Красное вино для Семена

            « Красное вино для Семена»

Начало лета 1988 года выдалось из тех, что запоминаются не столько теплом солнца, сколько драматизмом театральных подмостков. Наш выпускной курс в Свердловском театральном институте ознаменовался постановкой дипломного спектакля «Счастье мое» по пьесе Александра Червинского. Действие разворачивалось в 1947 году — в провинциальном городке, медленно восстающем из руин после войны. В центре повествования — история любви молодой пионервожатой Виктории и курсанта Семёна. Роль Семёна досталась мне.
Зал был полон до отказа. Мы с Ольгой, исполнившей роль Вики, играли так самоотверженно, как никогда прежде. В первом акте наступила сцена в школьной подсобке — временном жилье Виктории. Я достал из носка бутылку «Абрау-Дюрсо», Ольга поставила стаканы на тумбочку, и началась наша маленькая сценическая пьянка. Я разливал вино по бокалам и произносил торжественный тост за встречу. Мы улыбались друг другу, обмениваясь взглядами, полными искренней актерской страсти. По сценарию я должен был осушить свой бокал залпом; Ольга же делала это медленно. Но как только напиток коснулся моего горла, внутри что-то резко и болезненно «заурчало». Я вскинул взгляд и замер: на губах Ольги выступила кровь. Она стекала по подбородку к шее.
Мы сидели на авансцене. Первая мысль, мелькнувшая в сознании: неужели она случайно откусила край стакана? Это казалось абсурдом, но визуальный ряд был пугающе реален. Ольга рукавом вытерла губы. Наступила пауза — та самая «мхатовская» тишина, когда время замирает между действием и реакцией.
Согласно тексту, мне предстояло произнести следующий тост:
— Давай по второй дернем?!
Ольга ответила:
— Давай!
Я снова разлил жидкость в стаканы и пристально посмотрел на содержимое. На наших глазах «вино» приобрело неестественно ярко-красный оттенок. Я протянул стакан Ольге, а она едва заметно для зрителей качнула головой. В этот момент между нами возникли еще паузы поиска смыслов: что она хочет сообщить мне? Я выпил свой бокал, но Ольга оставила свой на тумбочке. Мой внутренний мир продолжал бушевать; в животе не просто бурлило — отдавались странные звуки, а голова начала кружиться.
По сюжету я должен был предложить ей «брудершафт» — ритуал единения и дружбы через совместное питье и поцелуй. Видя её явное нежелание продолжать этот акт, я перешел на импровизацию. Я поставил стакан и продолжил играть свою роль без вина, сосредоточившись исключительно на эмоциях персонажа.

До конца первого акта оставалось около тридцати минут подвижных танцевальных сцен. Приближалась сцена ночи. Мы стоим у раскладушки в обнимку… Свет медленно уходит… Затемнение. Звучит танго. А мы в темноте должны стремительно раздеться, раскидать одежду и лечь на пол. Ольга это сделала быстро и легла на свое место. Я эти действия выполнял крайне медленно — внутри меня бушевал настоящий шторм. Я лег на пол и обнял партнершу. В этот момент физическое состояние достигло критической точки: меня начало мутить, пришло ощущение невыносимого давления в кишечнике.
Ольга прошептала:
— Я готова! Дай сигнал к включению света на сцене.
Я ответил ей искренним шепотом:
— Оля, мне плохо...
Она не поняла серьезности моих слов и ударила кулаком по сцене — там внизу была светорубка. Свет начал медленно наполнять пространство, имитируя рассвет. По сценарию следующая сцена должна была начаться в панике — мы «проспали». Подруга встает, понимая, что уже утро и в школу должны прийти ученики. Она резко толкает меня в бок и произносит текст:
— Семён, вставай, внутренний будильник не сработал!
Мне нужно было мгновенно одеться в морскую форму и выскочить в окно. Но любое резкое движение отзывалось внутри острой болью, которую я едва сдерживал волей. Я медленно, с лицом, на котором смешались актерская паника и настоящий ужас перед физической агонией, пытался облачиться в форму. Ольга подбадривала: «Быстрее! Быстрее!» Кое-как застегнув ремень, я добрался до подоконника и упал вниз — туда, где меня ждала суровая реальность.
У меня оставалось всего несколько минут до следующей сцены. Я бросился в уборную и заперся. П.. А.. У.. З.. А… Выскочив оттуда, я рванулся на сцену. Моя бедная партнерша уже все нужное сказала и ждала моего появления, заполняя паузу пением послевоенных песен. А вот и я, Семён. Мы кое-как разрулили ситуацию, но взгляд Ольги был полон такого подтекста, что я понял: скандал неизбежен. Но она ведь не была в курсе моего опоздания.
Первый акт отыграли… И я снова оказался в уборной. Так и просидел там весь перерыв. Начался второй акт… В финале второго акта я бросился в гримерку сменить костюм. Глядя в зеркало, я застыл от ужаса: мое лицо, руки, ноги и живот были покрыты ярко-красной сыпью. Мнительность взяла верх над разумом: «Неужели это неизлечимая болезнь?» Мысли путались с текстом пьесы. Я отключился от трансляции реальности, погружаясь в лихорадочный транс.
Стук в дверь прервал оцепенение:
— Семён на сцену!
Я оделся и вышел. Мы отыграли финал. На поклон я выходил с лицом, которое старательно скрывал от зрителей. И сразу после поклона, отыскав бутылку, направился к реквизитору — новенькой девушке.
— Посмотри на мое лицо и руки, — сказал я ей. — А теперь ответь: что это за жидкость в бутылке?
Она смотрела на бутылку в замешательстве. Я подошел к раковине и вылил остатки вина прямо перед ней. Раковина окрасилась в кровавый цвет.
— Это что? — воскликнул я.
— Я налила воды из-под крана... а потом...
— Что потом?
Она достала тетрадь и показала запись. В ней было указано: для Семёна приготовить бутылку с вином, но не белым. Затем она пояснила, что смешала воду с красной гуашью, которую нашла в ящиках стола.
«Ты идиотка! Дура!» — кричал я.
«В инструкции не было указано, что Семён должен выпивать это вино!» — добавила она.
Это был косяк старого реквизитора. Она уволилась, не объяснив подробно обязанности по спектаклю новой сотруднице. Мне пришлось извиниться.
Но к ночи мое физическое состояние снова ухудшилось до предела. Но искусство требует жертв, и я их принес. На следующее утро я уже находился в аэропорту. Меня ждали в Иркутске на очередной спектакль — я уже работал в труппе Русского театра ЭССР. Директор театра встретил меня в терминале. Я изложил ситуацию. Меня отвезли в медпункт и заставили выпить три литра воды, разбавленной марганцовкой.
Вечером того же дня я снова играл на сцене — но уже совершенно другую роль.