Субботин 2

Лжеепископы Епифаний, Афиноген и Анфим
Первая неудача только сильнее пробудила в старообрядцах желание приобрести своего собственного епископа; они становятся теперь даже гораздо менее взыскательны и разборчивы относительно способов приобретения и личных качеств искомого епископа, нежели как были в своих сношениях с Молдовлахийским митрополитом и Цареградским патриархом. Спустя два года после ясской неудачи у них действительно явился епископ – знаменитый в истории раскола Епифаний17. Он был поставлен в епископы для города Чигирина Молдовлахийским митрополитом Георгием18; но поставление это канонической правильности не имело и действительным признано быть не могло, ибо получено было незаконным путем и при условиях, составляющих решительное препятствие к получению епископского сана. Епифаний, по фамилии Реуцкий, человек темного происхождения19, поселившись в Киеве и постригшись здесь в монахи, умел вкрасться в расположение Киевского архиепископа, сделался его келейником, был посвящен в иеромонахи и, по некоторым сказаниям, даже несколько времени управлял, в звании игумена, Козелецким Георгиевским монастырем20. Здесь он учинил преступления, за которые духовным судом лишен был священнического сана и до предания суду гражданскому содержался под караулом21. Убежав из-под стражи, после скитаний по разным местам, Епифаний опять явился в Киеве и по благосклонности архиепископа допущен к занятиям в его канцелярии22. Пользуясь этим своим положением в архиерейском доме, он украл здесь принадлежавшие Киевскому архиепископу печати и составил на имя Ясского митрополита Георгия подложные письма – одно от Киевского владыка, которым этот последний якобы просил Молдовлахийского митрополита поставить его – Епифания, в сан епископа, другое – от Чигиринских граждан, якобы желавших иметь его епископом именно своего города; посредством этих подложных документов, скрепленных крадеными печатями, равно как при помощи немалых подарков, он действительно успел склонить митрополита Георгия к совершению над ним епископского поставления23. Спустя немного времени Епифаний был взят русским правительством и предан суду. Св. Синод, не признав его за епископа, так как он обманом и деньгами восхитил этот сан, постановил лишить его даже и монашеского звания; а гражданское правительство, „ради коронования второго императора“24, смягчая следующее Епифанию наказание, решило сослать его на постоянное жительство в Соловецкий монастырь, причем, ради того же события, было возвращено ему Синодом и монашеское звание. Из Соловецкого монастыря Епифаний бежал и хотел пробраться за границу; но опять был поймал, лишен монашества, высечен плетьми и приговорен к ссылке. Тогда-то ветковские раскольники, чрез посредство своих московских одноверцев следившие за ходом дела об Епифании и вступившие с ним в переговоры, решились залучить его к себе в архиереи: когда Епифания повели в ссылку, раскольники отбили его у конвойных солдат25, доставили на Ветку и приняли в качестве действительного епископа26. Итак первый обретенный раскольниками архиерей в сущности был не кто иной, как выкраденный ими колодник, когда-то обманом и куплею получивший архиерейское поставление, за разные преступления лишенный даже священнического и монашеского звания и подвергнутый позорной, площадной казни. Впрочем, и сами старообрядцы скоро возымели сомнение насчет приобретенного ими епископа. Подлинную историю того, как Епифаний получил епископский сан, что было с ним прежде и после этого события, знали немногие из старообрядцев; сомнение возбудил Епифаний, по сказанию одних, собственно тем, что не скрывал своего нерасположения к старообрядчеству27, а по сказанию других, старообрядцы усомнились главным образом относительно его крещения, – стали подозревать, не крещен ли он чрез обливание28. При такой подозрительности и недоверчивости, взаимные отношения между старообрядцами и их первым епископом сделались крайне натянуты, и когда Епифаний вскоре потом снова был взят русским правительством, старообрядцы даже были довольны, что ему пришлось недолго архиерействовать на Ветке29. Тем не менее, однако же, в течение семи, или восьми месяцев своего архиерействования у старообрядцев Епифаний успел поставить им немало попов и дьяконов30; и хотя вследствие возникших об нем сомнений и споров старообрядцы отбирали у посвященных им попов ставленныя грамоты, все таки попов епнфаниева постановления у раскольников осталось довольно по разным местам31; явились даже защитники и приверженцы Епифания, образовавшие особую секту, известную в истории раскола под именем Епифановщины.

Спустя каких-нибудь пятнадцать лет по удалении Епифания из Ветки, несмотря на данный старообрядцам урок быть разборчивее и осторожнее в приобретении архиерея, у них явились еще два епископа: знаменитая двоица сия были – Афиноген и Анфим.

Из Воскресенского монастыря, именуемого Новой Иерусалим, в сороковых годах Х;II-го столетия бежал черный дьякон Амвросий32. Назвавшись священноиноком Афиногеном, он отправился искать счастья и наживы к раскольникам, и именно в Стародубье, заменившее Ветку после первого ее разорения. Здесь приняли его в старообрядчество и допустили к отправлению священнических треб. Приметив, что желание завестись своим епископом после недавней неудачи нисколько не охладело у раскольников, он, как человек в высшей степени ловкий, задумал воспользоваться такими благоприятными для него обстоятельствами. Сначала осторожно, с большими опасениями, стал он распространять слухи о своем мнимом епископстве. Когда слухи эти произвели желаемое действие, он, уже ничем не стесняясь, выдал себя за епископа и сочинил целую сказку о своем посвящении в епископский сан для нахождения при сосланном императоре Иване Антоновиче33. Правда, между старообрядцами нашлись и люди осторожные, как видно, незабывшие урок Епифания, – стали наводить, где следовало, нужные справки о новопоявившемся епископе; но пока наводились справки, Афиноген успел наставить раскольникам и попов и дьяконов34. В качестве епископа жил он преимущественно в раскольнических селениях по берегам Днестра и Буга (здесь главным его местопребыванием было селение Борское), также в Молдавии, у здешних старообрядцев: везде принимали Афиногена с полным доверием, как епископа, и действовать по-архиерейски никто ему не препятствовал. Когда же, после надлежащих справок, обман обнаружился и слухи о самозванстве Афиногена начали распространяться по раскольническим селениям, он воспользовался первым удобным случаем и бежал за польскую границу: здесь, в городе Каменце, принял католичество, записался в военную службу, женился и на добытые самозваным архиерейством раскольнические деньги стал жить настоящим паном. Это последнее превращение Афиногена из раскольнических епископов в польские жолнеры совершилось в начале 1753 года.

С соблазнительной историей Афиногена имеет тесную связь история и третьего раскольнического епископа – Анфима. Это был чернец пожилых уже лет, человек быстрого ума и довольно начитанный, но в высшей степени своенравный, упрямый и надменный. Гордость и сгубила его, сделала „посмешищем для всех“. Сначала, к общему удивлению знавших его старообрядцев, Анфим назвался попом и стал отправлять священнические службы в им самим построенной и освященной церкви, в четырех верстах от Ветки („между Гомлею и Веткою, при Соже реке“, по словам Алексеева), в местечке Боровицах, где основал он жительство, прибежав из Москвы с одним купеческим семейством и какой-то слабоумной богатой барыней, которых умел забрать в свои руки35. Не довольствуясь тем, что выдал себя попом, он задумал еще, по примеру Афиногена и при его содействии, сделаться епископом. Для поставления в епископы он нарочно ездил к Афиногену: тот поставил его на первый раз только в архимандриты. В этом звании Анфим, нисколько не стесняясь, начал действовать по-архиерейски, и даже поставлял священников; но все-таки он видел нужду, порядка ради, получить архиерейское поставление, за которым и обратился еще раз к Афиногену. Этот последний не отказался поставить Анфима и в архиереи; но озабоченный распространившимися тогда слухами о его собственном самозванстве, не нашел возможным ни сам приехать для этого к Анфиму, ни его пригласить к себе, потому что не имел определенного местопребывания. Условились, чтобы поставление совершено было заочно: в назначенный день, именно в великий четверток, 11 апреля 1753 года, тот и другой должны были служить литургию, и в обычное время Анфим должен был возложить на себя архиерейские облачения, а Афиноген – прочесть молитвы на поставление епископа. Анфим исполнил условие в точности, – в определенное время, за торжественной службой, при большом стечении народа, облекся в архиерейские одежды и затем продолжал литургию по архиерейскому Служебнику; а что касается Афиногена, то в это время он был уже католиком и записался на службу в польские войска: если он вспомнил тогда об Анфиме, облекавшемся в чин архиерейства, то без сомнения только затем, чтобы поглумиться и над Анфимом и над всеми раскольниками... Над Анфимом стали смеяться и сами раскольники, когда огласилась история его мнимого рукоположения; а некоторые из них, более серьезные, размышляя об Анфиме и вообще, о том, что делается в старообрядчестве, пришли в изумление и страх: „многих смех на себе привлаче, – пишет об Анфиме раскольнический историк, – разумным же страх, яко тако скорыми ногами к подложному епископу притече36. Досада и стыд принудили Анфима бежать с берегов Сожи, где, неподалеку от Ветки и Стародубья, хотел он утвердить свою епископскую кафедру. Стопы свои он направил за реку Днестр и дальше – в пределы Молдавии и нынешней Буковины, в Добруджу и за Кубань, – все с тою целию, чтобы основаться где-нибудь в звании старообрядческого епископа. В то же время, чувствуя нужду исправить как-нибудь свое странное, столько смеху наделавшее, посвящение в епископы, он обращался к нескольким православным архипастырям – Мисаилу Радоуцкому, проживавшему в Драгомирнском монастыре, Иакову Ясскому, Даниилу Браиловскому, – просил у них или „навершения“ прежнему поставлению, или нового рукоположения. Хотя и трудно поверить, чтобы мог он достигнуть этой цели, но сам он утверждал, что один из упомянутых архиереев, именно Даниил Браиловский, будто бы действительно рукоположил его, даже назвал „епископом Кубанским и Хотинские Раи“, а впоследствии „архиепископом всего православия“. В разных местах, то в Добрудже, то на Кубани, раскольники действительно принимали его в качестве епископа и дозволяли ему ставить попов, доколе, заподозрив в обмане, не изгоняли с бесчестием. Так странствовал он из места в место несколько лет, пока свою бурную, исполненную приключений, жизнь не кончил бедственно: раскольники бросили Анфима в Днестр с камнем на шее.

Таким образом, в половине XVIII столетия, вскоре один за другим, явились у раскольников три епископа. Все они поставляли попов, вообще совершали архиерейские действия, и были приветствованы старообрядцами как первоначальники столь желаемой ими, собственной, самостоятельной иерархии; но сами же старообрядцы весьма скоро убеждались горьким опытом в непригодности, в самозванстве каждого из этих епископов, а двух последних признали даже позором для старообрядчества, так что и самую память об них желали бы изгладить из своих летописей37.

4. Хлопоты раскольников о приобретении епископа, происходившие в царствование Екатерины II
Неудачные опыты не охладили в раскольниках желания завестись собственной иерархией: они продолжали, как и прежде, искать епископов; только при этом соблюдали уже гораздо больше разборчивости и осторожности относительно личных качеств и самых способов приобретения искомых епископов.

Эти искания особенно усилились у раскольников в царствование императрицы Екатерины II, когда в гражданском, общественном и религиозном положении старообрядцев последовала значительная перемена к лучшему. По вступлении на престол, Екатерина предоставила старообрядцам права, каких они доселе никогда не имели, – права, во многом уравнявшие их с прочими гражданами государства; немалую также предоставила им свободу в исповедании их веры, в отправлении религиозных обрядов. Этим улучшением общего положения старообрядцев она желала особенно привлечь обратно в Россию находившихся за границей раскольников. И перемена правительственных отношений к расколу действительно не осталась без последствий: пограничные места, доселе служившие как бы центрами старообрядчества, откуда исходили церковные и иные узаконения, имевшие обязательную силу для всего почти старообрядческого мира, в царствование Екатерины II утратили свое прежнее значение, и напротив внутри государства, частью на старых местах, частью на новых, образовались сильные по своим материальным средствам и религиозному значению старообрядческие общины, к которым начали тяготеть все прочие, подчинившие себя их влиянию, – таковы Стародубье в южной половине России, Иргиз – в восточной, и особенно Москва, которая сделалась как бы средоточием раскола. Решение церковных старообрядческих вопросов, происходившее доселе главным образом за литовским рубежом, производится теперь здесь, во внутренних пределах России, в местах сделавшихся центральными для старообрядческих населений, и преимущественно в Москве: здесь же теперь и для решения вопросов о приобретении епископства, вообще об устройстве иерархических дел у старообрядцев, открываются совещания, собираются многолюдные соборы, о каких прежде не смели и помыслить старообрядцы.

В первые же годы царствования Екатерины II по вопросу о приобретении епископа происходило в Москве у старообрядцев замечательное совещание, в котором участвовали не только поповцы московские и стародубские, но и раскольники главных беспоповщинских согласий – Поморского и Федосеевского38. Главною целью этого собрания представителей столь различных и враждебных между собою толков было взаимное обсуждение способов, какими можно было бы достигнуть превращения прискорбных и гибельных для старообрядчества раздоров и разделений на секты, восстановить в нем единство и подобающее „древлеправославной“ церкви устройство. Все согласны были, что единственным к тому средством служило бы приобретение „древлеправославного“ епископа, при котором их глаголемая церковь во всем согласовала бы древней, до лет Никона патриарха в неповрежденном православии и благочестии пребывавшей. Но каким способом приобрести „древлеправославного“ епископа? Старообрядцы поповского согласия, в виду благоснисходительности правительства к раскольникам, предлагали обратиться к „великороссийским архипастырям“ для поставления в епископы избранного общим советом старообрядцев кандидата, которого приняли бы потом по известному чину; на такую меру не соглашались и не могли согласиться беспоповцы, уже окончательно решившие вопрос об отношении к церкви Грекороссийской и в силу этого решения, признавшие незаконным принятие даже бегствующих от церкви священников, – и им-то, без сомнения, принадлежала мысль: нужды ради, которая „всех средств, какие ведут к точному исполнению всего в законе, хранить и исполнять не обязана, но свободна“, сделать применение закону, прибегнуть к чрезвычайному способу поставления епископа, на который однако же имелся бы в святоотеческих подобиях образец39. Именно предложили поставить избранное лицо, на основании бывшего в древлерусской церкви святоподобия40, главою св. Златоуста, а потом, когда это было признано неудобным, – рукою митрополита Ионы, или другого из почивающих в Москве святителей, каковое посвящение, как они рассуждали, уже несумнительно было бы древлеправославным41. Предложение это сначало принято было в совещании как мудрое, решающее все затруднения; но, по размышлении более зрелом, отвергнуто, как неудобоисполнимое и с существом дела не вполне сообразное. Этим и кончилось совещание42.

Когда таким образом осталась безуспешною эта новая попытка к учреждению самостоятельной старообрядческой иерархии, предпринятая по взаимному согласию раскольников различных сект: тогда поморские и федосеевские учители навсегда уже отказались от мысли о восстановлении „древлеправославной“ иерархии, от искания архиерейства; поповцы, напротив, с прежним и даже большим усердием продолжали это искание, твердо держась при том своей прежней мысли о приобретении епископа от церкви православной по примеру бегствующих священников. Вскоре же после описанного совещания обратились они с просьбою о поставлении епископа к находившемуся в Москве, бывшему грузинскому, архиепископу Афанасию: Афанасий,конечно,не вполне понимавший значение этой просьбы, отказался исполнить ее на том только основании, что, состоя под ведением Св. Синода и не имея своей кафедры, действовать самостоятельно не может; он посоветовал старообрядцам отправиться в Грузию, где, как уверял он, желание их удобно может быть достигнуто. Старообрядцы не оставили без внимания этот совет, действительно отправили за Кавказ избранных людей просить епископа от грузинских архипастырей; но посланные принуждены были возвратиться назад, не доехав до Грузии, так как сообщение с Кавказом по причине открывшихся военных действий было прервано43. Потом жившие за Днепром поповцы делали попытку склонить крымского митрополита к поставлению для них епископа; но митрополит, очевидно, разумея их просьбу, как просьбу об учреждении за Днепром новой православной епископии, не нашел возможным исполнить оную без предварительного на то разрешения от патриарха Константинопольского, – высшей церковной власти, от которой и сам стоял в зависимости. Таким образом, и отсюда раскольники возвратились ни с чем. Есть известие, что около того же времени старообрядцы делали приглашения поступить к ним в епископы некоторым из русских архипастырей, и в том числе святителю Воронежскому Тихону, который, как видно, и в старообрядческих обществах возбуждал благоговение своею святою жизнию44. Само собою разумеется, что у русских архипастырей предложения раскольников имели еще менее успеха, нежели у незнакомых с расколом иноземных православных архиереев. Между тем случились в Москве, у здешних поповцев, события которые, не имея, по-видимому, тесной связи с занимавшим старообрядцев делом об искании архиерейства, оказали однако же на судьбу этого дела решительное влияние.

5. Перемазанский собор в Москве и его значение в отношении к вопросу о раскольническом архиерействе
Бесплодные искания архиереев, а равно и приобретение таких, как Епифаний, Афиноген, Анфим, само собою, разумеется, не избавили раскольников от необходимости иметь бегствующих от Великороссийской церкви иереев, и беглые попы у них действительно имелись постоянно, хотя и были приобретаемы с немалым трудом и с явным отвращением от этих „чужеиименных“ пастырей. С воцарения императрицы Екатерины II-й открылся и для беглых попов более свободный доступ к раскольникам. Особенно стремились они в те, образовавшиеся во внутренних пределах империи, богатые старообрядческие общины, где внешнее довольство и материальные выгоды служили для них сильной приманкой. Таким вожделенным приютом для бегствующего священства явилось в Москве, вскоре же после своего учреждения в 1771 году быстро возраставшее и богатевшее, Рогожское Кладбище. Здесь-то один из беглых попов, Василий Стефанов45, успевший приобрести себе великий почет у московских половцев, проповедуя, что приходящих от Великороссийской церкви мирян и священного чина, на основании якобы древних примеров, надлежит принимать непременно вторым чином, под миропомазание („перемазывать“ по выражению поповцев), задумал ради вящего укоренения этого обычая, а более из своих личных расчетов, устроить на Кладбище варение мира, так как по сознанию самих старообрядцев древнего, иосифовских времен, мира у них тогда уже не имелось и перемазывать было нечем. Святотатственное действие это было совершено на Рогожском Кладбище в 1777 году.

Таким образом, в Москве, не думая долго, решили для всего старообрядчества доселе остававшийся не решенным окончательно вопрос о чиноприятии бегствующих от Великороссийской церкви священников, признав за несомненное, что они должны быть принимаемы по второму чину. Но и теперь, как прежде, решение этого вопроса вызвало у старообрядцев горячие споры, которые и в отношении к исканию архиерейства имели последствия очень важные.

Наиболее сильными противниками перемазанства явились старообрядцы Дьяконова согласия, у которых издавна принято было правилом – принимать приходящих от Великороссийской церкви духовных и мирян по третьему чину. Притом же в рогожском учении о перемазанстве они видели решительное препятствие к принятию от Великороссийской церкви епископов, о чем они старались ревностнее всех прочих старообрядцев. Дьяконовцы объявили, что введенное рогожскими учителями принятие бегствующих священников вторым чином, под миропомазание, противно церковным правилам и, как незаконное, должно быть оставлено, – что принятие должно быть совершаемо, согласно правилам, по третьему чину. На возражения Дьяконовцев рогожцы отвечали дерзким требованием – беспрекословно подчиниться принятому у них учению. Между теми и другими начались препирательства. Со стороны Дьяконовцев главным деятелем явился стародубского Покровского монастыря инок Никодим, успевший показать себя горячим приверженцем мысли о приобретении епископа от церкви православной на московском совещании 1765 года и принимавший личное участие в совершенной с сею целию неудачной поездке в Грузию. Споры Дьяконовцев с защитниками перемазанства обратили на себя внимание всего старообрядчества и грозили ему новым разделением. Чтобы положить им конец и предотвратить такой печальный исход их, признали необходимым подвергнуть вопрос о чиноприятии бегствующего священства общесоборному рассмотрению и решению. В конце 1779 г. и в начале 1780 действительно происходили с этою целию многочисленные и многолюдные собрания московских и разных мест старообрядцев, нарочно для сего приехавших в Москву. Здесь инок Никодим победоносно состязался с рогожскими учителями, во всей очевидности раскрыл несостоятельность защищаемого ими обычая – подвергать миропомазанию священников, принимаемых от церкви в сущем их сане, доказал неопровержимыми доводами, что от подлежащих миропомазанию еретиков второго чина приходящие священные лица в сущем их сане принимаемы быть не могут, но паки поставляются в свои саны, и потому приходящие к старообрядцам от Великороссийской церкви священники, как не лишаемые принадлежащих им санов и не требующие нового поставления, должны быть принимаемы по образцу еретиков не второго, а третьего чина, т.-е. чрез одно проклятие ересей46. Но ни красноречие Никодима, ни сила его доказательств, как известно, не вразумили рогожских ревнителей перемазанства, уже гордых своим богатством и значением в старообрядчестве, „искавших, по выражению Никодима, не правды и рассмотрения, но победы и одоления“: желаемое общесоборное мирное решение вопроса о чиноприятии бедствующих иереев не состоялось; напротив случилось именно то, чего не желали, – совершенное отделение Дьяконовцев, оставшихся при своем мнении, от сторонников Рогожского Кладбища, которые в свою очередь упорно держались обычая „перемазывать“ беглых попов и получили с этого времени название „перемазанцев“, – они составили огромное большинство в поповщине47.

Те и другие пошли теперь совершенно различными путями.

Дьяконовцы, после отделения от перемазанцев, еще с большим усердием стали искать сближения с церковию чрез приобретение от оной епископов. После новой неудачной попытки получить епископа теми же способами, какие были употребляемы прежде48, они решились искать священства законным порядком от Российского Святейшего Синода. Главным деятелем и руководителем в этом предприятии был тот же инок Никодим и предприятие его, как известно, кончилось учреждением Единоверия. Единоверие, открывая чтителям так называемых старых обрядов законную возможность иметь для отправления всех церковных служб по напечатанным до Никонова патриаршества богослужебным книгам священников, поставленным православными епископами и состоящих в иерархической от сих последних зависимости, то есть, и при соблюдении своих особых обрядов, быть членами истинной церкви, имеющей полную, в трех чинах, и законно устроенную иерархию, послужило для Никодима и всех подобных ему искренних искателей архиерейства прямым исходом из этих почти столетних бесплодных исканий. Для всех старообрядцев, более или менее ясно сознающих лживость чужеименного бегствующего священства, ищущих законной, правильно устроенной иерархии, но вместе желающих сохранить и свои так называемые старые обряды. Единоверие действительно сделалось вожделенным средством удовлетворения их заветных желаний. Вот почему со времени его учреждения мы уже не видим попыток к приобретению своего собственного епископа в той, не зараженной раскольническим фанатизмом и невежеством, так сказать, лучшей половине старообрядчества, представителями которой были старообрядцы Дьяконова согласия: для них вопрос об архиерействе, о правильно устроенной иерархии, решен был учреждением Единоверия, – и на такое его решение не мало повлияли именно споры Дьяконовцев с защитниками перемазанства49.

С своей стороны и раскольники, принявшие учение перемазанцев, со времени этих споров, можно сказать, также покончили с вопросом о епископстве, об особой раскольнической иерархии, устранив его, как уже излишний теперь. Если в начале мысль о приобретении епископов и самое искание архиерейства были вызваны разными сомнениями и недоумениями относительно чиноприятия бегствующих священников, то теперь, когда на Рогожском Кладбище так отважно порешили со всеми на этот счет недоумениями, провозгласив перемазанство всеобдержным обычаем приятия бегствующих иереев, очевидно, уничтожен был самый повод к исканию архиерейства: не питая более никаких сомнений относительно беглых попов, принимаемых вторым чином, большинство раскольников удовлетворялось ими вполне и не видело никакой надобности желать своих собственных епископов, хлопотать об учреждении своей собственной иерархии. И с этого времени, в течение полустолетия, в этой многочисленнейшей половине старообрядцев поповщинского согласия мы также не видим попыток к приобретению архиерейства; беглопоповство же, напротив, в течение этого полустолетия достигло небывалого дотоле процветания: способ приобретения беглых попов организовался в целую систему, образовались центры, откуда беглые попы, как бы получая своего рода посвящение, расходились по разным местам, где раскольники имели в них нужду, и между этими центрами первенствующее значение приобрел Иргиз50.

Не подлежит сомнению, что явление это своим существованием весьма много обязано было и той свободе, какою вообще пользовались раскольники при Екатерине II-й и Александре I-м, в частности же тому снисходительному воззрению на самих беглых раскольнических попов, которого держалось в это время правительство и крайним выражением которого были Высочайше утвержденные 26 марта 1822 г. правила, предоставлявшие беглым попам, если только не было за ними уголовных преступлений, право беспрепятственного пребывания и отправления службы у раскольников во всех местах, с тем единственно условием, чтобы они „для порядка вели метрики“ и представляли метрические ведомости гражданскому начальству51.

Итак, со времени знаменитых споров между старообрядцами Дьяконова согласия и так называемыми Перемазанцами исканий архиерейства в старообрядчестве уже не было в течение целого полустолетия: наиболее искренние искатели правильно устроенной иерархии нашли себе удовлетворение в Единоверии; большинство же раскольников, решив себе, хотя и с явным нарушением церковных правил, вопрос о чиноприятии беглых попов, умело вполне примириться с этим так называемым „бегствующим“ священством, – и так как вследствие предоставленной им свободы и при помощи своих богатых материальных средств недостатка в беглых попах они никогда не имели, то мысль о приобретении своего собственного епископа была оставлена ими окончательно. Тогда только снова возникает в среде их эта прежняя мысль, когда строгие меры правительства положили конец свободному доступу к ним беглых попов, когда началось и почувствовалось „оскудение бегствующего священства“, как некогда „оскудение священства древлеправославного“.

6. Меры, принятые императором Николаем I-м к уничтожению беглопоповства, и их влияние на старообрядчество
Быстрое распространение беглопоповства, особенно после издания указа 26 Марта 1822 года, равно как вообще широкое развитие раскола вследствие злоупотреблений раскольников предоставленною им религиозною свободою, обратили на себя особенное внимание императора Николая Павловича и внушили ему заботу о принятии необходимых мер к искоренению таких, по его искреннему убеждению, оскорбительных для православной церкви и нетерпимых в благоустроенном государстве явлений. В течении первых десяти с небольшим лет его царствования были изданы им одно за другим многочисленные распоряжения и узаконения, направленные к постепенному сокращению полученных раскольниками в прежние времена разного рода вольностей и льгот, – узаконения, в общей своей совокупности выражавшие именно твердое и неуклонное намерение императора положить конец если не самому существованию, то по крайней мере процветанию и дальнейшему распространению раскола, в частности же – прекратить „прискорбное для православной церкви“ беглопоповство.

Первым стеснительным для раскольнических беглых попов распоряжением императора