Вы в моей памяти

У меня есть три фотографии в памяти, которые я не могу проявить, но и забыть не в силах.

Первая — зимняя. Сани, полные мальчишек в рваных армяках, увозят их в никуда. Списки рекрутов 1843 года, бумага пожелтела, чернила выцвели. Хаим Беркович, двенадцать лет. Пейсы острижены насильно. Я не знаю его, никогда не видела, но я знаю, что он мёртв. Из исторических фактов о кантонистах.
Самая страшная правда из российской истории о еврейских детях.

Вторая — тёплая. Квартира в старой Москве, пианино, пахнет нотами и яблоками. Флора Сауловна Лакерник — моя первая учительница музыки. Она говорила тихо, но так, что ноты ложились на клавиши сами собой. У неё был сын Саша — светловолосый, голубоглазый, добрый мальчик, с которым мы сидели за одной партой с первого класса. Он учился лучше всех. Талантливый и очень добрый.

Стал медиком, попал в психиатрическую больницу. Подробностей не знаю, но Саша не был болен.


Они уехали в Израиль. Дальше — тишина.

У меня осталась книжечка «Моя Москва» с надписью: «Моей любимой ученице». И тетрадь, в которой её рукой написаны домашние задания. Это всё, что я могу держать в руках.

Третья фотография — цветная. Лариса, моя подруга с вокального отделения. Мы учились академическому пению вместе. У неё был удивительный голос - звонкий, чистый, как ручеёк, редкой красоты. Внешность — великолепная, ей прочили будущее  Шмыги. Артистичная , красивая, талантливая.
Когда она пела, зал оживал. Настолько прекрасна была Лариса на сцене.


Но ей не дали спеть. Сначала — зависть коллег. Потом — равнодушие тех, кто мог бы помочь. А потом — психиатрическая больница. Её «лечили» за то, что она не такая, как надо. Я до сих пор не знаю, был ли ей поставлен настоящий диагноз. Знаю только, что это была расправа.

Мама Ларисы сделала то, что могла: увезла дочь в Германию. Там её голос услышали. Там ей дали сцену. Сейчас у Ларисы всё хорошо. Мы дружим до сих пор. И когда я слышу её голос  — тот же журчащий ручеёк — я понимаю, что его так и не смогли сломать.

Четыре судьбы: Хаим, Флора Сауловна, Саша, Лариса. Мальчик из 1843 года с остриженными пейсами. Учительница, подарившая мне любовь к музыке. Её сын, с которым мы делили парту. Певица, которую упекли в больницу за талант и красоту.

Что их объединяет? Только одно: их не хотели видеть такими, какие они есть. Их хотели переделать. Сломать. Стереть.

Но не вышло.

У меня осталась книжечка «Моя Москва». У Ларисы — сцена в Германии. У Хаима… у Хаима не осталось ничего, кроме моего взгляда на старый список рекрутов.

Но я смотрю. Я помню. Я говорю об этом.

Это единственное, что я могу сделать. И это немало.