Глава 22 Он здесь

Они нашли столик в маленьком кафе в конце набережной.
Не туристическое место — местное, без английского меню и без пластиковых сувениров на полках. Деревянные стулья, полосатые тканевые навесы, кошка на подоконнике с видом хозяйки заведения. Пахло кофе и кардамоном.
Хозяин — пожилой египтянин с белой щетиной — принёс два стакана чая с мятой без вопросов, как будто знал, что они закажут, или как будто понял, что этим людям сейчас нужен чай, а не меню.
Они сидели друг напротив друга.
Милана смотрела на него — вблизи, при утреннем свете, без полумрака набережных фонарей и без пелены чужого времени между ними.
— С чего начать? — спросил он.
— С начала, — сказала Милана. — Как ты — это… — Она сделала жест рукой, который должен был означать три тысячи лет жизни, и вышло немного смешно.
Он заметил. Что-то чуть изменилось в его лице. Оно стало более мягче.
— Это долгая история, — сказал он.
— У меня ещё восемь дней отпуска, — сказала Милана.
Амон начал говорить.
Голос у него был ровным — не потому, что в нём не осталось чувств, а потому, что он прошёл через столько бурь, что перестал вздрагивать от каждого нового дуновения ветра. Русский был почти безупречным — только иногда, в паузах между фразами, появлялось что-то, чему не было названия: ритм, немного не такой, как у людей, выросших с языком с детства.
Как будто язык был выучен. Тщательно. Давно.
— Ты знаешь пророчество, — начал он. — Ты знаешь, что жрица должна была вернуться. Но пророчество не говорило, что произойдёт с теми, кто был рядом с ней, — с теми, кто был с ней соединён.
— «Нитью, старше памяти», — процитировала Милана.
— Да. — Он взял стакан с чаем, но не пил — просто держал. — Когда ты ушла — в тот день, в полдень, в саду — я стоял у ворот. Я видел, как ты исчезла. Просто — исчезла. Воздух закрылся за тобой, как закрывается вода, и всё стало обычным садом. Пруд, пальмы, Нил за стеной.
— Что ты почувствовал? — спросила Милана тихо.
— Это трудно описать, — сказал он. — Не боль. Не пустота. Что-то, похожее на то, когда долго держишь что-то тяжёлое — и вдруг отпускаешь. Руки помнят вес, хотя её уже нет.
Милана смотрела на него. На это лицо, которое было Хоремхебом — и не было, одновременно. То же и другое. Как книга в новом переплёте.
— Что было потом? — спросила она.
— Потом был день, — сказал он. — И второй. И третий. Я жил. Аменхотеп — я разобрался с ним, как и обещал. — Лёгкая пауза. — Он оказался менее опасен, когда жрица Хатхор перестала быть его мишенью. Люди без цели теряют остроту.
— Фараон?
— Умер через два года. Спокойно, во сне, что для фараонов редкость. — Амон наконец отпил чай. — Наследник оказался слабее, чем ожидали, но войн в его правление почти не было. Хетты заключили мир. Египет жил.
— А ты?
Он помолчал секунду — совсем коротко, но Милана заметила.
— А я не умирал, — сказал он.
Тишина.
Кошка на подоконнике потянулась и перевернулась на другой бок. Хозяин кафе что-то напевал на кухне, негромко.
— Не умирал, — повторила Милана.
— Нет. — Он сказал это ровно — без жалости к себе, без попытки произвести впечатление. Просто факт, с которым давно смирились. — Я старел — немного, до определённого момента. Потом переставал. Потом снова начинал жить. Под другим именем, в другом месте. — Он чуть помолчал. — Сначала это было странно. Потом стало просто частью жизни. Как привычка, от которой не знаешь, как избавиться, и в итоге перестаёшь пытаться.
— Три тысячи лет, — сказала Милана тихо. — Что ты видел всё это время?
— Многое, — сказал он. — Но не всё. Были времена, когда я просто... ждал. Не жил, не умирал — просто существовал. Это самое трудное — не боль и не потери. Просто ожидание без конца.
Милана смотрела на его руки — обычные руки, ничего особенного. Руки, которые держали меч три тысячи лет назад. Которые касались её щеки в ту последнюю ночь.
— Ты помнишь? — спросила она. — Всё?
— Да, — сказал он. — Это, пожалуй, главная особенность — память не стирается. Всё, что было, — остаётся. — Пауза. — Иногда это дар. Иногда — нет.
— Расскажи мне, — сказала Милана. — Что ты видел. Не всё — но что-нибудь. Что тебе запомнилось больше всего.
Амон посмотрел на неё — как будто оценивая вопрос. Или решая, с чего начать.
— Александр, — сказал он, наконец. — Я видел его в Египте. Молодой, быстрый, с глазами человека, которому всё даётся легко, и который ещё не знает, что это опасно — когда всё даётся легко.
— Ты с ним говорил?
— Один раз. Коротко. Он спросил, где лучший вид на Нил. Я сказал. Он поблагодарил и ушёл. — В голосе Амона не было никакой театральности — он рассказывал это так, как рассказывают про встречу со случайным попутчиком. — Потом была Клеопатра. Это интереснее.
— Интереснее — как?
— Умная женщина, — сказал он просто. — Очень умная. И очень одинокая — что всегда идёт рядом с умом, если не повезло. Я не был с ней знаком, просто видел издалека. Но этого достаточно, чтобы понять человека.
— А дальше?
— Дальше Египет менялся много раз, — сказал Амон. — Рим. Арабы. Мамлюки. Османы. Французы — Наполеон приходил ненадолго, но оставил много суеты и несколько интересных книг. Потом англичане. Потом независимость. — Он смотрел куда-то в сторону моря, и Милана видела, как за его взглядом стоит что-то бесконечно длинное и широкое, чего она не могла увидеть, не прожив этого сама. — Я уходил и возвращался. Египет всегда притягивал обратно.
— Потому что здесь была я? — уточнила Милана.
— Не ты, — поправил он мягко. — Не сразу. Сначала — просто место, где это всё началось. Место, где ты была последний раз. Потом, когда я понял, что жду — стал искать. Не здесь только — везде.
— Везде?
— Я жил на всех континентах, кроме одного, — сказал он. — Искал лицо, голос, что-то, что скажет — вот это не ошибка. — Он посмотрел на неё прямо. — Ты понимаешь, как трудно искать человека, не зная, в каком веке и в каком месте он появится?
— Представляю, — сказала Милана.
— Нет, — сказал он без обиды. — Не представляешь. Но это нормально.
— Расскажи мне про одиночество, — попросила Милана.
— Зачем?
— Потому что хочу понять.
Амон поставил стакан.
— Одиночество — это странная вещь на длинном отрезке, — сказал он. — Первые сто лет — острое. Больно каждый день.  Потом боль притупляется и ты к ней привыкаешь. — Пауза. — Но иногда — не часто, раз в несколько десятилетий — встречаешь человека, с которым легко. Не так, как было с тобой, — по-другому. Это просто человек, с которым можно поговорить честно. И вот тогда понимаешь, насколько устал. Потому что сразу понимаешь контраст.
— Ты заводил друзей? — спросила Милана.
— Да. — Он помолчал. — Это отдельная сложность — заводить друзей, зная, что переживёшь их. Первые несколько раз — невыносимо. Потом учишься быть рядом, не привязываясь слишком. — Короткая пауза. — Или думаешь, что учишься. На самом деле — просто прячешь глубже.
Милана слушала.
Она думала о том, что этот человек напротив неё — спокойный, уравновешенный нёс в себе три тысячи лет памяти. Войны, которых нет в учебниках. Лица людей, умерших тысячу лет назад. Языки, на которых больше никто не говорит. Закаты над городами, которых больше нет на картах.
И сквозь всё это — через войны, века, смерти и исчезнувшие империи — тянулась одна-единственная нить. Тонкая и неразрывная.
Ожидание.
— Как ты меня нашёл? — спросила она. — Здесь, сейчас, в этот конкретный год?
— Скарабей, — сказал он. — Тот, что ты носишь. Голубой. Маленький.
Милана инстинктивно опустила руку в карман.
— Он... сигналит?
— Не совсем, — сказал Амон. — Он существует в обоих временах одновременно — в этом и в том. Когда ты прикоснулась к золотому скарабею там, под водой — голубой ответил. Я почувствовал это. — Он чуть помолчал. — Как чувствуешь, когда кто-то произносит твоё имя в соседней комнате. Не слышишь — но знаешь.
— И ты приехал сюда.
— Я уже был здесь, — сказал он. — Я был здесь три месяца. Что-то говорило — здесь. Не голос, просто... направление. — Он смотрел на неё. — Я видел тебя в первый день. Когда вы приехали с подругой. Ты шла через аэропорт и разговаривала с ней и не замечала ничего вокруг.
— Я искала ваучер на трансфер, — сказала Милана.
— Я знаю, — сказал он, и в его голосе была та самая лёгкость — едва заметная, — которую Милана помнила. Та самая, которая была у Хоремхеба, когда он говорил что-то серьёзное и чуть ироничное одновременно.
Она смотрела на него.
— Ты Хоремхеб? — спросила Милана.
— Я был Хоремхебом, — поправил он. — Я был многими людьми за эти годы. Хоремхеб — первый. Самый долгий. — Он помолчал. — Амон — последний. Я выбрал это имя двести лет назад и с тех пор не менял. Устал менять имена.
— Амон — бог сокрытого, — сказала Милана. — Того, что не видят, но что существует.
Он посмотрел на неё с тем выражением, которое она уже знала: удивление, хорошо спрятанное за спокойствием.
— Ты знаешь египетских богов, — сказал он.
— Я жила в храме Хатхор несколько недель, — напомнила Милана. — И до этого читала много книг. Я учительница литературы.
— Да, — сказал он тихо. — Ты учительница литературы.
И в том, как он это сказал, — без иронии, без снисхождения, с той простой ровностью, с которой произносят вещи, важные сами по себе, — было что-то, от чего у Миланы перехватило дыхание на секунду.
Он помнил её всю. Не жрицу — её. Именно такой.
— Что теперь? — спросила она.
Он смотрел на неё.
— Я не знаю, — сказал он. — Впервые за три тысячи лет — не знаю. — Пауза. — Я ждал так долго, что не думал о том, что будет, когда дождусь. Ожидание стало настолько привычным, что я не представлял — что будет дальше.
— Это честно, — сказала Милана.
— Ты злишься? — спросил он. — За то, что я следил за тобой эти дни. Появлялся и исчезал. Напугал, наверное.
— Злилась, — сказала Милана. — Тогда. Сейчас — нет.
— Почему нет?
— Потому что теперь понимаю, — сказала она. — Ты ждал три тысячи лет, а потом увидел меня и не знал, как подойти. — Она чуть улыбнулась. — Это очень по-человечески. Несмотря ни на что.
Амон смотрел на неё секунду.
— Ты смеёшься над бессмертным хранителем? — спросил он.
— Немножко, — призналась Милана. — Это нормально?
— Не знаю, — сказал он. — Никто раньше не смеялся.
— Я первая?
— Ты первая.
Они помолчали — но это молчание было другим, чем в начале разговора. Легче. Теплее.
Кошка на подоконнике спрыгнула и ушла куда-то по своим делам.
Хозяин принёс ещё чай — без спроса, просто поставил и ушёл.
— Амон, — сказала Милана.
— Да?
— Ты сказал, что не знаешь, что теперь. — Она смотрела на него прямо. — Но ты пришёл сюда. Ты подошёл. Что ты хотел?
Он помолчал — долго, как молчат люди, которые думают не о том, что сказать, а о том, как сказать точно.
— Просто увидеть тебя, — сказал он, наконец. — Убедиться, что ты здесь.— Пауза. — Три тысячи лет — это очень много времени, чтобы ждать чего-то, не зная, случится ли оно вообще. Иногда я переставал верить.
— Но продолжал ждать.
— Но продолжал ждать, — подтвердил он.
Милана смотрела на это лицо — с тенью трёх тысячелетий в глазах, с усталостью, которая так давно срослась с его чертами, что уже казалась не усталостью, а глубиной, — и вдруг поняла: вот он. Ответ, который она искала всю жизнь, сам не зная, что искала.— Ты голодный? — спросила она.
Он моргнул.
— Что?
— Голодный, — повторила Милана. — Ты завтракал?
— Нет, — сказал он растерянно — и эта растерянность, такая живая, такая обычная, была, пожалуй, самым человеческим, что она видела в нём за этот час.
— Тогда закажем ещё чего-нибудь, — сказала она. — И ты расскажешь мне про Клеопатру подробнее. Я всегда хотела знать, правда ли она была такой, как пишут.
Амон смотрел на неё секунду — с тем выражением человека, который готовился к чему угодно, но не к этому.
Потом — медленно, как человек, который давно не делал этого по-настоящему, — улыбнулся.
— Про Клеопатру могу рассказать, — сказал он. — Но сначала скажи мне одну вещь.
— Что?
— Ты напугана? — спросил он тихо. — Всем этим. Мной.
Милана подумала секунду.
— Нет, — сказала она честно. — Удивлена. Растеряна немного. Но не напугана.
— Почему?
— Потому что ты знакомый, — сказала она просто. — Я знаю тебя. Не Амона — тебя. Того, кто внутри. Это не меняется за три тысячи лет. Или меняется — но не так сильно, чтобы не узнать.
Он смотрел на неё долго.
— Ты удивительная, — сказал он — теми же словами, что говорил три тысячи лет назад в саду у пруда.
— Ты уже говорил, — сказала Милана.
— Я помню, — сказал он.
Она знала, что он помнит. Он помнил всё.
За окном кафе набережная наполнялась утренними туристами — пёстрыми, шумными, счастливыми своими маленькими курортными радостями. Море блестело. Чайки кричали. Кто-то смеялся где-то совсем рядом.
Жизнь шла — обычная, реальная, ни капли не подозревающая, что за столиком в маленьком кафе на египетской набережной сидят двое, между которыми три тысячи лет, одно пророчество, два скарабея и что-то, чему пока нет точного имени — но оно обязательно найдётся.
— Расскажи мне про Клеопатру, — напомнила Милана.