9. Вика. Фуга

Виталий хлопнул ладонями по рулю, резко выругался, провёл рукой по лицу, будто стирая что-то, и глухо произнёс:

— Всё достало.

Пробка — намертво, шеф — тиран, жена — стерва, сын — болван, клиенты — нудилы — полный набор руководителя высшего звена. А тут ещё и фуга Баха до-диез минор из динамиков — крест из нот, крест по жизни. Его спина сама собой выпрямилась, дыхание прервалось на полувдохе, будто реальность дала сбой, а затем — шумный выдох — и он произнёс:

— Стоп. Включи хорошо темперированный клавир, фуга ре мажор, — и, будто подчиняясь бегу темы, начал потихоньку выбираться к обочине.

Тема фуги — короткая, упругая, словно кто-то пробует бежать на месте: раз-два, раз-два — и вот уже первая машина пропустила правее. Первый голос начинает бег — легко, почти играючи, не спешит, но уже знает: пора двигаться. А следом, будто подхваченный ветром, вскакивает второй голос — он повторяет тему чуть выше, как эхо, которое не отстаёт, а догоняет. И вот уже третий голос присоединяется — и теперь мчится целая волна шагов: один за другим, в строгом порядке, но с неудержимой лёгкостью. Голоса переплетаются, догоняют друг друга, перекликаются — то в унисон, то вразнобой. Они не спорят, не толкаются — они бегут вместе, как друзья, которые решили вырваться из душного мира. И Виталий вторит им. Музыка чуть замедляется — как будто бегун на мгновение замедлил шаг, чтобы перевести дух и оглянуться назад. Но пауза длится всего миг — еще один ряд преодолен: тема возвращается, ещё ярче, ещё живее. Она звучит уже не просто как шаг — а как призыв: Беги! Беги дальше! Не оглядывайся, не останавливайся — впереди столько всего. И вот она — обочина.

***


Автомобиль топ-менеджера известной нефтегазовой компании обнаружили на обочине 22-го км Новорижского шоссе у кромки крупного лесного массива. В машине остались ноутбук, телефон, банковские карты, все документы, включая паспорт. Утренний ливень не позволил собакам взять след. Анализ запрошенных записей с камер видеонаблюдения не дал результатов.

***

Пять лет спустя. Аэропорт Фьюмичино, третий терминал, выход Е. Среди шума и спешки — неожиданный скол обыденности: парень в выцветшей футболке играет на рояле. Чемодан стоит рядом — вещи в себе. Пассажиры собираются вокруг. Большинство из них не знает, что звучит фуга Баха до-диез минор, но они чувствуют — это что-то настоящее. Строгая тема креста пронзает гул аэропорта — она о том, что остаётся позади. Быстрые пассажи — кажется, можно не упустить, догнать. Кто-то закрывает глаза, кто-то смотрит вдаль, будто видит за горизонтом то, что не выразить словами. Музыка Баха превращает зону посадки в место откровения: здесь и сейчас каждый слышит свой путь — или думает, что слышит.

— Виталий, Виталий Михайлович! — звонко выкрикивает рыжеволосая девушка и буквально выдергивает из толпы слушателей высокого мужчину в старых свободных джинсах. Вцепившись в его локоть, не отпуская, она продолжает его трясти: — Это же вы, я точно вижу — вы!

— Лоренцо, что происходит? — мягко спрашивает мужчину молодая женщина по-итальянски. Но звучит это для незнающего язык примерно так: Лоренцо, коза ста суччаденно?

— Суча? Охренеть! — возмущённо восклицает девушка, резко отпускает локоть мужчины и, услышав, что он отвечает женщине явно не на русском, отступает в сторону, бормоча: — Подумаешь, обозналась, сразу суча. Сама ты, суча итальянская. Да нет, это всё же не он. Виталий бы такие позорные штаны не надел.

Лоренцо, не обращая внимания на отступившую девушку, говорит по-итальянски:
— Франческа, радость моя, я сам не понял, что это было, честное слово. Эти русские так импульсивны. Прицепилась ко мне, к моей жизненной силе: витал-витал, — смеется он, — должно быть обозналась, как думаешь.

—  Возможно, ошиблась. Но как-то мне показалось, что она действительно близко знает тебя. Прости, дорогой, показалось.

— Забудем. Послушаем лучше. Эх, как же хорошо играет мальчишка. Я у тебя хоть и неотесанный мужлан, но хорошую музыку послушать люблю. Иногда так жаль, что совершенно не разбираюсь. Только интуитивно: нравится — не нравится. Вот эта прямо за душу берет, что-то переворачивает.

Самолет набрал высоту. Франческа выбрала для себя фильм — скоротать время в полете, надела наушники и, похоже, сразу же увлеклась сюжетом. Лоренцо нацепил маску для сна, запрокинул голову и, в полудрёме пробормотав о своей жизни — Мия, вита-вита — вдруг подумал: и чего ж так всполошилась эта Мельникова. Мысли вихрем закружились в голове. Не понял. Откуда я знаю, что она Вита? Виктория Мельникова.  Она офис-менеджер. Вау, я, кажется, с ней спал. Нет. Не спал. Не получилось. Что значит не получилось? Почему? Ах, да — родинка. Такая же как у учительницы музыки. Что за бред вспоминается или не бред? Это же не Италия. Мальчик. Руки тонкие как плети играют на пианино. Мальчик влюблен в учительницу, а она от него не в восторге. Учительница любит фуги, и родинка у нее. На шее. Сзади под золотистой кудряшкой. А мама ругает. Чья это мама. Моя. Это моя мама! А где она сейчас. Жива ли? Кретино!

Боль ударила в висок — не боль даже, а какой-то абсурдный знак препинания посреди фразы жизни: жирная точка с запятой. Пульс отозвался эхом: раз, два, три — слишком быстро, слишком громко, как метроном безумия.

Лоренцо расстегнул ремень безопасности, выбрался из кресла, медленно пробрался в конец салона, закрылся в кабинке туалета и только тогда дал себе волю.

— Сука, сука, мразь, — говорил он своему отражению в зеркале, — не приехал на мамины похороны. Потому что она. Кто она?

Мысли наслаивались. Худая как гвоздь… Эта стерва. Утиные губы. В ушах ее голос: — Виталий, Виталий. Матери нет, а мы живые и мы хотим праздника! Ты должен остаться.

Мы — кто это? Она и ее сын. Точно ее. От первого брака. Мои дети — двойняшки Лука и Лючия. Да, мои: Лючия и Лука. Виии-таа-лий — какой мерзкий тембр. Кто этот Виталий? 

— Кто он, черт возьми? — вслух произносит Лоренцо и ошарашенно продолжает — Я что, говорю по-русски?

Лоренцо долго трет лицо, смачивая руки прохладной водой. Мысли его бегут, догоняя друг друга. Франческа, родная, ангел мой, знала бы ты, что со мной происходит, — думает он, — Но нет, я не потревожу тебя. Лоренцо возвращается на место. Из кармана впередистоящего кресла достает журнал о путешествиях Опен Скайс, листает статьи на разных языках. Старается дышать как можно ровнее, чтобы не выдать волнения. Невероятно, но он читает и по-русски, и по-английски, и по-арабски.

Русский, английский, арабский… Что еще? — думает он. — Еще французский. Этот Виталий учился в МГИМО. Мысли Лоренцо пока еще складываются на итальянском:

— Поступил, потому что мама ругала, все время гнала заниматься. Репетиторы, бесконечный зубреж… И потом уже, когда однокурсники веселились, зависали в клубах, — сидел дома и зубрил, зубрил. Два основных и два факультатива — четыре языка, четыре… А мама ругала. Мама, мама, прости… Лучше б ты и сейчас продолжала ругать, только была бы жива.


***

В Дубае, во время пересадки с рейса на рейс, Лоренцо добрался до интернета. Он уже начал осознавать, что Виталий — директор департамента внешнеэкономической деятельности — это он, Лоренцо. Осколочные воспоминания возникали и ранили. От них хотелось отделаться, но новые фрагменты не оставляли шанса посчитать их бредом, иллюзией.

Тело не нашли, — читал он, в подборке старых новостей, — в пятнадцати километрах от оставленного автомобиля были обнаружены остатки сгоревшего костюма. Это было понятно и очевидно. Тело — вот оно в аэропорту Дубая, правда, имя у тела другое. А костюм да, он, Виталий, сжег, когда ночевал в старом заброшенном доме. И такой верной казалась логика бегущего Виталия. Он несколько дней не приближался ни к трассам, ни к заправкам, ни к магазинам — ночевал в полуразрушенном здании, ел протеиновые батончики. А потом да, сжег свой костюм за восемь тысяч баксов. Жег символически, с уверенностью, что это правильно.

Оставалось выяснить, кто он — Лоренцо Бьянки, человек, отдавший своё имя. Или не отдавший, а потерявший? И что стёрло память — Лоренцо… или уже почти Виталий — погрузился в поиск.


Аэропорт звучал: торопливый бег опаздывающих, мерный шаг ожидающих, перестук чемоданов. Франческа бесцельно бродила по зоне дьюти-фри, ради любопытства рассматривая золотые украшения, сумки, обувь, детские товары.


Лоренцо подошёл, приобнял её и взволнованно заговорил:

— Франческа, родная моя, пожалуйста, пойдём присядем на скамейку, времени мало.

— У нас ещё полтора часа до посадки, Лоренцо, — удивилась она.

— Не об этом времени, — он помедлил, — я всё тебе расскажу. 


Поддавшись тревожному ритму его слов, Франческа поспешила за ним — как будто жизнь внезапно сменила темп, и теперь всё зависело от следующих фраз.


— Вот здесь присядем. Франческа, любимая, — сказал Лоренцо, помолчал, сжав зубы, будто перезагружаясь, и продолжил чужим, непохожим на свой, голосом:

— Я Виталий Безуглов. Я русский.


— Нет, нет, Лоренцо, это невозможно, — сказала Франческа, пытаясь убедить мягко, но безоговорочно. — Когда ты пришел в себя, ты не помнил кто ты. Но ты говорил по-итальянски и у тебя был паспорт с вырванными страницами.  Полицейские проверяли — это точно твой паспорт, с твоей биометрией. Уже очень давно погибла твоя семья, ты выжил один, Лоренцо. Ты родом из пригорода Милана. Из этого… как его из Кварто Оджаро.


— Я помню, ты говорила об этом, — стараясь не перебивать подтвердил Лоренцо.


А Франческа, уже медленней, обреченней, почти перечислением давно известного, продолжала:


— Ты не вспомнил, как давно уехал из Милана и почему оказался вблизи аэропорта. Тебя видели в Фьюмичино, на побережье, в баре Маритимо. Ты повздорил с какой-то компанией… тебя выгнали из бара. А потом я тебя нашла. С разбитой головой. На обочине. По дороге в Рим. Доктор сказал твоя амнезия — последствия черепно-мозговой травмы и давнего стресса. Ведь все логично, не так ли?


Франческа с мольбой смотрела на мужа. Как хотелось ему сказать, что да, это так. Все логично. Конечно же, он — Лоренцо. Но это было уже опасно. Воспоминания возвращались слишком быстро.


— Франческа, похоже все не так. Я — Виталий. А паспорт, — сказал чуть задумавшись, — Ты сказала биометрия — и я вспомнил. Я, в смысле, этот Виталий, хранил его как талисман, в бардачке машины вместе с пачкой наличных. 

— Талисман? — удивилась Франческа.

— Да. Когда-то это казалось шуткой.


Лоренцо рассказал, как компаньоны из Милана подстроили, чтобы итальянская полиция задержала Виталия за несуществующий проступок, сняли биометрические данные — фотографию, отпечатки пальцев, — и отпустили с извинениями. На день рождения ему вручили паспорт на имя Лоренцо Бьянки: фото, биометрия Виталия, многократная виза в Россию. Компаньоны слегка хвастались своими возможностями, а этот Виталий отнесся как к забавному сувениру и даже не предполагал, что придется использовать.


— Значит этот Виталий — это ты, — задумчиво проговорила Франческа и будто спохватившись продолжила. — А рыжая девушка в аэропорту? Она, кажется, кричала что-то похожее на Виталий? Ты ее знаешь?


— Да, это офис-менеджер компании, где я работал. В Москве. У меня в той жизни была и жена, я почему-то не могу вспомнить ее имя. Но для меня никого нет дороже тебя и наших детей. Я не хочу возвращаться в ту жизнь. Я люблю тебя.


— И я люблю тебя, и мне не важно, как тебя зовут Лоренцо или Виталий.

— Франческа, любимая, это не просто амнезия, это диссоциативная фуга. В медицине это называют диссоциативным бегством. Может случиться так, что однажды, проснувшись, я не узнаю тебя, не узнаю Лючию и Луку. Я забуду, как радовался, что стал начальником смены на мясокомбинате. Забуду, как счастлив, что впервые могу позволить поехать с тобой на Мальдивы. Забуду наши вечера и даже глупую ссору из-за стиральной машинки. Я этого очень боюсь: все забыть.


Лоренцо передал свой ноутбук Франческе:


— Это выдержки из МКБ-10. Видишь, диссоциативная фуга, код F44.1


Франческа углубилась в международный классификатор болезней. Как медсестре, ей хватило опыта понять: ситуация непростая. Больше всего насторожило: когда приступ заканчивается, человек помнит всё, что было до фуги, но полностью забывает события, происходившие во время приступа.


То есть новая личность — это как временный аккаунт: можно жить, действовать, строить что-то своё. Но по завершении фуги всё стирается. Хочешь остаться в новой роли? Не получится. Процесс управляется невидимыми силами — нейробиологическими, психологическими, эмоциональными. Все вместе они, как оркестр без дирижёра. И, главное, процесс забывания невозможно контролировать усилием воли — тут хоть упрись, а ничего не изменишь. Личность, сформированная в процессе приступа — исчезает. Старая тема прорвется сквозь любую гармонию — резко, властно, окончательно.


Франческа передала ноутбук, обхватила голову руками, замерла как в ступоре и вдруг решительно заговорила, будто ухватилась за опорный аккорд:


— Лоренцо, давай запишем видео — ты сам расскажешь себе другому, кто ты есть, кто мы для тебя. А мы будем любить тебя сквозь любые фуги. Ты почувствуешь нашу любовь.


— Дай-то Бог… — Лоренцо помолчал немного и с готовностью действовать сказал: — Видео надо сделать прямо сейчас. И, пожалуйста, не давай мне спать в полёте. Если первая ночь на Мальдивах станет последней ночью Лоренцо — пусть она будет счастливой, настоящей. Люблю тебя.


Лоренцо прижался щекой к волосам Франчески, вздохнул глубоко, отрывисто выдохнул и почти безнадёжно, будто приглушающая педаль погасила всё, произнёс:


— А знаешь, там, в Фьюмичино звучала фуга Баха. До-диез минор.