычного покоя, который всегда охватывал её дух в Его присутствии, кровь прилила к голове, и ужас сковал разум. Мария не могла заговорить. Какое-то время она просто стояла, крепко сжимая кувшин с миром в руках, после чего нерешительно, стараясь быть как можно тише и незаметнее, подошла к столу, где сидел Он, и опустилась на колени. Его ученики не обращали на неё внимания, пока она не разбила горлышко кувшина и запах драгоценного мира не заполнил всё вокруг. На фоне послышался возмущённый шум, но она не могла разобрать слов. Дрожащими руками она скинула красно-оранжевый платок со своих волос, который старалась не снимать ни перед кем, и положила Его стопы себе на колени.

— Я видела сон, — едва слышно проговорила Мария, начав поливать Его ноги ароматным маслом. — Он не даёт мне покоя… Там был Ты, и почему-то Тебя судили… — Мария старательно втирала миро в Его кожу, хотя дрожь в её пальцах не утихала. Она же так сильно любила Его! Так, как невозможно любить никого другого. — Тебя били, Тебя хулили, прямо как меня тогда… Но я ничего не могла сделать, никак не могла защитить Тебя, отбить…

На глазах Марии появились слёзы. Она отложила кувшин и сняла с горла жемчужные бусы, которые всегда старательно берегла. Она обмотала их вокруг Его щиколоток и прижала Его ступни ближе к себе, будто уже предчувствуя, как недолго ей осталось их обнимать.

— А потом вдруг появилась огромная толпа… Кричащая, поющая, смеющаяся во весь голос, но Тебя я никак не могла найти, — Мария, не поднимая головы, на мгновение отпустила Его ноги и совсем откинула свой платок, полностью открывая тёмные длинные волосы, красотой которых когда-то гордилась. — Но потом я увидела… Ты шёл на гору… — Волосами она нежно укутала Его ноги, позволив себе прижаться головой к Его коленям. — Едва ли можно было Тебя узнать, настолько Ты был измучен. Ты нёс крест, хотя едва ли у Тебя были силы… А я стояла в той толпе и ничего не могла сделать. Я пыталась прорваться к Тебе, пыталась доказать остальным людям в толпе, что это Ты, что Ты не мог сделать ничего плохого… Но я была словно призраком среди толпы — невидима и неслышима. А после Ты уже был на кресте… Истекающий кровью, молящий о питье… Но смиренный, будто так всё и должно быть, — её рассказ прервался рыданиями, слёзы омывали Его стопы, пока она всё крепче сжимала их в своих объятиях. — Прошу, скажи, это ведь просто бессмысленные тревоги, правда? Я так боюсь… — Она впервые за всё это время подняла на Него глаза, пытаясь найти в Его лице ответ. — Прошу, Иисус…

Мария не могла найти в себе сил встать и покинуть Его. До темноты она так и простояла на коленях, рыдая и обнимая Его, словно прощаясь навсегда.