Глава 21 Возвращение

Карим вытащил её на борт катера сам.
Он помог перебраться через борт, усадил на скамью, накинул на плечи полотенце.
— Дышишь? — спросил он.
— Дышу, — сказала Милана.
— Болит что-нибудь?
— Нет.
Он проверил пульс — быстро, двумя пальцами на запястье. Кивнул. Отошёл, давая ей пространство.
Остальные члены группы смотрели на неё — немецкая пара с одинаковыми выражениями облегчения, японец с камерой, которую он так и держал в руке, забыв опустить. Марко — растрёпанный, без обычной своей итальянской безмятежности, с лицом человека, который пережил что-то, чего не понимает.
Соня села рядом с Миланой — вплотную, плечом к плечу — и не говорила ничего.
Это было правильно.
Катер развернулся к берегу.
Милана смотрела на воду.
Красное море за кормой расходилось двумя пенными полосами — синее, ровное, абсолютно спокойное, как будто ничего не случилось. Как будто оно не поглощало её двадцать минут назад и не выпускало три тысячи лет тому вперёд. Просто море, вода, солнце, бьющее в поверхность тысячами золотых осколков.
Внутри было тихо.
Не пусто — именно тихо. Как бывает в комнате, откуда только что ушёл человек, которого любишь: он ушёл, дверь закрылась, и ещё несколько секунд в воздухе остаётся что-то — тепло, запах, след присутствия, — прежде чем комната становится просто комнатой.
Она сжала голубой скарабей в кулаке.
Маленький, фаянсовый, потёртый. Старик на рынке смотрел на неё как на богиню и не взял денег. Because you are already called, — сказал он. Long ago.
Он знал.
Каким-то образом — знал.
Берег приближался.
Белые здания вдоль набережной, пальмы, пёстрые зонтики на пляже, музыка из какого-то бара. Обычный египетский курорт в разгар туристического сезона — шумный, яркий, совершенно не подозревающий о том, что только что произошло в нескольких километрах от него в открытом море.
Милана смотрела на всё это и чувствовала себя странно — не чужой, нет. Просто другой. Как чувствует себя человек, вернувшийся из очень долгого путешествия: всё то же самое, всё на месте, но ты уже не тот, каким уезжал.
Марко помог пришвартовать катер. Карим раздавал снаряжение, что-то говорил — Милана слышала его голос, но слова не складывались в смысл.
— Мила, — тихо сказала Соня. — Нам выходить.
Милана встала.
На пирсе Марко подошёл к Соне — взял её руку обеими своими, посмотрел на неё, потом на Милану, сказал что-то по-итальянски. Соня подняла телефон с переводчиком. Экран показал: «Я рад, что вы обе в порядке. Вы меня очень напугали».
— Спасибо, — сказала Соня — по-русски, потому что переводчик был уже не нужен.
Марко понял.
Карим остановил Милану перед тем, как они ушли.
— С вами правда всё хорошо? — спросил он по-английски, тихо, чтобы не слышали другие. — Я видел... там, под водой, когда нырял за вами... был свет. Очень странный.
Милана посмотрела на него.
— Преломление солнца в воде, — сказала она.
Карим смотрел на неё секунду.
— Может быть, — сказал он наконец. — Море здесь такое. Разное.
Он кивнул и отошёл.
В номере Милана села на кровать и долго смотрела в стену.
Соня не шумела, не задавала вопросов, не включала телевизор. Молча принесла воды, молча села в кресло напротив, молча ждала.
За окном шумело море.
— Соня, — сказала Милана наконец.
— Да.
— Ты помнишь, как я исчезла под водой?
— Я буду помнить это до конца жизни, — сказала Соня без тени юмора. — Двадцать две минуты. Я считала.
— Для меня прошло больше, — сказала Милана.
Соня смотрела на неё.
— Сколько? — спросила она тихо.
— Недели, — сказала Милана. — Много недель. — Пауза. — Я была в другом месте. В другом времени. Это звучит как сумасшествие, я знаю.
— Это в твоём репертуаре, — сказала Соня.
Милана подняла на неё глаза.
— Что?
— Ты думаешь, что если что-то невероятное случится — это случится не с тобой? — Соня пожала плечами. — Ты самый странный нормальный человек, которого я знаю. Я с двенадцати лет это знаю. Рассказывай.
Милана рассказывала долго.
Соня слушала — не перебивая, что для неё было физическим усилием, это было видно. Только один раз не удержалась:
— Подожди. Жрица Хатхор?
— Жрица Хатхор.
— Ты.
— Я.
— Милана Светлова, которая забывает сдавать журналы в срок.
— Та самая.
Соня посмотрела в потолок. Потом обратно на неё.
— Ладно, — сказала она. — Продолжай.
Когда Милана замолчала — наконец, на том месте, где море вернуло её обратно, — Соня долго ничего не говорила.
— Хоремхеб, — произнесла она наконец.
— Да, — сказала Милана.
— Ты его любишь.
— Да.
— И ты ушла.
— Да.
Соня встала, подошла, села рядом на кровать — плечом к плечу, как на катере.
— Тебе больно? — спросила она.
— Да, — сказала Милана. — Но это... правильная боль. Не та, что ломает. Та, что остаётся от чего-то стоящего.
Соня обняла её — крепко, по-своему, немного неловко, как всегда обнимала, — и Милана позволила себе наконец - то, что держала в себе весь день: уткнулась в плечо подруги и просто подышала.
— Я здесь, — сказала Соня. — Никуда не ухожу.
— Знаю, — сказала Милана. — Ты никогда никуда не уходишь.
— Это потому что я лучшая подруга на свете.
— Это потому что ты живёшь напротив и ключи от моей квартиры у тебя.
— Это тоже, — согласилась Соня.
Ночью Милана не спала.
Лежала в темноте, слушала Сонино дыхание с соседней кровати и морской шум за окном и думала о том, что два мира, которые ещё утром стояли рядом — прозрачные, наложенные друг на друга, — теперь разделены навсегда. Дверь закрылась.
Она знала это наверняка — не потому, что чувствовала боль или утрату, а потому, что ощущала нечто иное: завершённость.
Это было похоже на конец хорошей книги: последняя страница перевёрнута, история завершилась, но она оказалась такой интересной, что, закрывая её, понимаешь — ты уже немного другой человек, чем был, когда открыл первую страницу.
Она раскрыла ладонь.
Голубой скарабей лежал в темноте — маленький, тихий, обычный на вид. Просто фаянсовый амулет из сувенирной лавки.
Но она держала его и чувствовала — едва-едва, как слышат очень тихую музыку — тепло. Не горящее, не тревожное. Просто тёплое.
Как память.
Как то, что остаётся.
Она закрыла глаза.
Уснуть так и не смогла, но лежала неподвижно — и это почти заменяло сон. Утро пришло с запахом кофе.
Соня, проснувшаяся раньше и успевшая сбегать на завтрак, принесла два стакана и булку с кунжутом. Поставила на тумбочку. Открыла штору.
Египетское утро хлынуло в комнату — яркое, безжалостное, ни капли не заботящееся о том, что кто-то не спал.
— Ешь, — сказала Соня.
Милана ела — механически, без вкуса. Смотрела в окно, где за крышами соседнего корпуса синела полоска моря.
— Что сегодня делаем? — спросила Соня осторожно, наблюдая за ней.
— Не знаю, — сказала Милана. — Наверное, ничего.
— Хорошо.
— Соня.
— Да?
— Спасибо, что не задаёшь лишних вопросов.
— Я задам их потом, — пообещала Соня честно. — Много. С подробностями и уточнениями.
— Знаю.
— Просто не сегодня, — добавила Соня.
Милана посмотрела на неё. На рыжее, веснушчатое, ещё сонно-помятое лицо — и на озорной огонёк в глазах, который не погас даже после вчерашнего.
— Ты знаешь, что ты лучший человек? — сказала Милана.
— Знаю, — согласилась Соня без ложной скромности. — Но повторяй почаще. Мне нравится.
Они вышли на балкон с кофе.
Утро было тихим — час между завтраком и пляжем, когда народ ещё не заполнил набережную и можно было стоять у перил и смотреть на море спокойно, без толкотни.
Море было синим.
Обычным. Курортным. С белыми парусами вдали и чайками у горизонта.
Милана смотрела на воду и думала о том, что где-то там — несколько километров от берега, на глубине, в расщелине кораллового рифа — лежит пустой золотой скарабей. И что никто никогда его не найдёт. И что это правильно.
— Мил, — сказала Соня вдруг.
— Да?
— Вон там. У бара. — Голос у неё был странный — тихий, осторожный, не-Сонин. — Ты видишь мужчину?
Милана подняла глаза.
У бара на набережной, в лёгкой тени навеса, стоял мужчина.
Смуглый. Темноволосый. В простой светлой рубашке. Стоял совершенно неподвижно — среди утреннего движения, среди туристов с кофе и детей с мороженым. Он смотрел на неё.
Не прятался.
Не исчезал.
Просто смотрел — прямо, спокойно, с той абсолютной уверенностью, которую Милана помнила с первого дня на этом курорте.
— Вижу, — сказала Милана тихо.
— Ты его знаешь?
— Да, — сказала Милана. — Кажется, да.
Она поставила кофе на перила.
— Подожди меня здесь, — сказала она Соне.
— Мила!
— Всё будет хорошо. — Она уже шла к двери. — Обещаю.
Милана спустилась быстро — по лестнице, не дожидаясь лифта, через лобби, мимо ресепшена, через стеклянные двери на набережную.
Он стоял там, не отошёл и не исчез — ждал. Как будто знал, что она спустится.
Вблизи он выглядел так, словно вовсе не принадлежал этому миру. Не египетский, не европейский, не определяемый никакой современной географией — просто другой. Лицо, которое время обошло стороной — или, точнее, прошло сквозь него столько раз, что перестало оставлять следы.
Тёмные спокойные глаза. Очень глубокие и знакомые.
Они смотрели друг на друга секунду — молча.
Потом он сказал — по-русски, почти без акцента:
— Ты вернулась.
— Вернулась, — сказала Милана.
— Я ждал.
— Я знаю.
Пауза.
— Как тебя зовут? — спросила она. — Здесь. Сейчас.
— Амон, — сказал он.
Милана смотрела на него — на это лицо, которое она знала и не знала одновременно. Которое видела в святилище, в видении, в золотом свете под водой. Которое было другим и тем же самым.
— Сколько ты ждал? — спросила она тихо.
— Три тысячи лет, — сказал он просто. 
Где-то за спиной шумело море — то самое, которое она пересекла в оба конца, туда и обратно, через тысячелетия. То самое, которое знало её имя раньше, чем она узнала его сама.
Скарабей в кармане был тёплым.
Просто тёплым.
— Тогда, — сказала Милана, — наверное, нам есть о чём поговорить.
Амон чуть улыбнулся — впервые за всё время, пока она его видела. Улыбка была усталой.
— Наверное, — согласился он.