Три новеллы

Всё о любви. Сборник рассказов
Надежда Хисметова
Надежда

НИКИЩЕНКОВА

ВСЁ

О ЛЮБВИ

Ульяновск

2018


ББК 84(2Рос=Рус)7

Н62

Никищенкова Н.Ф.

Н62 Всё о любви. / Н.Ф. Никищенкова. – Ульяновск, 2018. – 560 с., илл.

В авторской редакции.

Художники: Андрей Медведев, Надежда Некрылова.

Проза Н. Никищенковой - это смесь реалий с мистикой, что впрочем и является настоящей действительностью. В новелле «Хорошо, что муж всегда начеку» Надежда знакома и с Люцифером. Она знает его сатанинскую красоту, знает чары его искушений. Она и должна это знать, чтобы различать и научить различать других эту невидимую грань между добром и злом.

От её многих рассказов веет непорочностью младенца, но ведь «устами младенца глаголет истина». И если отбросить чопорность литературных правил и капризы логики, тебе откроется прекрасный и загадочный мир фантазий, так похожих на быль.

Интересные для всех возрастов сказки несут в себе философское начало, и фантазия автора, переходя все каноны, рисует сказочный персонаж Великого Птаха - своеобразного наместника Бога на Земле. И вот сказка переплетается с библейской мифологией, и сам Сатана уже взывает к Господу защитить его от изощрённой жестокости людей. «... Люди разучились любить, сострадать, прощать, жалеть и миловать. То есть, все стали умными. И мир обезумел».

Но как бы не были трагичны по содержанию произведения автора, финал их всегда светлый и жизнеутверждающий.

ЕВГЕНИЙ БЕЛЯНИН - ГРАНД, ЧЛЕН УЛЬЯНОВСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ РОССИЙСКОГО СОЮЗА ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ ЛИТЕРАТОРОВ.

© Никищенкова Н.Ф., 2009, 2018

© МЕДВЕДЕВ А.В., НЕКРЫЛОВА Н.В., ИЛЛЮСТРАЦИИ, 2009

ТРИ НОВЕЛЛЫ

О ЛЮБВИ

ХОРОШО, ЧТО МУЖ ВСЕГДА НАЧЕКУ

«Мы упали около прибоя,

Мы упали около любви»

Дорогому Сереже

Всегда было не по себе от того, что муж говорил мне неприятные вещи трезвым. Вот и сегодня он посмотрел на меня как бы издалека и сказал: «Я чувствую себя в этом доме чужим...» На что я тихо ответила: «Никто тебя насильно в этот дом не тащил...»

Он ничего не ответил и пошёл на кухню читать свою любимую книгу о сказочном пирате-рыцаре. Наверное, опять тоскует о своей первой жене, которая бросила его на мою голову.

Меня никогда это не раздражало и не вызывало никакой ревности. Я всегда очень бережно относилась к такому святому чувству, как Любовь. В глубине души я жалела мужа, но моей вины не было в том, что он одинок.

Больше всего в моём муже меня удивляло то, что в пьяном виде он никогда не тосковал по своей первой жене, даже порой ненавидел её, вспоминая все унижения и оскорбления, которые вынес от неё за долгие годы совместной жизни.

Его первая жена была очень хитрой и ловкой женщиной. Не буду говорить о том, любила она его или не любила, так как думаю, что она просто не умела любить. Я в душе очень жалела её за это, потому что неспособность любить другого человека - скорее горе, чем вина.

В моём муже был редкий дар любить людей. Прикрываясь внешним цинизмом, в глубине души он оставался романтиком, что в наше время стало синонимом неудачника.

Отличаясь редким умом и наблюдательностью, он видел людей насквозь и был наделён исключительной проницательностью. Людская хитрость и изворотливость, скорее, развлекали его, нежели раздражали. Муж был талантливым и очень ловким человеком. От природы ему достались золотые руки, но по своей натуре он был скорее потребителем, чем созидателем. Делая по дому все дела легко и просто, он никогда не вкладывал в них душу. Всю свою душу мой супруг вложил в человеческие отношения. Я, скорее, раздражала его, чем привлекала как женщина. Он всегда видел меня насквозь. Муж знал, как я отношусь к каждому его поступку, к каждому его слову. Но он редко предугадывал мои действия... Его живой, пытливый ум терялся перед моими необычными чувствами ответственности и какой-то пугающей терпимости к человеческим слабостям. Отличаясь потрясающей логикой мышления, я часто поступала вопреки ей. Муж всегда как бы издалека наблюдал за мной. Он постоянно следил за чёткостью и невероятной быстротой моих мыслей. Муж чувствовал, что я всегда мгновенно дохожу до сути явления, поняв все причины и истоки, но он никогда не знал, как я поступлю. И чем ближе я была к истине, тем более напряжённым становился мой супруг. Он давно понял, что имея жёсткую логику, я часто совершаю нелогичные поступки из-за своих необычных нравственных принципов и законов. Мой муж знал, что я высоконравственный человек, и поэтому любой мой безнравственный и аморальный поступок вызывал у него сильное негодование и порой даже шок.

Он очень любил свою первую жену, но наверняка простил бы ей любую измену.

Будучи ко мне совершенно безразличным, муж бы убил меня, если бы я изменила ему. Он не ревновал меня к первому мужу, очень гордился тем, что на меня обращают внимание мужчины. Но, отличаясь редким чутьём и интуицией, он чувствовал, что в моей душе есть непостижимая тайна.

Муж знал, что я очень хорошо отношусь к нему. Он даже допускал тот факт, что никто другой не будет так хорошо относиться к нему, как я. И муж понимал, что я по-своему люблю его. Но супруг твёрдо знал, что, если он внезапно уйдёт от меня, ничего во мне не изменится. Он, между прочем, догадывался, что я не буду из-за этого переживать...

Его нет рядом. И я усну одна в кровати в первую же ночь. Муж осознавал, что это ни от бессердечия, ни из-за отсутствия тёплого чувства к нему. Просто муж догадывался, что в моём сердце и моей душе скрыто такое, что ему не разгадать и не узнать никогда. Он даже знал наверняка, что я сама до конца не сознаю, какое глубокое и, возможно, страшное горе находится в тайниках моей души. Кроме того, супруг был абсолютно уверен, что я никогда не копаюсь в своей душе и не пытаюсь разгадать причину этой пронизывающей душу боли. Но муж знал, что наличие этой глубокой душевной боли помогает мне выдержать всё. Однажды он так прямо и сказал: «Тебя можно уничтожить только физически, но невозможно сломить...» Если говорить честно, муж никогда и не пытался меня изменять, тем более ломать, потому что при всей его прозорливости муж понимал, меня не нужно менять, а надо просто лечить рану моей души. Но как лечить рану, если ты не знаешь её характер, а главное, причину её возникновения... И ещё муж твёрдо знал, что любое причинённое мне горе делает эту рану ещё более глубокой, а меня - более жизнестойкой и непробиваемой.

Порой мне казалось, что муж боится меня оставить только из-за того, что у меня живой просто умрёт душа. Но он напрасно переживал об этом. Рана была очень глубокая, очень тяжёлая, но не смертельная. В душу каждый раз вонзались острые копья, ножи, стрелы, но никогда не вынимались, то есть из души ничего не истекало.

Да и я, возможно, интуитивно чувствовала, что пусть всё остаётся там, пусть будет больно, но с болью можно жить, к ней нужно привыкнуть и даже можно не замечать её.

Муж тоже ничего не шевелил в душе моей, боясь остаться в полном духовном одиночестве. Но эта тайная боль моей души его постоянно волновала и беспокоила, как когда-то моего первого мужа.

Мой первый муж был менее терпеливым и более открытым человеком, чем второй. Кроме того, первый муж знал, что я вышла за него замуж по большой любви. Но, будучи от природы очень мудрым и проницательным человеком, он чувствовал, что в этой любви нет чего-то главного. Его всегда очень удивляло отсутствие ревности в моём поведении. Если признаться честно, за всю жизнь я ревновала только один раз - Володю Макарова к Ларисе Ларкиной. Но не помню даже, по какой причине. Честно говоря, я вообще не живу воспоминаниями. Все пережитые мною чувства, наверное, те же копья, ножи и стрелы, только в сердце. Я никогда не пытаюсь их шевелить и трогать, ибо боюсь просто истечь кровью.

Так как из моего сердца и из моей души ничего не истекает, то возможность любить во мне была безгранична. Люди чувствуют это и очень тянутся ко мне.

Обиженная мужем, я легла спать, но мне не спалось. Когда я обижена, то всегда читаю одну и ту же книгу. После обид, нанесённых первым мужем, я обычно читала «Мастера и Маргариту». Каждый раз я открывала книгу в конце и читала последние пятьдесят или сорок страниц. Если я была очень расстроена, то читала только последние две страницы. Читала раз по двадцать одно и то же, наслаждаясь каждым словом, представляла себя парящей и летящей в никуда вместе со странной компанией Воланда. Мне очень хотелось, чтобы молодой прекрасный рыцарь, сочинивший погубивший его душу каламбур, обратил на меня внимание, не зная, правда, зачем.

После развода с первым мужем я потеряла интерес к книге Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Меня стала раздражать всемогущественность Воланда и аморфность и безропотность Иешуа. Да и Понтия Пилата было очень жалко. Читая последний раз эту книгу, я случайно наткнулась на бал Воланда в Москве. И меня чуть не стошнило и от бала, и от Сатаны, и от Маргариты, и особенно от мази, которую Маргарита наносила Воланду на коленку. В детстве, когда меня обижали, я тоже читала две книги: про «Айвенго», или очень сложную по стилю изложения книгу о короле Артуре, о рыцарях Круглого стола, о Ланцелоте, о леди Гнивере. Сейчас же обиженная мужем я всегда читаю книгу Волкова о Джордано Бруно. Читая эту книгу, я влюбляюсь каждый раз в Джордано Бруно назло моему теперешнему супругу.

Полежав немного в постели и повертевшись на ней из стороны в сторону, я почувствовала боль в боку и встала. Пройдя в туалет мимо кухни, я ощутила на себе проницательный взгляд мужа, который всегда делал его лицо мудрым, красивым и одухотворённым. Увидев его прекрасное лицо, я перестала на него обижаться, взяла с полки книгу о Джордано Бруно, легла опять на кровать и стала читать её.

Муж интуитивно почувствовал, что обида во мне прошла, лёг рядом со мной читать книгу. Я чувствовала, что в муже не прошло глухое раздражение ко мне, опять обиделась на него и повернулась лицом к стенке, уткнувшись в книгу. Читалось без интереса, и я заснула с книгой в руках. Сон, что приснился мне, я помню нечётко. Поэтому коротко перескажу только то, что вспомнила при пробуждении.

Я сплю в какой-то шатровой палатке. Поверх ковров, которые сильно пахнут пылью, положено белое атласное прохладное бельё. Моя голова лежит на какой-то расшитой цветным шелком подушке. На мне белые атласные, очень широкие и прохладные шаровары.

Вдруг в палатку заползает тонкая серебристая змейка. Меня парализует от ужаса. Я не в состоянии ни пошевелиться, ни крикнуть. Я чувствую холод скользящей по моему телу серебристой ленточки, но боюсь оторвать голову от подушки. Змейка замирает у меня на груди, потом как бы ломается пополам. Одна половинка змеиной ленточки становится параллельной моему телу, другая - перпендикулярной.

Вместе половинки складываются, то в живой крест на груди, то в лучи, образующие прямой угол.

Змейка смотрит на меня немигающими зелёными огоньками-глазами, постоянно высовывая тонкую ниточку языка. Наши взгляды гипнотизируют друг друга. Мы смотрим друг на друга, наверное, целую вечность.

Я чувствую, что моё тело уже стало не только парализованным, но и бездыханным.

Вдруг я слышу резкий щелчок, от которого змейка рассыпается мелкой серебряной пылью, слепящей мне глаза.

Но вот зрение вернулось ко мне, и я вижу, что на моём теле распластался прекрасный юноша. Он упирается ладонями в мои груди и хочет коснуться губами моих губ. Моё тело охватывает такое желание и такая истома, которых я в реальной жизни никогда не испытывала. Но тут я вспоминаю во сне, что замужем, и пытаюсь отвести свои губы от горячих и влажных губ юноши. Его это очень смешит. Губы юноши расплываются в улыбке, показывая ослепительно белые зубы. Затем он раскрывает рот и языком пытается лизнуть мои губы. Я тоже раскрываю рот, и зубы вонзаются в его язык. Я чувствую во рту вкус солёной крови. Несмотря на то, что я укусила его за язык, он продолжает улыбаться мне весёлыми уголками глаз с глянцевыми голубыми белками в чёрных блестящих ресницах. Из одного глаза на меня направлен ярко-красный тонкий лучик света. «Как алая нить...» - думаю я. И мою душу охватывает ужас. Я начинаю вырываться, умоляя его отпустить меня, так как я гожусь ему в матери.

На что он мне отвечает:

- Ты, милая девочка, и не представляешь даже, сколько мне тысяч лет!..

Слёзы, буквально брызнувшие из моих глаз, попадают на матовое смуглое лицо юноши. Он начинает слизывать языком капельки слёз с моего и со своего лица. Я поражаюсь длине и ловкости его языка. Но больше всего меня удивляет то, что мне приятны прикосновения этого языка к моему лицу.

Я затихаю. Юноша начинает тщательно вылизывать языком мне кожу лица, уши, шею. Я замираю от блаженства. Потом его тонкие изящные ладони начинают ласкать мне грудь. Затем руки опускаются ниже, и он начинает осыпать поцелуями грудь. Его руки уже на талии, скользят по белым прохладным шароварам... И вдруг мне становится так противно: «Что этот молокосос себе позволяет?!» - возмущаюсь я до глубины души и почти рычу:

- Отпусти, подонок!

Я пытаюсь оторвать его пальцы от моего тела, которые как клещи вцепились в него.

- Господи, помоги! Господи, что он делает?! - кричу я в исступлении.

Он соскакивает с меня и выпрямляется во весь рост, упираясь головой в шатёр палатки. Мои глаза скользят по его телу, прикрытому чёрными блестящими кудрями, но его пупок волосы уже не закрывают. Мой взгляд скользит дальше и опускается вниз живота. И я в ужасе начинаю кричать:

- Господи, помилуй, Господи, помилуй!

Юноша, чуть прихрамывая, выскакивает из шатра.

- Ах! Он калека! - обрадованно восклицаю я. Я быстро вскакиваю на ноги, хватаю белую простыню, обёртываюсь ей как сари, выскакиваю из палатки и наталкиваюсь на мужчину лет тридцати в черном плаще, с чёрной бородкой. Его глаза опущены, руки - под плащом.

- Что с вами, женщина? - спрашивает он, не поднимая глаз.

- Меня чуть не изнасиловал какой-то парень... - выдавливаю я из себя. Потом осматриваюсь вокруг. Куда бы я ни посмотрела, вижу только холодные серые камни, а над головой - на небе цвета мокрого асфальта огромную бледно-серую луну .

- Где я? Как я сюда попала? - растерянно спрашиваю мужчину в чёрном плаще, всматриваясь в его лицо.

- Мы в пустыне, - отвечает он лаконично.

- В пустыне? А где здесь люди? Почему здесь так холодно? - я в полной растерянности продолжаю расспросы.

- Наступит утро, и станет жарко... - так же лаконично отвечает мне мой собеседник.

- Укажите мне, пожалуйста, путь! - попросила я встречного.

Он оторвался от почвы и как бы воспарил надо мной.

Перепуганная, я спросила:

- Кто Вы?!

- Хранитель этой пустыни, - услышала я в ответ.

- Мне всё это снится? - спросила я испуганно.

- Да!

«Как хорошо, что это сон!» - подумала я.

«Надо проснуться, надо проснуться!» - уговариваю я себя. Но почему-то не просыпаюсь. Мне стало очень неуютно подле этого парящего в воздухе мужчины в чёрном плаще с необычной бородкой. Я хотела всё время встретиться с ним взглядом, но у меня это никак не получалось. Хотя это было и во сне, но присутствие парящего мужчины давило на меня.

- Ну, укажите мне путь хотя бы во сне! - взмолилась я, понимая всю нелепость своего положения.

- Давайте, я перенесу вас к людям, - предложил парящий мужчина.

Интуитивно я почувствовала, что за эту услугу мне придётся платить очень дорогой ценой.

- Нет, вы лучше укажите мне дорогу, - попросила я, дрожа вся от холода.

- Давайте передвигаться вместе тогда, - предложил парящий. Его плащ превратился в большие чёрные крылья, и он полетел чёрной тенью над землёй.

Только сейчас я поняла, что мне будет очень трудно передвигаться вслед за ним: ноги у меня были босы.

Очень скоро скудная почва под ногами сменилась острыми камнями, дорога была постоянно в гору, хотя на первый взгляд поверхность пустыни была ровной. Мои атласные шаровары и простыня были мокрые от пота и плотно облепили моё тело, мешая двигаться. Ступни ног были сбиты в кровь. Я оглянулась назад и увидела в ночной тьме кровавый след. Голова моя закружилась, и я упала на камни в изнеможении.

Проснувшись на своей кровати в кромешной темноте, я ощутила такую радость пробуждения, как будто я воскресла из мёртвых. Глаза мои смотрели в знакомую стену. Я решила повернуться на другой бок, чтобы прижаться плотнее к мужу. Но вместо мужа я увидела подле себя своего обидчика.

- Здравствуй, моя прелесть! - сказал он мне красивым, хорошо поставленным низким мужским голосом. Его лицо было так прекрасно, что можно было предположить, что рядом со мной лежит прелестная женщина. Но чего-то не хватало на лице моего проводника. «Ах, бородки!», - вспомнила я. Лицо стало быстро меняться, но я сразу узнала юношу, который змейкой в пустыне вполз в мой шатёр. И я поняла, что страшный сон продолжается. «А, может быть, это не сон, а моя новая жизнь?» - подумала я в панике.

Я что-то слышала и читала о реинкарнации душ. Конечно, я не верила в то, что мы приходим на землю несколько раз. Я даже, можно сказать, была всегда абсолютно уверена, что все мы, умирая, попадаем куда-то, где будем ждать второго пришествия Христа, а потом Христос с Архистратигом Михаилом будут сразу надо всеми живыми и мёртвыми вершить Страшный Суд. Вернее, над нашими душами. Неужели я ошибалась? Неужели существуют несколько жизней, и я попала теперь в новую, очень несчастную?

Но тут я заметила, что от моих мыслей лежащий со мной рядом заволновался. «Неужели он читает мои мысли?» - испуганно подумала я. Его мысли мне были абсолютно неизвестны.

Я инстинктивно резко отодвинулась от него, прижавшись к холодному дереву дивана-ладоги. Меня стал бить такой озноб от ужаса, что стенка дивана-ладоги задрожала, и диван заскрипел подо мной.

- Чего ты испугалась, моя прелесть? - промолвил юноша с ангельским обликом, вкладывая в свой вопрос необычайную нежность.

- Вас!..

- Напрасно... Я так люблю тебя, моя прелесть! Дай, я тебя прижму к себе покрепче и согрею... - сказал он ласково, протягивая ко мне свои изящные, гибкие руки.

Мной овладела паника загнанного зверя, и я, оттолкнувшись от стенки дивана, перескочила через искусителя и пулей промчалась на кухню, прижалась к холодному подоконнику и стала шарить руками вокруг, ища что-нибудь потяжелее. Юноша с сатанинской красотой повернул ко мне своё прекрасное печальное одухотворённое лицо и тихо прошептал:

- Ну что ты так боишься меня, моя прелесть?

- Кто Вы? - спрашиваю я сдавленным голосом, догадываясь, что в моей постели Сатана.

- Я Люцифер - Ангел Света, - представляется молодой человек, не поднимая глаз.

Хотя я в настоящий момент очень плохо соображала, но мгновенно вспомнила, что Сатана и Люцифер - одно и то же лицо.

- Я поняла... - шепчу чуть внятно.

«Где я? Во сне? Или уже в Аду? Неужели общение с этим мерзким типом будет для меня постоянным?» - лихорадочно соображала я.

- Ну, что ты так меня боишься? Что тебе дали обыкновенные, земные мужчины? Одни страдания... - сказал он мне печальным голосом.

И передо мной мгновенно непрерывным потоком пролетели картины моей земной Любви. В них в основном я печалилась и горевала, или отшивала от себя назойливых поклонников. На душе у меня стало так горько.

«Неужели всё это я смогла вынести?» - спрашиваю я горестно своё сердце.

И тут вижу своё сердце, пронзённое острыми предметами: иголками, скальпелями, ножами, стрелами, копьями. Моё сердце со стороны напоминало какую-то смесь ежа с дикобразом. Глядя со стороны на него, я была удивлена: как же оно только ещё работает, и как я до сих пор не умерла от всех этих ран? И тут я ощущаю жуткую саднящую боль в своём сердце.

- Хочешь, я сниму с сердца эту боль, моя прелесть? Хочешь, я вытащу из твоего сердца всю эту гадость, и ты при этом не потеряешь ни одной капельки крови? Я залечу все твои раны! Иди ко мне, моя прелесть! - позвал меня Сатана.

«Это, наверное, и есть искушение...» - думаю я, находясь в шоке.

- Но я готова вытерпеть ещё большую боль в сердце и вернуться в самый печальный момент моей любви, только не приближайтесь ко мне! - закричала я.

Люцифер печально улыбнулся, и я оказалась на улице Гончарова в моём родном Ульяновске. Навстречу мне по скверу шла кучка блестящей молодежи. Один красивый, высокий молодой человек прихрамывал при ходьбе. Я так обрадовалась, увидев его. Он тоже заметил меня, и на лице его отразился ужас и смятение. Я поняла, что он стесняется меня и очень боится, что я подойду к нему, что ему неловко перед друзьями за то, что у него есть такая знакомая, как я. Я решила пройти мимо, не здороваясь. Когда мы с ним поравнялись, и я отодвинулась при ходьбе на самый край тротуара, он поздоровался со мной. Я ответила, не поднимая глаз, и в этот момент моё сердце пронзила такая боль!.. С тех пор, когда где-то случайно появлялась высокая, чуть прихрамывающая фигура, я или поворачивала назад, или переходила на другую сторону. И каждый раз после таких встреч моё сердце пронизывала острая боль, которая не проходила до вечера. Я не могла обижаться на этого юношу: он ничего и никогда не делал мне плохого. Но я увидела на сердце огромную рану с торчащим копьём, как у Георгия Победоносца, поразившего Змея. Чувство отверженности, пережитое в далёкой юности, было вновь пережито мной с той же силой и глубиной, как и двадцать лет назад.

Вот она, моя тайная, загадочная рана сердца, которая так притягивает и в тоже время отпугивает от меня мужчин.

- Я никогда не обижу тебя, моя прелесть! Ты будешь счастлива со мной. Иди ко мне! - воскликнул Люцифер, и облик его стал светлым и чистым.

Моё сердце защемило ещё с большей силой, от пронизывающей боли. Я чувствовала, что его что-то прошивает насквозь.

Люцифер буквально вспорхнул с кровати и направился в мою сторону.

«Лучше умру, но не позволю ему подойти ко мне!» - превозмогая боль в сердце, я вскочила на подоконник и через рамы, разбивая телом стекла, выпрыгнула на улицу. При полёте я пыталась ухватиться за дерево, чтобы не разбиться при приземлении, и это мне удалось. Осенняя ночная погода явно была неприятна моему телу, и я в ночной рубашке побежала быстро к маме с папой...

Огромные звёзды смотрели на меня сверху. Я никогда раньше не видела их так близко и низко. Когда я бежала по парку, ветки тополей центральной аллеи заслонили небо. И вдруг на центральной площадке я увидела высокого, очень стройного мужчину, одетого в изящное средневековое платье. Я очень испугалась его, но он приветливо улыбнулся мне, и я доверчиво посмотрела в его лицо.

«Да это же Джордано Бруно!» - осенило меня.

- Здравствуй, Надежда! Хочешь погулять со мной по парку? Я расскажу тебе о том, как мне открылись тайна Вселенной, тайна рождения новых миров и тайна их неизбежной гибель. Хочешь? - спросил он дружелюбно.

- Хочу! - радостно воскликнула я. И мы долго гуляли с ним по парку, и он говорил, говорил со мной по-итальянски. Но я почему-то понимала каждое его слово.

Я чувствовала, что скоро будет рассвет. Джордано Бруно предложил мне присесть на одну из скамеек и ласково обнял меня. Я была так счастлива, как никогда. Я доверительно положила голову ему на плечо. Он поцеловал меня в лоб, в щёки и хотел поцеловать в губы, говоря мне тихо:

- Как ты похожа на девушку-еврейку из моей юности...

Я знала, что я не так красива, как его погибшая в церкви невеста, но всё равно обрадовалась его словам, закрыла глаза и подставила губы для поцелуя. Поцелуй был леденящим.

«Боже! Джордано Бруно давно мёртв! С кем же я целуюсь?! С его призраком?» - перепугалась я. От ужаса мои глаза резко и широко распахнулись, и я увидела тёмные глаза. В одном глазу горел красный огонёк. Я поняла, что это - Люцифер, и что я погибла...

Он стал трясти меня с такой силой, что я думала: «У меня что-то сейчас оторвётся внутри...»

Потом я разглядела над собой искаженное от злобы лицо мужа и услышала его крик:

- С кем ты изменяешь мне во сне?!

Я так обрадовалась этому лицу! И счастливая улыбка расплылась на моих губах.

- С Сатаной! - радостно сообщила я мужу и крепко-прекрепко прижалась к нему.

- Я не успела изменить, мы только целовались! - радостно смеясь, продолжала я.

- Если бы успела, убил бы! - коротко сказал муж.

- А откуда ты знаешь, что я могла изменить?

- Во сне почувствовал... - горько сказал муж, крепко прижимая меня к себе.

Такого блаженства и счастья я не испытывала никогда.

- Надо моих девочек срочно крестить... - сказала я мужу, засыпая в его объятиях...

1987 Г.



В.С.Н.Г.В.

НОВЕЛЛА О ЛЮБВИ


Читала новеллу о нашей любви,

И слёзы досады как прежде текли.

Любовь схоронили с триумфом побед

Живой ей в могиле лежать много лет...

19.04.2006 г.

Новелла о любви. Её просил написать человек, который долгие годы был моим преданным другом. К сожалению, уже был. Около двух с половиной лет тому назад он отказал мне от дома, а около полугода тому назад запретил беспокоить его на службе. Сделав меня персоной «non grata», он был совершенно прав. Долгие годы я сама считала, что нам нужно прекратить нашу странную дружбу, которая порождала много кривотолков.

Прежде чем попросить о прекращении наших отношений, он обратился ко мне со странной просьбой: «Напиши новеллу о том, как вы с мужем отдыхали в Крыму в Севастополе. Напиши, что вы делали, куда вы ходили, о чём говорили как можно искреннее и точнее».

От этой просьбы меня бросило в жар. С этой поездкой в Крым связан уход из моей жизни всего моего женского счастья. После этой поездки я никогда не чувствовала себя полноценной женщиной, да, наверное, ни секунды и не была счастливой до конца, так как мне не с кем было разделить счастье, которое довольно часто по разным поводам посещало меня при общении с друзьями, с сестрой, мамой, папой, детьми…

Эта поездка была так ужасна, что я решила полностью вычеркнуть её из своей памяти, как бы удалив файл с жесткого диска компьютера.

Я вернулась мысленно в прошлое.

От этих воспоминаний мне сразу стало холодно, я как будто бы вся съёжилась: «Откуда друг знает о самом горьком периоде моей жизни? Или мой муж с ним делился?»

Я ответила ему: «Вряд ли смогу – слишком больно…» На что мой друг сказал: «А ты пересиль свою боль. Постарайся пройти через это ещё раз. Может быть, это спасёт тебя…»

После этих слов я сразу поняла, что муж делился с ним, и что в жизни мужа эта поездка также является роковой.

Я пообещала другу, что напишу эту новеллу. И ещё я поняла, что мой друг срочно хочет избавиться от каких-либо, даже безобидных, отношений со мной. Но, как добрый человек, всей душой желает мне счастья, которое видит в нашем с мужем примирении. Что, как я думаю, невозможно…

Я хотела сразу выполнить просьбу прервавшего со мной все отношения друга, потому что боялась: «А вдруг он решит, что я обиделась на его мудрый и благоразумный поступок – открыто отказаться от дружбы, которая стала ему в тягость?»

Несколько месяцев мне потребовалось, чтобы вернуться в жуткие воспоминания своей молодости.

Я вышла замуж по любви… И из-за любви распался наш союз.

Связанная в браке жёсткими путами: жилищная неустроенность, малолетние дети, сложная, ответственная работа, очень тесное общение с друзьями, - я не имела сил на какое-либо хобби или увлечение. Если раньше за неделю я проглатывала книги томами, то теперь почти годами могла читать один и тот же пухлый том. Всё своё свободное время я отдавала своим дочерям: гуляла с ними, шила костюмы к утренникам и концертам и читала им вслух детскую литературу, которую, как бы вновь, открывала для себя. Сказки Пушкина, Ершова, Горького, Маршака, Чуковского, Толстого, Джанни Родари, Бажова околдовывали меня своими чарами. Особенно привлекали меня своей мудростью народные сказки всего мира и притчи. Раньше притчи казались мне скучными. Но, читая притчи детям, я вдруг поняла: за сжатостью языка, содержания и формы этих вершин человеческого литературного творчества скрываются самые глубинные пласты нашей души и души народа, который донёс эту притчу человечеству. Короче, всё своё время я уделяла работе и повторению детства уже в своих детях. Даже стихи, которым в юности я отдавала столько времени, несмотря на то, что одновременно работала и училась, писать я теперь практически перестала. И, наверное, вообще не писала, если бы на приборке и в ПКБ АСУ, где я работала в этот период, не уделялось очень много внимания стенной печати.

Руководство меня освобождало обычно на день, на два от текущей работы, оставляя мне только оперативную; и в свободные промежутки времени между бесконечно всплываемыми и решаемыми проблемами я писала стихи, которые хотели бы видеть мои сотрудники в стенной газете. Процесс этот был очень творческий и очень коллективный, так как люди, окружавшие меня, легко сочиняли и рифмовали строки. И нашими стихами, которые мы писали на огромных листах дорогого, качественного ватмана, были всегда увешаны все стены коридоров. От этого доброжелательного стихотворного творчества, в котором даже критика была доброй и, чуть оправдывающей недостатки и проступки людей, настроение у всех поднималось. И поэтому каждый очередной номер стенгазеты с большим нетерпением ждали, как издающие, так и читающие стороны.

Так я жила, возможно, для окружающих очень скучной, а для себя очень счастливой жизнью долгие шесть лет. Не имея сама практически никакого хобби, я всячески поддерживала многочисленные увлечения моего любимого мужа, видя, какую радость они ему приносят вне работы. Видимо, я очень любила его, и мне было приятно, когда он радостный возвращался домой. У него в этот период было очень много интересов, так как работу, которую он был вынужден выполнять в это время, он недолюбливал, несмотря на то, что достигал в ней очень высоких результатов.

Мой муж очень увлекался туризмом. Он часто ходил в длительные походы. А потом с товарищами долго жил воспоминаниями о них. Потом начиналась подготовка к новым походам, а с ней – предвкушение радости от новых преодолений трудностей и предчувствия острых ощущений. Затем был сам поход, удачное завершение и новые воспоминания и гордость от преодоления очередных препятствий и от сознания, что он и товарищи столь сильны духом и выносливы. Я видела, как мужу это всё нравится и старалась сохранить эту радость в нём. Я постоянно отпускала мужа в городской турклуб. Мои родители и я всегда сердечно принимали его друзей у себя дома, слушали их рассказы, смотрели фотографии. Муж в это время стал очень увлекаться фотографией и даже получал призы в фотоконкурсах.

Короче говоря, мой муж стал очень интересным человеком, так как достиг очень многого и на работе, и, вообще, в жизни. Я радовалась за него всей душой, но сама практически топталась на месте, не замечая этого. Сама я занималась творческой работой. Например, мне с помощью Юрия Алексеевича Тарасова удалось в 1973 году завершить технологию сборки и регулировки указателя УВО-М1. Работа крайне сложная, секретная и скандальная, так как в чертежах разработчик допустил несколько серьёзных ошибок, которые нашли мои руководители: Тарасов Юрий Алексеевич и Завырылин Анатолий Николаевич. Была назначена контрольная сборка министерством приборостроения. Комиссия во главе с Главным технологом приборостроения Грачевым высказала много нареканий в адрес работников нашего цеха, но только не к технологии. Грачев так и сказал на собрании: «Единственно, к чему нет замечаний при разработке и освоении УВО-М1, так это к технологии». Это был наш триумф. До сих пор помню, как счастливый главный технолог УПЗ Гладилов целовал меня в коридоре и говорил: «Доченька! Спасибо!» Радость Юры Тарасова, Толи Завырылина, Славки Антонова, Светланы Щельновой искренняя и безмерная продолжалась недолго. Начались репрессии: собирались снять с должности начальника цеха Константина Петровича Кузнецова, за которым водились всякие грешки, решил уйти затравленный за справедливость Юра Тарасов. Перед тем, как уйти из цеха, Константин Петрович Кузнецов вместе с главным контролёром завода Хакимовым Рафиком Вельдановичем и заместителем главного инженера Кругликовым Виктором Тихоновичем собрали весь состав техбюро и стали нас запугивать, чтобы мы отказались от своих мнений, высказанных в письме главному инженеру УПЗ Солотову. Но никто не дрогнул, хотя все трое, особенно Кругликов, обещали стереть нас в порошок. Короче, моя семейная жизнь началась со страшной опалы на работе. То, что я вместе с Тарасовым с блеском выполнила и завершила работу по внедрению в производство указателя УВО-М1, заместитель главного инженера Кругликов не мог мне простить, так как его закадычный друг Костя Кузнецов оказался ни у дел. Сменился почти полностью руководящий состав цеха. Начальником цеха назначили Ляхова Анатолия Фёдоровича, начальником техбюро - Ломакина Анатолия.

Система СВС ПН имела также пагубную роль при моей защите в политехническом институте. Темой моей дипломной работы в институте была раскачка системы СВС ПН на типовых испытаниях. Тема была очень сложная и для меня, наверное, невыполнимая, если бы не Юрий Алексеевич Тарасов и Александр Александрович Фоменко. Они изобрели и отрегулировали этот стенд для раскачки системы СВС-ПН-30, доказав высокую надёжность и устойчивость системы в эксплуатации. Тарасов в это время работал уже в ОКБ, но он не оставил меня до самой защиты диплома, написав прекрасный отзыв о моей дипломной работе, который я до сих пор храню.

И надо было такому случиться – председателем комиссии на защите в политехническом был Михаил Аронович Туровер, который не верил во внедряемость системы СВС-ПН-30 в производство и ушёл не так давно по собственному желанию с должности главного инженера УПЗ, и теперь работал на кафедре «Авиаприборостроения» Радиотехнического факультета. Туровер был прекрасным преподавателем, но я ничего не знала о том, что главными оппонентами Туровера на приборке в момент внедрения системы были Фоменко и Тарасов – мой консультант и мой рецензент по дипломной работе. Они были главными его противниками, так как глубоко верили во внедряемость системы СВС. Туровер, конечно, знал, что система СВС-ПН-30, которую семь лет не могли внедрить в Москве, внедрилась за восемь месяцев на УПЗ, но он не мог даже предположить, что это было сделано так блестяще. И, когда он услышал во время представления диплома гимн этой системе, из-за недоверия к которой рухнула его карьера, громом неприятия, желчью непризнания и обличения обрушился на меня. Но он, увы, недооценил многого, он не знал, кто я, он не знал также, что обиженный Юрий Алексеевич Тарасов вложил в мою дипломную работу свою душу. Туровер не знал, что стенд для раскачки системы СВС-ПН-30 уже работал безупречно несколько месяцев.

Видя, что для Юры Тарасова значит моя работа, я постаралась сделать её безукоризненно и красиво. Диплом был написан на 150 листах. В диплом входили не только описание и конструкция стенда, но и технология его сборки и регулировки. Кроме того, там был сделан очень тщательный анализ экономического эффекта, так как в этом мне помогали все экономические службы завода, потому что тема была предложена главным инженером УПЗ Солотовым, который глубоко верил в будущее этой системы и всячески поддерживал разработку и внедрение стенда для раскачки системы, который являлся рационализаторским предложением группы специалистов нашего цеха: Тарасова, Фоменко, Завырылина, Мордика.

Диплом был оформлен добросовестно: двенадцать с половиной листов чертежей проекта были сделаны на самом качественном ватмане, который достала мне мама через магазин «Военная книга». А на моё 25-летие она ещё купила мне в подарок самую дорогую и качественную папку для дипломного проекта.

Тарасов разрешил для написания технологии сборки и регулировки взять настоящие бланки на кальке. И, сделав все надписи и рисунки на бланках тушью, я очень украсила этим свой диплом. Кроме того, мне очень помогла школа черчения, которую я прошла в конструкторском бюро штампов в ЦКБ отдела Главного технолога на Ульяновском автозаводе.

Я развесила чертежи. И мне самой не верилось, что это я начертила так красиво. Конечно, я не сама придумала эти чертежи стенда для раскачки системы. Я счертила всё с чертежей и эскизов, придуманных Тарасовым и Фоменко. Но эффект был ошеломляющий. Члены комиссии сидели, раскрыв рты. Но когда я начала петь уверенным голосом дифирамбы системе СВС-ПН-30 и стенду для раскачки системы, председателя комиссии Туровера прорвало. Он выскочил из-за стола и начал бегать от одного листа чертежей, развешанных на стене, к другому, доказывая несостоятельность и непригодность спроектированного стенда. Но я вела себя очень уверенно, так как знала, что нарисованный мною стенд работает и работает надёжно.

В главные инженеры Туровер вышел из технологов, а технология – всегда слабое место у студентов радиотехнического факультета. Он решил найти слабое место в чертежах операционных эскизов. Но он был мне в этом вопросе не страшен. Операционные эскизы технологического процесса изготовления сложного валика были полностью разработаны и начерчены мною, тем более он не знал, что мне преподавал предмет «Обработка металлов резанием» в автомеханическом техникуме сам Никашин, что все экзамены и курсовую работу я сдала Никашину на пятёрки, что тема моего дипломного проекта в автомеханическом была посвящена изготовлению картера на автоматической линии, а моим консультантом по диплому был Закурдаев, а рецензентом – главный технолог УПЗ Емельянов, что, смотря на мои операционные эскизы, председатель комиссии – главный инженер УАЗ Болотов только и сказал: «Очень старательная и терпеливая девушка…»

То есть это был мой конёк. Схлестнулись два азартных человека: Туровер и я. Туровер не смог меня утопить на технологических разработках и, весь красный, выскочил из зала. Я посмотрела на комиссию – она сидела тоже вся красная.

Я посмотрела в зал – он был полон. Все пришли сюда, как на спектакль. Я долго всматривалась в лица: в зале был даже Лёвка Стратонов. С трудом я отыскала лица сестры и мужа. Они тоже были на защите. Лицо сестры торжествовало, муж смотрел на меня с отчуждением. Для него была, наверное, неприемлема неприязнь, которая исходила по отношению ко мне от председателя комиссии. Он, видимо, решил, что я вызвала эту неприязнь своим поведением. Наверное, он решил, что в этом поведении при защите диплома было что-то недостойное, что-то компрометирующее меня.

Я вышла в коридор. Первой ко мне подскочила Тамара Степановна и крепко обняла: «Никогда не видела такой блестящей защиты диплома!..»

Затем меня поздравили, подходя цепочкой, один за другим все члены комиссии. Туровера я не видела. Он ушёл с защиты, сказав, что если мне поставят «пять», то он уволится из политеха. Это мне сказала по секрету после оглашения результатов Тамара Степановна.

получила только «четыре», все были крайне удивлены, а муж был, вообще, ошеломлён. Я лично всегда расстраивалась только из-за тех оценок, которые нужно пересдавать. «Четыре» так «четыре».

Когда мы возвращались втроём из политеха после защиты диплома, сестра восторженно щебетала, а муж всю дорогу молчал. Он, наверное, решил, что предвзятость председателя комиссии при защите диплома имеет очень серьёзную причину.

И он не ошибся. Туровер в тот же день пришёл на завод, впервые после своего ухода с должности главного инженера, разыскал Сашу Фоменко и рассказал о моей защите. Попросил его показать установку для раскачке системы, долго следил за её работой, похвалил стенд, осмотрел все участки изготовления приборов, входящих в систему СВС-ПН-30, сказал, что всё на высоте, попросил Сашу объяснить мне его поведение на защите и добавил: «Защита была на «отлично». Я восхищён и вами, и вашей студенткой…»

Саша стал ему говорить, что я очень умная, что я написала под руководством Тарасова технологию сборки и регулировки указателя УВО-М1, что министерская комиссия не нашла в нашей технологии никаких замечаний. Туровер сухо сказал: «Я очень рад за неё…»

Саша очень доброжелательный и сентиментальный человек. Он сразу же после окончания рабочей смены побежал к моей маме на работу, пересказав ей всё, что сказал ему Туровер, и поздравил маму с отличной защитой. Саша Фоменко и моя мама – земляки. Наши бабушки, жившие в Вышнем Волочке, дружили. Дома наших бабушек разделял невысокий забор. Саша только на четыре года старше меня. В детстве его часто заставляли нянчить меня. И он жаловался мне, говоря, что я была очень упрямая девочка.

После защиты мы с сестрой пошли к родителям, а муж – на работу. Папа очень обрадовался успешной защите и приказал собирать к маминому приходу стол. Мама, счастливая, прибежала домой, поздравила меня с «пятёркой», пересказала всё, что ей рассказал Фоменко. Мы с сестрой всё поняли. Я стала объяснять маме, что у меня «четыре». Мама сказала, что это не столь важно, но ей кажется, что Саша сказал про отличную оценку. Папа сказал, что всё это ерунда, пора садиться за стол. Тут прибежал муж, и мы сели за стол. У мужа в этот вечер было плохое настроение, и я старалась ни одним словом не напоминать о дипломной работе, о Туровере, о Фоменко.

Через три дня я вышла на работу. Саша Фоменко с утра пришёл поздравить меня с успешной защитой, рассказал о приходе Михаила Арановича Туровера в цех и, весь сияющий, ушёл. Во время моего отсутствия на работе, связанного с защитой диплома, в цехе произошли крупные изменения. У меня сменился начальник цеха, начальник техбюро, мастер на участке указателей.

Где-то через полгода, когда я, вся усталая, несла грудную доченьку к свекрови, неожиданно столкнулась с Туровером. Он посмотрел на моё ангельское создание, поздравил меня с рождением дочери и сказал: «Мне очень жаль…»

Мы поняли, о чём он сказал. Каждый раз, когда Туровер встречал меня в городе, он всегда мне говорил: «Здравствуйте!», делал глубокий поклон и, не останавливаясь, проходил мимо.

Я очень раскаивалась потом, что взяла мужа на свою защиту диплома, и старалась никогда ему не рассказывать о своей работе.

Мы жили с мужем хорошо. Но его разносторонняя увлечённость всё повышала и повышала его рейтинг. Я же постепенно превращалась в серую мышку. Темп жизни, который я взяла когда-то, не задумываясь, был явно мне не по силам. Муж любил всё свободное время проводить в походах на природе. И, если поход не выходил за пределы Ульяновской области, то мы всегда выезжали всей семьёй. Часто походы были с ночёвками. Мне с моими больными почками было тяжело спать в палатках на земле. Моя одежда была далека от спортивной, и тем более от туристской. Я и мои девочки в своих нарядах выглядели очень нелепо в туристской толпе. Друзья мужа были почти все асы в туризме. Семьи почти у всех были туристскими по составу. Меня, никчемную и явно не такую раскованную и умелую, как основной состав группы, туристская среда явно не признавала. И я, чувствуя, что никогда не дотяну до их планки, решила на всё это закрыть глаза. Но я напрасно согласилась со своим положением человека второго сорта в туристской среде напрасно, потому что женщины-туристки меня в открытую стали презирать. Возможно, меня было за что презирать: я очень быстро теряла свою привлекательность…

Мои девочки ходили на танцы, в бассейн, на художественную гимнастику, я целыми днями пропадала на работе, где необходимо было выглядеть всегда модно и опрятно. Сил не хватало. Особенно тяжело управлялась с домашними делами летом, так как все праздничные и выходные дни мы проводили на природе: в походах или в саду. По хозяйству я управлялась ночью и от постоянного недосыпаний всегда плохо выглядела.

Муж редко бывал дома: очень загруженный на работе, часто ездивший в походы и командировки, учившийся на вечернем отделении в политехе, он вечно отсутствовал.

Теперь я понимаю, что с таким мужем мне нужно было до минимума сузить своё общение, чтобы ему никто обо мне не мог ничего сказать. Он, как и вся его семья, придавал большое значение слухам и тому, что и каким образом обо мне везде говорилось.

Самой первой и серьёзной ошибкой в моей жизни было то, что я сказала своей очень хорошей подруге о том, где муж работает. Как оказалось, начальником бюро, где работал ради получения квартиры мой бедный суженый, был очень близкий этой женщине человек. Она дружила и до сих пор дружит с его женой.

Моя подруга была очень свободолюбивым и гордым человеком. Она видела, как небрежно ко мне относится порой мой супруг, что я почти всегда бываю одна и, видимо, в разговорах с подругой часто возмущалась по этому поводу. А та говорила об этом своему супругу, который тоже, видимо, где-то вскользь сказал об этом моему мужу.

Честно говоря, возможно, это было и не так, но муж стал открыто презирать меня. От непосильной нагрузки я часто болела, все болезни старалась переносить на ногах, так как нужны были деньги.

Выглядела я ужасно. И туристки в открытую жалели моего супруга из-за неудачной партии и очень сетовали на то, как ему не повезло со спутницей жизни.

После рождения второй дочери, которой мне супруг, наверное, никогда не простит, так как ждал рождения сына, жить с ним стало очень трудно. Мои родители изо всех сил старались поддержать меня, но ничего не могли со мной сделать. Я дурнела и дурнела с каждым днём. Родственники мужа, относившиеся ко мне с пренебрежением из-за моей национальности, открыто издевались надо мной усталой, говоря моей старшей дочери, что я не её мама, что её мать – жена моего деверя, так как «твоя мама очень страшная, а доченька – хорошенькая и очень похожа на тётю».

Детский мозг не мог понять: как это так – ребёнку не дают жить с родной мамой. Я была злодейкой для дочери. Иногда девочка говорила мне: «Зачем ты приходишь за мной – такая страшная – в детский сад? Мне стыдно. Пусть за мной приходит моя родная мама…» Я в ужасе молчала.

Так как муж был очень загружен и почти все заботы о детях были переложены на моих работающих родителей, я чувствовала перед папой и мамой постоянную вину. Кроме того, родителей очень беспокоили родственники.

Теперь я с ужасом вспоминаю их жизнь. Это был кромешный ад. Я старалась ничего не говорить маме и папе, которые постоянно нервничали от мысли, что они мешают моему супругу. И он открыто давал понять это моим родителям. Мама работала с деньгами, должна была хорошо выглядеть на работе, а дома мой муж, две крошечные внучки, нелюбимая мужем дочь. И всё это на территории двухкомнатной хрущёвской квартиры. Моя сестра тоже всячески старалась поддержать меня, но что она могла сделать, живя в другом городе?

Когда младшей девочке исполнилось девять месяцев, я вынуждена была выйти на работу. Я кормила ребёнка, поэтому девочка была очень привязана ко мне.

Бедная мама!.. Усталая 54-летняя женщина, придя с ответственной работы, должна была нянчить капризничавшую без матери внучку. После того, как убили жившего по соседству и провожавшего меня с ночной смены регулировщика, она совсем потеряла покой. Не говоря о том, что сама до двух ночи не спала, дожидаясь меня с работы, она старалась мне помогать ночью с постоянно просыпающимися внучками. За этот период я отняла у своих родителей по лет десять из их жизни.

Наконец-то, нам дали квартиру – комнату гостиничного типа с холодной водой и электроплиткой. Я не верила в своё счастье.

Папа с мужем отремонтировали жильё, и мы быстро переехали. Нам очень помог Саша. Этот мужчина очень понравился мне. Я хотела выразить ему свою признательность, сказала, что очень благодарю его за всё. Как человек воспитанный, он закивал головой, но я почувствовала во всём его облике пренебрежение ко мне. Я поняла, что на работе мужа ко мне относятся плохо.

Но я настолько была рада, что освободила родителей от своего присутствия, что решила молчать, ни на что не обращать внимания и нести свой крест до конца. Тем более, что все субботы и воскресенья я уезжала к родителям, чтобы постирать и отмыться. В среду я ходила с девочками в баню к телецентру.

Выглядела я ужасно. Моя вторая половина на субботу и воскресенье оставалась дома, убирала квартиру, бегала в магазин за продуктами.

Родственникам мужа это не нравилось. Они считали, что я должна ходить только в баню и стирать белье в нашем жилье. Постирав пару раз вещи дома и развесив их в коридоре, я их лишилась навсегда. Теперь, постирав вещи, я постоянно при звуке любых шагов выскакивала за дверь, но ночью, усталая, я плохо спала, и под утро вещи все равно снимали.

Я попросила мужа купить стиральную машину. Он долго не соглашался, а, купив её, стал в открытую ненавидеть меня. Стирать на этой машине он мне не доверял. После покупки стиральной машины мы с мужем перестали разговаривать вообще.

Конечно, многим это может показаться странным, но как только мы перестали разговаривать, мне стало легче.

Супруг практически всегда отсутствовал. Я научилась как-то планировать своё время, и мне стало намного спокойнее.

Но неприятности приходят и приходят из ниоткуда.

В цехе стало работать очень тяжело. Часто приходилось задерживаться на работе. Я поместила старшую дочь в продлённую группу. И, таким образом, я успевала до шести часов вечера забрать свою младшую дочь в яслях на улице Розы Люксембург, а потом, зайдя за продуктами в гарнизонный магазин, бежала за старшенькой и к семи вечера мы все трое были дома. Я кормила дочерей, играла с ними, а когда супруг приходил домой, мы уже спали.

Но как-то мой муж поссорился с воспитательницей старшей дочери в детском саду, сказав, что ей не за что платить деньги, так как она не дорабатывает положенные часы в продлёнке. Он, наверное, был прав – Мария Ивановна, видимо, предъявила к нему какие-то очень серьёзные претензии, и муж (он всегда был борцом за справедливость) добился, чтобы продлённая группа в садике была ликвидирована, и Мария Ивановна очень пострадала материально.

А произошло это так. Окна из детского садика, где находилась группа моей дочери, выходили во двор нашего дома, и Мария Ивановна видела хорошо окна нашего жилища. Она прекрасно видела, как мой супруг приходит с работы, ест и идёт в турклуб, не заходя за дочерью в садик. Он так торопился, что включал свет и не занавешивал окна.

У Марии Ивановны как раз в это время ребёнок пошёл учиться в школу в первый класс, и она часто до шести часов сидела только с моей дочерью. Она не выдержала однажды, одела девочку, прибежала к нам и отдала ребёнка мужу, когда он собирался, как обычно, в турклуб.

Между ними произошёл серьёзный разговор. Он сказал Марии Ивановне, что она обязана сидеть с ребёнком до половины седьмого, потому что ей за это платят.

На следующий день он позвонил в Гороно и высказал тамошнему начальству все свои претензии.

Конечно, Марии Ивановне за это очень попало. И, хотя, мой муж, в принципе, был прав, но Мария Ивановна возненавидела и мою дочь, и моего мужа, и меня.

Теперь моя жизнь превратилась в сущий ад. Даже когда я приходила детский сад за дочкой в половине шестого, она швыряла уже одетого, вспотевшего ребёнка мне со страшными упрёками и шла к сторожу закрывать свою дверь. Раньше прийти за ребёнком я не могла, так как, чтобы явиться за ним даже к этому времени, мне приходилось отпрашиваться у начальника на десять минут, бежать без единой остановки до садика. И обе потные – дочь и я – шли от своего дома за младшенькой в садик, так как старшая девочка была маленькой и боялась оставаться на длительное время одна в квартире и плакала.

За младшей дочерью мы уже шли нормальным шагом. Так как воспитательницы в её группе были дисциплинированные и им в голову не приходило что-либо говорить родителям, пришедшими за своими детьми до половины седьмого. Потом мы втроём шли в магазин за продуктами.

В нашей гостинке были только холодная вода и раковина. Особенно не намоешься. Муж стал постоянно выговаривать, что от меня пахнет потом. Наверное, это было правдой. Когда я бежала за старшей дочерью в детский сад, у меня была мокрой даже верхняя одежда и в прохладное время года, она иногда не просыхала до утра.

На моё несчастье, музыкальным работником в детском садике была супруга человека, который работал вместе с моим мужем. Этот человек в очереди на получение жилья был ниже моего супруга по списку в той организации, где муж был должен получить квартиру. Мария Ивановна была подругой музыкального работника и делилась часто мыслями о ненавистном ей человеке, который создал ей столько неприятностей (пусть даже по её вине).

Супруг музыкального работника рассказывал начальству: какой плохой мой муж семьянин, и что его за это надо или подвинуть в очереди на жильё, или совсем снять с очереди.

Жизнь стала невыносимой, так как в ПКБ АСУ я работала вместе с сестрой мужа. А я работала в качестве постановщика над пакетом программ «Сигма», разработанным академией наук в Новосибирске под руководством Марчука. Пакет был очень сложным, написанным на Ассемблере, языке трудно читаемом. Я не могла никак убедить своё руководство, что пакет работает не так, как они предполагают. Меня страшно терроризировали, утверждая, что я не права.

Я часто плакала. Единственный, кто встал на мою сторону в силу своей сообразительности и гибкости ума – Сергей Алексеевич Галышев. Он плевал на все насмешки в мой адрес и утверждал, что я права, и что пакет может работать только так, как я предполагала. Возможно, я умерла бы в тот период от инфаркта или, вообще, от разрыва сердца. Но Галышев сумел убедить моё руководство, что пакет работает именно так, и программисты очень быстро и ловко разобрались с работой пакета. Но это было потом. А пока все разбирались с работой пакета, долгое время я боялась лишний раз даже выйти из своей рабочей комнаты, так как тяжело было сносить насмешки от окружающих людей.

Золовка рассказала мужу о том, что обо мне ходит репутация очень глупого человека. Мужу было очень неприятно всё это слушать от своей сестры. Эта двойная травля – и дома, и на работе – подорвала все мои физические силы. Я часто болела, делала всё через силу и, конечно, внешне выглядела ужасно. И, когда одна из наших сотрудниц в момент серьезной полемики на производственной почве сказала мне, что я не только дура, но и страшная, как Варфоломеевская ночь, я ответила, что когда-то тоже была очень хорошенькой, над чем она сильно рассмеялась. Моей золовке тут же было передано, что я сказала, что когда-то была хорошенькая. Она рассказала обо всём моему супругу, что, видимо, привело его в страшное бешенство. Он давно уже нигде не появлялся со мной на людях, явно стесняясь меня. Он постоянно упрекал меня за то, что я не умею себя правильно вести. Возможно, он был прав – у меня уже было столько комплексов, что я не знала, что сказать и как ступить.

А жизнь всё разжигала и разжигала конфликт.

В Севастополе у меня жила школьная подруга. Её муж после окончания политеха служил у нас в Ульяновске, и она приехала его проведать. Как только она появилась в Ульяновске, она разыскала меня. Очень расстроилась, что я так плохо выгляжу, и пригласила в отпуск к себе в Севастополь, чтобы хоть как-то укрепить здоровье.

Я сказала, что отпуск у меня будет только в сентябре. Она ответила, что это только к лучшему, так как она живёт в Балаклаве, а Балаклава – закрытый город, и туда нужно выписывать специальные пропуска за полтора месяца до приезда.

В этот момент вернулся мой муж с работы. Подруга объявила ему, что я еду в сентябре к ней в Балаклаву.

Муж неожиданно для меня сказал, что он тоже поедет. Я не стала возражать, так как в это время отношения между нами стали ужасными.

Подруга взяла у нас паспортные данные, а также взяла с нас честное слово, что мы обязательно приедем.

К этому времени вопрос о работе пакета был прояснён. Руководство отдела меня даже чем-то наградило за хорошую работу. На работу я стала бегать опять с радостью. Напряжение во мне потихоньку стало спадать. Моя подруга – Римма Брызгалова – вызвалась нашить мне наряды из тканей, которые я привезла из Кургана, и которые опять не понравились супругу.

Я за время замужества очень сильно пообносилась. Новые платья нужно было шить срочно. Мне уже не в чем было ходить.

Кроме того, мама с папой дали мне двести рублей, чтобы я купила себе новое пальто, так как шуба, которую они мне купили в 1971 году, стала короткой и узкой.

Сергей был категорически против покупки пальто. Но мне уже стыдно было ходить в короткой, ставшей мне очень узкой, шубе. Потом я не знала, как я объясню родителям своё появление в старой шубе зимой.

Я плюнула на всё и пошла с мамой в магазин и купила себе хорошее пальто, добавив для его покупки ещё своих 65 рублей.

Дома разразился страшный скандал. Нужно было ехать в Крым, а отношения опять никакие.

Перед самым отъездом я заехала к Римме за платьями, приведя своего супруга в такое бешенство, что даже подумала, что билеты пропадут, и мы никуда с ним не поедем. Я никогда не оставляла квартиру пустой, поэтому даже не знала, что перед отъездом нужно выключить холодильник. Я думала, что мама будет приезжать проверять квартиру. И этого уже достаточно.

Мы быстро разморозили холодильник, отдали продукты соседям и побежали на вокзал.

В поезде муж успокоился, потом мы долго ходили в Москве по книжным магазинам, где он покупал себе книги, к вечеру сходили в пивной бар на Пушкинской. А потом поехали к моей двоюродной сестре в город учёных, о котором ходили легенды в СССР и за границей.

Электричка была чистая, быстрая. Галочка встретила нас радостно.

На следующий день была прекрасная тёплая погода. Только-только появились первые золотые листья на липах, ели излучали какой-то необычный синий цвет, небо было голубое-голубое, а облака – жемчужно-белые.

Мы пошли втроём покупать мужу костюм. Когда мы вошли в отдел, где висели мужские костюмы, то у нас разбежались глаза. Все размеры 48-50, рост костюмов подходил мужу, к тому же почти все костюмы были из ГДР или Франции. А главное, все на супруге были как влитые. Я смотрела на мужа и думала: «До чего же он стройный, и как славно одежда сидит на нём!..»

Супруг подумал-подумал и выбрал вполне приличный костюм.

Утром мы поехали в Москву. Счастливая двоюродная сестричка провожала нас.

Нам досталось последнее купе в задрипанном старом поезде, ехавшем в южном направлении.

Напротив нас сидели две очень утончённые, очень воспитанные девушки, которые, в основном, обменивались взглядами и только изредка что-то лепетали чуть слышно друг другу. Я невольно задумалась: какой же у них слух, когда они, не глядя друг на друга, воспринимают и понимают эти звуки.

Мы с мужем сидели молча. Я боялась на фоне прелестного лепета наших спутниц издать хоть один звук своим противным голосом.

Я чувствовала, что супруг стесняется меня, что он так бы хотел, чтобы его спутница, едущая с ним на Юг, была также изящна, обворожительна, утончённа и точна в каждом жесте.

Мне лично хотелось провалиться сквозь землю или улететь в Тридевятое Царство, но только не быть моему спутнику столь обременительной.

Мне так хотелось исчезнуть, испариться, но только бы не дышать тем воздухом злобы, которая исходила из моей половины…Нет, конечно, я не его половина. Пусть я никогда не смогу быть такой утончённой и изысканной, как наши спутницы, но уже точно я не буду такой злой, как мой муж, никогда-никогда-никогда… Какой мой супруг - злой человек! Сижу и чувствую, как эта злоба и желчь кипит в нём и проникает в меня.

Закрываю глаза и, незаметно для себя, засыпаю. Снится сон. Мой супруг и наши спутницы в купе – без меня. Они очень дружески общаются. С моим мужем они лепечут чуть громче, чем между собой. Муж – весёлый, жизнерадостный, остроумный, обходительный, галантный. Всем так хорошо. А мне – лучше всех. Я так боюсь проснуться и опять оказаться рядом со злым, ненавидящим меня человеком. И зачем он только едет со мной в Севастополь? Уехал бы он куда-нибудь с этими милыми, утончёнными девицами и где-нибудь остался с ними. А я вернулась бы в Ульяновск и жила бы спокойно с моими девочками, ходила бы на работу, к маме с папой. И никого-никого мне не надо на свете.

От резкого толчка я просыпаюсь. За окнами темно. Супруг говорит, что скоро –Севастополь.

Вот и приехали. Выходим на перрон. Подруги на перроне нет. Муж, как всегда, раздражён. Минут через десять подруга появляется. Супруг улыбается ей обворожительной улыбкой. Она вдруг превратилась для него в приятнейшую женщину, а ведь минуту назад он отпускал в её адрес не столь милые слова, как сейчас.

Долго-долго едем на автобусе. Автобус идёт без остановок. Документы у всех пассажиров проверены. Как темна и густа южная ночь! Я только сейчас начинаю понимать, что я впервые увижу Чёрное море. До этого, и то одним глазком, я видела Балтийское и Каспийское моря. Неужели завтра о моё тело будут ударяться волны Чёрного моря? От этой мысли настроение у меня сразу улучшается.

«Ладно! Буду во всём уступать мужу. Стоит ли отравлять себе отпуск, на который потрачено столько денег?» – думаю я.

Но мысль, что лучше бы супруг полез бы сейчас без меня на какие-нибудь горы, и я спокойно бы здесь отдохнула, не оставляет всё равно меня.

У подруги очень хорошая уютная квартира. Она показывает мне набитый продуктами холодильник, комнату, где мы должны жить. Всё очень хорошо. Подруга, её мать – моя бывшая учительница, муж и я сидим за столом, пьём сказочно-вкусное вино, едим виноград, который свисает с балкона. У винограда очень романтичное и

одновременно поэтичное название – «Изабелла». А запах… Запах потрясающий! Он пахнет клубникой и ещё чем-то экзотическим.

Первые дни супруг молчит и не очень сильно дёргает мне нервы. Мы ходим на пляж, ползаем по близлежащим горам. Супруг молчит, но чувствую, что жалеет о зря проведённом в Балаклаве времени. Ведь это время он мог потратить на свои любимые горы… И тратил бы, кто ему мешает? Никто его сюда не звал!

Но отдыхать как-то надо, и я стараюсь хоть немного восстановить своё здоровье и свой внешний вид. Мама с папой на целый месяц остались с детьми, такие деньги затрачены на поездку, Римма так старалась сшить платья для поездки, да и подруга так старается мне угодить.

Через неделю я замечаю в зеркале, что моё лицо свежеет, да и улыбка становится не такой глупой, как раньше.

Я стараюсь почаще менять свои новые платья, чтобы хоть немного нравиться своему мужу. Когда мы поехали в город, я была потрясена количеством красивых, высоких и стройных мужчин, одетых в элегантную военную форму. И тут я заметила, что все эти мужчины заглядываются на меня больше, чем на других женщин. Хоть бы супруг заметил это! Может быть, он поймёт, что я не такая уж страшная, если мне дать хоть немного отдохнуть. Может быть, он перестанет стесняться меня…

Когда мы были в Севастопольском аквариуме, один офицер подошёл ко мне и спросил: «Вы Алла Пугачёва или просто похожи на неё?» Мне было приятно, что какой-то чудак спутал меня с Аллой Пугачёвой, но я честно сказала: «Я не Алла Пугачёва… И мы не похожи с ней. Я выше её на сантиметров десять…» На что мужчина мне ответил: «Да, теперь я вижу, что вы не Алла Пугачёва. Вы намного красивее её!»

Мне показалось, что супруг услышал его слова, и очень обрадовалась. Пусть он слышит хоть от людей со стороны, что я – не абсолютное чудовище.

Муж действительно услышал его слова и, по-моему, окончательно возненавидел меня.

Я несколько раз попросила его сфотографировать меня, чтобы показать эти фотографии своей сотруднице – Людмиле Цыбиной, называвшей меня очень непривлекательной. Пусть она отстанет от меня с моей внешностью! Но муж с таким видом сфотографировал меня, что я до сих пор уверена, что на этих фотографиях я получилась страшнее атомной войны. Я никогда и не смотрела эти фотографии. Да он, возможно, их никогда и не проявлял и не печатал. Я, вообще, теперь жалею, что когда-то просила супруга сфотографировать себя. Он, видимо, настолько ненавидел меня, что мысленно расстреливал всегда из фотоаппарата. И вообще, я очень неосмотрительно в дальнейшем поступала со своими фотографиями. Я очень много фотографий после развода оставила мужу. Он потом вырезал, кромсал мой фотографический образ.

Дочери с ужасом рассказывали мне о том, как он поступает с моим изображением.

В этот период в течение нескольких лет я очень долго болела и никакими усилиями не могла вырваться из плена болезней. Потому не могла своим доченькам уделить должного внимания. Они были при матери, но, фактически, без матери. Несколько лет я все делала через силу, а это, наверное, никогда не даёт добрых плодов.

Вторая половина отпуска была для меня сплошным, затяжным, мучительным страданием. Мы ходили на экскурсии, плавали в Ялту на теплоходе, но я ничего не видела и не слышала.

Подруга, видя моё заплаканное, постоянно расстроенное лицо, видимо, жалела, что пригласила нас к себе.

Я чувствовала, что становлюсь обузой, потеряла всю естественность, старалась угодить подружке. На мужа мне было наплевать. Твёрдо решила – приеду домой в Ульяновск и разойдусь. Только в Севастополе я поняла, зачем он приехал со мной сюда. Сломленный моей непробиваемостью дома, он решил довести меня до отчаяния на людях, постоянно унижая перед подругой и её матерью.

Я старалась всё время чем-то помочь подруге. Перед отъездом выстирала свои вещи и постель. На Юге у моря все вещи сохнут очень долго, так что мои вещи в чемодан укладывала мокрыми. А постельное бельё я чуть-чуть успела прополоскать перед отъездом и развесить на балконе.

Мужа всё это очень нервировало. Я старалась как-то всё сгладить. Перед подругой мне было очень неудобно. Когда мы с ней прощались, женщина потихоньку спросила: «Как же он относится к тебе, когда ты с ним одна? Ты не боишься его, когда с ним одна? Он смотрит на тебя такими страшными глазами…»

Я ответила: «Наши отношения здесь стали такими плохими…»

И я поняла, что я боюсь с ним теперь быть одна в квартире. Я боюсь оставлять с ним дочерей. Я была уверена, что мой муж никогда никого так не ненавидел, как меня, и что никто и никогда больше не будет меня так ненавидеть. Но, увы, я ошибалась: в дальнейшем мне пришлось пройти через такую ненависть, такую ненависть…

Подруга нарвала нам в дорогу винограда на балконе. Мы сидели в вагоне и, молча, клевали его. Я, вообще-то, хотела съесть этот виноград с сестрой, но машинально протягивала руку к кисти за новой ягодой, как бы боясь, что супруг один съест эту гроздь, без меня.

К Москве мы подъезжали втроём в купе плацкартного вагона – я, муж и молодой человек с Крыма. Он ехал к своей молодой, очень любимой жене, и всю дорогу рассказывал мне о супруге: как они познакомились, как поженились, как живут. Я машинально поддерживала разговор с молодым человеком, побаиваясь какого-то выпада со стороны мужа.

Тема разговора была очень приятной для меня. Слышать, что кто-то кого-то ещё в этом мире любит, когда сама утопаешь в море ненависти, очень отрадно. Это вселяет надежду, что не всё и не все в этом мире пропитаны неприязнью друг к другу. За полтора часа до прибытия в Москву по вагонам поезда стали ходить цыгане. Они просили позолотить ручку и обещали предсказать судьбу.

Одна из цыганок в упор посмотрела мне в глаза и с горечью сказала: «Красивая, но несчастливая. В три года насмерть сглажена пожилой родственницей, которая жила у твоих родителей. И чем больше тебя будут любить

мужчины, тем больше они будут приносить тебе горя. Вон тот, что на верхней полке лежит, очень любит тебя и ещё поиздевается над тобой. Ох, красавица, как мне тебя жаль! Никому не верь. Нет на тебе защиты…»

Парнишка стал прогонять цыганку, но, не слушая его слов, она сказала: «Счастливым будешь…»

Молодой человек, увидев моё растерянное лицо, стал успокаивать.

Мой муж спустился вниз и посмотрел на нашего спутника более злым взглядом, чем на предшествующего, который говорил со мной о немецкой эстраде, которую я очень люблю. Наши приблатнённые программисты часто на кассетнике гоняют эту музыку. Они записывают её, когда ночью такие мелодии транслирует какая-то радиостанция.

Мне так было интересно его слушать, но муж так посмотрел на попутчика, что он сразу заглох. У него мгновенно пропал интерес говорить со мною о современной немецкой эстраде

Наш новый попутчик, встретившись взглядом с моим супругом, сразу поверил всем предсказаниям цыганки, повернул глаза в сторону окна, замолчал и до прибытия поезда на вокзал ни разу не повернул голову в нашу сторону.

Когда мы выходили, он с нежностью дотронулся до моей руки и с такой жалостью посмотрел мне в глаза, тихо сказав: «Не расстраивайтесь…»

Как только мы вышли на перрон, большими хлопьями пошёл снег. До этого в Москве, видимо, шёл сильный дождь.

Супруг, не говоря ни слова, сдал все вещи в камеру хранения. Я осталась, в чём была.

Пока мы добирались до Павелецкого вокзала, я промокла до нитки.

Электричка, в которой мы ехали к двоюродной сестре в очень нравившийся мне и мужу город молодых учёных, останавливалась на каждом полустанке. Пассажиры тащили на обуви с каждого перрона грязь. Я была в босоножках, которые уже пропитались чёрной жижей.

Сестричка ждала меня с большим нетерпением. К нашему приезду она тщательно готовилась. На общей кухне в её квартире нас с теплотой и дружелюбием встретили её друзья. Я вошла в дверь грязная, замёрзшая и раздавленная. Сестричка очень расстроилась, увидев моё лицо. «Что-то случилось?» – спросила она озабоченно.

«Нет, всё нормально», - ответила я ей сдержанно.

Сестричка и её интеллигентные весёлые друзья радостно захлопотали вокруг нас.

Муж приветливо всем заулыбался. Он у моей двоюродной сестры бывал чаще, чем я. Я видела, как его все уважают здесь и любят.

Я пошла мыть грязные ноги. Тут же под краном очистила от грязи свои мокрые босоножки на очень высоком каблуке, мысленно удивляясь, как я могла так долго ходить на каблуке в десять сантиметров в такую непогодь.

На столе общей кухни были расставлены бокалы и закуски.

После первой же рюмки я сразу почувствовала, что язык, руки, ноги стали как будто не мои. Лёгкое летнее платье на мне до сих пор не просохло, но несмотря на это по телу разливалось приятное, обволакивающее тепло.

Муж наслаждался приятной, светской беседой, был очень оживлён, приятен, любезен. Но всем видом подчёркивал, что стесняется такого ничтожества, как я. Я совершенно растерялась, видя, как моя двоюродная сестричка переживает из-за всего этого. От волнения я стала ещё больше говорить невпопад. Стыдясь своего положения и выпив вина, я раскраснелась. Красный цвет лица делает мою неказистую рожу, вообще, плебейской. Моя двоюродная сестричка с ужасом смотрела на меня, явно стыдясь моей никчёмности. Потом она попросила меня выйти на минутку из-за стола и позвала к себе в комнату.

Она смотрела на меня расстроенными глазами. Видно было, что она стыдится меня.

«Ты чего меня позоришь? Зачем ты позволяешь мужу так унижать себя? Он ведёт себя так достойно, а на тебя смотреть стыдно…» – проговорила она одновременно расстроенным и возмущённым голосом.

«Можно я не пойду к столу?» – попросила я растерянно сестру.

«Ты что, совсем с ума сошла?! Иди за стол и веди себя достойно!» – резко ответила двоюродная сестра.

Я вышла к столу. Как у меня было противно на душе, как стыдно за то, что я вообще существую!

«Вот бы испариться, как вода! Умереть нельзя – опять от тебя одни хлопоты!..» - думала с горечью я.

Я уже твёрдо знала, что с мужем мы не будем вместе, что по приезду нашему в Ульяновск он начнёт выживать меня из квартиры. Но я не могу вернуться к родителям с детьми: я их этим убью. До квартиры, которую можно разменять, я с мужем тоже не доживу. Я представила, что я умерла. Мама, конечно, не переживёт моей смерти. Я и так подорвала ей здоровье своей семейной жизнью. Дети остаются с мужем. Он, конечно, больше не женится. Будет порхать прелестным созданием по жизни, живя в своё удовольствие, всех восхищая, всех преклоняя и обвораживая. Детей сунет свекрови и золовке. Что эти женщины вырастят из моих крошек? Наверное, себе подобное. Моё имя будет облито грязью. Со временем мои дочери будут стесняться его вспоминать. Любочка уже сейчас очень плохо относится ко мне, стесняется моей внешности, обижается, что я не разрешаю ей жить с её родной мамой, женой родного брата мужа. Моя родная сестра никогда не увидит моих детей. Что с ней будет, с бедненькой? Что будет с её больной кожей? Её погубит горе и нейродермит.

В этот момент двоюродная сестричка опять попросила меня выйти из-за стола. Заведя меня к себе в комнату, она почти закричала: «Ты что, совсем не можешь вести себя за столом? Ну, что молчишь всё время? На меня обиделась, что ли? Ты-то уедешь, а что люди о тебе подумают? Ну, зачем ты позоришь меня?»

В глазах у моей двоюродной сестры были слёзы. Я уже смотрела на неё как бы с того света: меня нет, мамы нет, дети у родственников мужа, и она одна, совершенно одна. Мне стало так жалко её, так стыдно перед ней… Она так нас с мужем приняла, а я позорю её, бедную.

Я так расстроилась, так перепугалась, как будто все мои мысли уже сбылись…

В этот момент вошёл в комнату мой муж. Сестричка оставила нас одних... Он был очень доволен сегодняшним вечером. С явно выраженным пренебрежением посмотрел на меня, сразу заметил во мне какую-то перемену и решил какой-то пренебрежительной фразой выбить меня из колеи окончательно. Я не помню, что он мне сказал. Я даже не уверена, что содержание фразы дошло до моих ушей. Сама не знаю почему, я отвесила ему такую пощечину… Что-то зазвенело у меня под рукой. Это была не пощечина, а скорее – затрещина.

Он возмущённо спросил меня: «За что?»

«За всё!» – сказала я тихо.

Мне было очень горько и больно. Я впервые ударила мужа. И самое ужасное, что удар был по лицу.

Я мысленно представила, что кто-то ударил меня по лицу. Что бы я испытывала в этот момент? И тут же подумала: «Лучше бы меня ударил кто-то по лицу…»

Но несмотря на тягостные мысли, самообладание вернулось ко мне. Вернувшись к гостям на общую кухню, я сидела уверенно, держа высоко голову и смотря куда-то вдаль.

Я не видела никого, но чутко слушала голоса и мгновенно реагировала на все вопросы ко мне. Ко мне внезапно вернулось и былое остроумие, и находчивость.

Я почувствовала в себе уверенность, которую, думала, навсегда потеряла. Постепенно я успокоилась и стала видеть всё и всех вокруг. Сестричка повеселела, стала, как всегда, приветливо щебетать.

Через полчаса к столу вернулся муж. У него был такой вид, как будто я его кастрировала, а не ударила по лицу. Мне стало очень жаль его, но я прекрасно понимала, что ничего и никогда в своей жизни я уже не поправлю.

Я уже была готова к страшным издевательствам, которые ждут меня впереди, и надеялась, что останусь жива.

Сестра ушла спать к друзьям. Мы легли спать на тахту. Я легла в мокром белье. Всё остальное развесила на стулья и батареи, которые ещё не были подключены к отоплению.

Муж, наверное, как и я, не спал всю ночь. Утром он встал раньше меня и сказал, что едет сейчас же в Москву без меня. Я не знала, как объяснить сестре его внезапный отъезд, и попросила его поговорить со мной. Из всех вещей высохло только платье. Я надела его на голое тело без мокрого белья, обула мокрые босоножки и пошла с ним по лесной тропинке в сторону вокзала.

Я извинилась перед ним за пощечину. Я на самом деле сожалела о том, что сделала.

Сколько муж издевался надо мной, сколько лет унижал меня на людях – я терпела. А теперь в гостях у моей любимой двоюродной сестрёнки произошёл такой скандал. «Что теперь подумают обо мне родственники мамы?..» - переживала я, долго уговаривая его вернуться, но он был неумолим.

По улице ходили люди в тёплых куртках и кепках. Я же стояла под мелким моросящим дождём в одном платье с коротким рукавом и в мокрых босоножках.

Я чувствовала, что застываю. Сработал инстинкт самосохранения. Я вспомнила, что я - мать двоих маленьких детей, что могу застудить насмерть почки, махнула рукой и поплелась к двоюродной сестричке, не зная, как объяснить ей причину отъезд мужа. Придя в комнату, я разделась догола и легла тихо под одеяло. Тело постепенно согрелось, и мне не хотелось ни вставать, ни думать ни о чём.

У меня было такое чувство, как будто я тайно совершила какое-то страшное преступление, например, убила кого-то или предала. Я знала, что об этом убийстве никто никогда ничего не узнает. Я не буду никогда осуждена за него. Но этот тайный грех всегда будет стоять передо мной. Я никогда не расскажу и сама об этом убийстве, да и о пощечине ни я, ни муж, конечно, никогда никому не расскажем…

Но кого же я убила? Кого? И я поняла: Любовь. Во мне не стало любви.

Я чувствовала, что я уже не люблю свою двоюродную сестричку, как прежде, что боюсь её прихода, что боюсь ей рассказать о случившемся. Раньше я всегда ей первой обо всём рассказывала.

С ужасом я поняла, что я не люблю уже так сильно, как прежде, ни маму, ни папу. Я теперь, чтобы не причинить им зла, должна терпеть издевательства мужа…

Чувство страшного стыда перед мамой, папой, родной и двоюродными сёстрами охватило меня… Мне так стало себя жаль за то, что я, вообще, родилась на этот свет.

Меня охватил стыд перед детьми за то, что они будут расти без отца, что они обделены любовью отца. Если к младшей дочери муж был абсолютно безразличен, то старшую любил беззаветно, насколько мог…

- Как теперь будет относиться муж к старшей дочери после развода? - переживала я.

Мне стало стыдно, что когда они вырастут, мне нужно будет что-то им объяснять.

Но больше всего я боялась, что не выдержу всего этого кошмара и умру, и дети, выращенные в неприязни ко мне, будут стесняться того, что я у них была. Если они вырастут порядочными людьми, то они будут стараться выгораживать меня, оправдывать поступки, которые я и не совершала, но в душе будут благодарить всегда жену деверя, которая их вырастила и заменила им мать. Если же они будут как родственники моего мужа, то при упоминании моего имени будут брезгливо морщиться.

Когда двоюродная сестричка пришла и узнала, что муж обиделся на меня и уехал один в Москву, то только пожалела и не стала ни о чём расспрашивать. Я не выходила из комнаты даже в туалет. Я чувствовала, что моей родственнице неловко за меня. Ей стыдно, что её родственница не нравится окружающим, а зять, обижающий её никчемную двоюродную сестру, производит на всех очень хорошее впечатление.

Она ласково говорила со мной, но на душе у неё было очень тяжело.

Она отправила меня рано утром с первой электричкой, дав на всякий случай денег, так как деньги всегда были у мужа.

В вагоне мы встретились. Мне не хотелось ни грубить, ни выяснять отношения.

Молча мы приехали домой. Муж ушёл к матери. Потом утром приходила ко мне его мать. Попросила проводить её до трамвая. По дороге она рассказала о сне, который ей приснился ночью. Ей приснилось, что я ударила её сына по лицу, а он потом горько плакал.

Я не знаю до сих пор, правда ли свекрови приснился такой сон, или муж ей пожаловался на меня, но после рассказа свекрови о её сне во мне что-то умерло и так никогда и не ожило. Я убила где-то в душе огромную любовь, которую даровал мне при рождении Бог. Что-то главное, что было во мне, умерло.

Жизнь моя не сложилась. Родители мои ушли из жизни до срока. Большая доля вины в этом – моя. Дети выросли. Родная сестричка поддерживает меня до сих пор в самых трудных ситуациях. Мы очень дружны с ней. Двоюродная сестра живёт до сих пор в этом же городе, и я неоднократно приезжала к ней в гости. Она никогда не расспрашивала о причине моего развода с мужем и очень хорошо относится ко мне. Я стараюсь приезжать к ней экспромтом, чтобы случайно не встретиться со свидетелями того рокового события. Конечно, такая перестраховка напрасна. Так как вряд ли меня кто-то пытался даже запомнить. Да я за эти годы так постарела, так растолстела и, что самое удивительное, - похорошела. Никто никогда не поверит, что меня когда-то называли Бабой Ягой.

Я живу одна. Единственный мужчина, который любил меня за всю мою жизнь – это мой добрый, беззаветно преданный мне отец.

Но самое удивительное – это то, что меня нисколько не огорчает отсутствие мужской любви в моей жизни.

Я рада, что одна, но постоянно молю Бога о том, чтобы сердца моих дочерей не стали такими одинокими, как моё. Чтобы рядом с ними были их любимые мужчины.

И чем старше я становлюсь, тем чаще я вспоминаю любимую песню своего старинного знакомого – Олега Михайловича Киселёва:

«Пусть завтра кто-то скажет, как отрубит…

И в прах развеет все твои мечты.

Не бойся, если вдруг тебя разлюбят,

Куда страшней, когда разлюбишь ты.

Пока ты любишь, жизнь ещё прекрасна.

Пока страдаешь, ты ещё живёшь.

И день тобою прожит не напрасно.

И летний вечер всё-таки хорош…»

9.10.2003 г.

г. Ульяновск.







ДЕНЬ ВАЛЕНТИНА

Посвящается Павлу Новикову

«Любовь земная – столкновение лбов:

Объятья душат, поцелуи жгут.

Моя любовь – небесная любовь –

Не расплетёт косы тяжёлой жгут…

Нет, не хочу прикосновенья уст:

Ударит ток, восторг перегорит,

Но буду счастлив и блаженно пуст,

Окончивший полёт метеорит…»

(Николай Шатров. «Баллада на свою тему»)

Мне снился божественно красивый и очень глубокий по содержанию, философски значимый и очень мудрый сон. Резкий телефонный звонок прерывает его. Я вскакиваю с постели и бегу в коридор к телефону, не забывая на бегу взглянуть на часы в зале: 9.00.

Во сне была мама… «Опоздала…», - раздосадовано подумала я, пролетая в ночной рубашке по залу. Православные священники говорят: «Если умершие люди снятся во сне, значит, требуют у человека помина». Но я уже на утреннюю службу опоздала…

Подскакиваю к телефону, хватаю трубку. Милый голос Галочки Новиковой говорит: «Дорогая Наденька! Поздравляю тебя с Днём Валентина! Желаю тебе избавиться от всех твоих преследователей и, наконец-то, встретить очень доброго, очень надёжного, преданно любящего тебя свободного человека, который подарит тебе счастье, заслуженное столь сложной судьбой. Желаю тебе никогда не болеть, забыть все горести и быть счастливой в детях. Хочу, чтобы твоих девочек очень любили и ценили их мужья. И чтобы День Валентина не

кончался никогда ни у тебя, ни у твоих детей. Приезжай сегодня к нам в 13.00 на Пашин юбилей. Не хочется сидеть с серыми, пустыми лицами…»

Мозг мой сразу проснулся. О, как символично начался для меня День Валентина, к которому в этом году я готовилась, как никогда!

Я поблагодарила мою подружку-поэта за поздравление, за приглашение и за то, что она прервала мой необыкновенный сон, который иначе бы я не запомнила. И так сегодня День Валентина… Завтра – Сретенье… Сегодня суббота. Наверное, родительская… В церковь к утренней службе я опоздала… Поэтому мама мне сегодня и снилась… Но как великолепен был сон! Надо обязательно понять суть этого сна. Я напишу рассказ, который назову «День Валентина». Подарю и посвящу его Павлу Новикову, на юбилей к которому пойду в полдень. Павел заслуживает такого подарка, так как наделён редким даром любить. Но надо успеть написать этот рассказ до торжества. Ах, впрочем, у меня уже начата новелла. Она как бы станет началом моего рассказа, в который я вставлю этот удивительный сон.

У рассказа должен быть эпиграф, посвящённый таинственному чувству влюбленности.

Когда-то в качестве эпиграфа я бы написала свой верлибр:

Влюбился

Значит

Вылечили тело

Чтобы

Заболела

Душа

Чувство влюблённости одно из самых загадочных во Вселенной чувств. Но вернёмся к эпиграфу... Он должен быть обязательно стихотворным. Стихи какого поэта взять для эпиграфа? Пушкина? Нет, он не подходит для рассказа, написанного в Валентинов день. Петрарки? Нет, конечно, нет! Данте, Шекспира, Гейне, Омара Хайяма? Нет, нет… Ну, кого же? Кого? Николая Шатрова! Я вспомнила то волнение, ту дрожь, которую почувствовала, читая в журнале его стихи лет тридцать назад.

Решила найти эпиграф к рассказу «День Валентина» среди стихов Николая Шатрова! Взяла книгу Геннадия Пархоменко «Рыцарь в неснимающихся латах» под редакцией Лилит Козловой, открыла на первой попавшейся странице и из первого четверостишия стихотворения, расположенного на случайной страницы беру, первую часть для эпиграфа. Страница 153. Когда-то я очень увлекалась нумерологией. 1 + 5 + 3 = 9. Девятка – священная цифра у многих народов. У меня самой три девятки получаются при формировании судьбоносного пифагоровского треугольника. Построение и суть расчета этого треугольника Пифагор унаследовал по легенде у своих предков – потомков выходцев из загадочной Атлантиды. Хорошая и многообещающая цифра. В пифагоровском расчете девятка – ум (антибог). Наверное, в этом рассказе девятка поможет мне отличить истинную настоящую любовь от мимолетной влюбленности. Ну что ж, начинаем писать…

Взгляд упал на стихи с очень прозаическим названием – «Баллада на свою тему». Стихотворение длинное. Большая его часть находится на другой странице. Без очков не могу прочитать содержание. Возьму два четверостишия. Одно – первое на странице 153, второе – первое на странице 154. О, попала в десятку (1 + 5 + 4 = 10)! Очки на носу. Читаю первое четверостишие:

«Любовь земная – столкновение лбов:

Объятья душат, поцелуи жгут.

Моя любовь – небесная любовь –

Не расплетёт косы тяжёлой жгут…»

Чудесные стихи… Они очень потрясли меня, когда я читала книгу. Но, к сожалению, я не обратила внимание на название этого стихотворения.

Переворачиваю страницу:

«Нет, не хочу прикосновенья уст:

Ударит ток, восторг перегорит,

Но буду счастлив и блаженно пуст,

Окончивший полёт метеорит…»

Да… Лучшего и не найти в мировой поэзии. Я ведь действительно пуста, как окончивший полёт метеорит. Моё сердце сгорело, пролетая плотные, дающие всему живому воздух, слои атмосферы. Какие точные слова подобрал Николай Шатров для моей опалённой жизнью души, которая чуть-чуть не превратилась в пепел. И теперь загадочным, таинственным куском валяется на земле. Покрывающие её осенние живописные листья, превращающиеся постепенно в почву, скроют её от людских глаз... Или её подберёт геолог, как редкий минерал, положит в свою уникальную коллекцию... Или подарит его учёному, который долго будет её исследовать, а потом положит на полку, отдаст в музей как редкий минерал неземного происхождения. Или произойдёт чудо: метеорит сгорит, не долетая до земли, качественно преобразуется. И результат продуктов горения невидимым, почти невесомым газообразным веществом устремится ввысь, приближая её к Богу... как я хотела бы этого. Как хочется,

чтобы вся любовь моей жизни, качественно изменилась, чтобы с неё слетели гарь, копоть и пепел, чтобы она стала созидательной, чтобы она устремилась к Богу и помогла нам и Богу. Нам помогла подняться над пустым и ненужным, а Богу принесла Радость, что его животворящий труд был ненапрасным!..

Спасибо тебе, Господи! Спасибо Вам, Шатров, за то, что Вы дали такое светлое направление моему рассказу.

Если бы не слова «Ударит ток...», любой читающий решил бы, что эти стихи принадлежат поэту Эпохи Возрождения. Моей любимой эпохи, которая пришла из тьмы и принесла столько света, благодаря которому как бы не сложились наши жизни - они могут стать сумерками, но никак ни потёмками. Великие поэты, музыканты, учёные, художники, скульпторы, архитекторы этой эпохи, Вы до сих пор спасаете наши души. Вы своими великими творениями показали нам, как велик, совершенен, безграничен человек в своём творчестве, в Любви, как он приближается в творческом порыве к Творцу, и как он мал перед Творцом и беззащитен, и как всецело зависит от него, но не стесняется своей ничтожности и благодаря великой Любви к Господу умиляется своей малости, понимая, что от малого до Великого один шаг, сознавая, что Бог живёт в каждом из своих творений, что Бог везде. И всё есть Бог и Любовь! Анализируя жизнь предшествующих поколений, мы понимаем – как не страшна тьма – впереди Свет. Невольно вспоминаешь слова одного из любимейших моих учёных Фридриха Энгельса, сказавшего об эпохе Возрождения: «Земле нужны были титаны, и она породила их». Жаль, что я не помню дословно эту фразу, но суть ни в этом... Суть, в том, что только огромная великая Любовь может возродить Землю, людей и увидеть во всём Бога.

Валентинов день... Я всегда к нему собиралась с духом заранее. В этот раз я к нему готовилась как никогда. Во-первых, я загадала желание, чтобы на День Валентина мне не позвонил ни один даже самый хороший мужчина, чтобы ни один мужчина даже самый хороший не говорил мне даже самых прекрасных слов. Это станет символом того, что с прошлым порвано, что я начинаю жизнь с белого листа; и она будет очень светлой и достойной.

На День Валентина я всегда писала стихи своим поклонникам. В этот раз я ранее, чем за неделю, написала стихи трём своим поклонникам на случай, если вдруг они придут ко мне в этот день в нетрезвом состоянии. Трезвыми они не решаться прийти ко мне в такой день. Стихи были исключительно жестокие, грубые. Люди, которым они были посвящены не заслуживали этих слов. Но я понимала, что я должна быть как хирург, отсечь безжалостно всё больное, гнилое в их жизни и возродить их вместе со мной для нового светлого будущего. Каждое из стихотворений отняло у меня не более пяти минут. Я вспомнила самые горькие и обидные мгновения в каждое из стихотворений отняло у меня не более пяти минут. Я вспомнила самые горькие и обидные мгновения в нашем общении. И родились жестокие, безжалостные строки:

НЕВЕРНАЯ

Ноша согнёт непомерная -

В сердце твоём я неверная

Это расплата, наверное,

За твою жизнь лицемерную.

За все соблазны забытые

И за сердца, вдрызг разбитые.

Ночью преследую нервною

С милой ухмылкой неверная...

Не обольстить, не купить меня,

Ласкою не соблазнить меня,

Не напоить стерву винами -

Смотрит глазами невинными.

Все твои речи прослушала,

Тайны твои не нарушила

Вечно такая холодная -

Айсберга глыба подводная.

Тапки целуешь мне рваные,

Слёзы глотаются пьяные

Вновь с сокровенными мыслями...

Я ж отвечаю двусмысленно.

Зря попрекаешь обманами

Всем я кажусь очень странною:

Рана такая глубокая -

Счастлива лишь одинокая...

Второе:

* * *

Ни рубля твои, поверь, не трону я.

Эти дорогие похоронные

С пенсии отцовской оборонной...

Их оставил папа для меня...

Не нужны цветы твои шикарные,

Ты меня подарком не уламывай.

Взгляды я улавливаю скользкие,

Вижу я повадки сутенёрские.

Не сумеешь ими ты пленить меня!

Третье:

* * *

Вышли все камни* поспешно,

Радость с тоской перемешаны.

Я не засыплю депешами

С милыми песнями свежими.

Я уже сто раз покаялась,

Я уже точно отмаялась.

Только не выкинуть прошлое...

И окружение пошлое

Сердцу мешает устроиться

И на всегда успокоиться.

Поставила дату: 6.02.2004 года. И внутренне вздрогнула. Это ведь его День рождения. Боль пронзила сердце. Внутренне содрогнувшись, я поняла, что хороню лучшее в моей жизни. Но я ведь сейчас хирург. И надо всё спасать, а, главное, себя. Никаких метастаз. Нужно всё чисто удалить и не навредить ближнему. Я перечитала написанное, глубоко веря, что эти строки не получат в День Валентина мужчины, которые редко напиваются. Я понимала, что я не заслуженно делаю больно этими словами. Но я сегодня хирург, и эта боль во спасение...

7 февраля у меня было такое состояние, что День Валентина уже наступил. Я была совершенно готова его встретить: во всеоружее.

С утра я работала над рукописью сборника стихов «Дарю Вам Радость и Любовь, что движут Солнце и светила».

Я решила записать комментарии к некоторым словам в стихах и пошла в библиотеку. Оттуда я сразу проехала к Леночке Токарчук. День Валентина у поэтов Российского Союза литераторов в Ульяновске наступил 7 февраля, это не было моим сугубо личным ощущением. Это было яркой, щемящей душу действительностью. Влюблённость горячая, свежая, легкомысленная буквально витала в воздухе комнаты. Она исходила из моей соседки справа, от гитариста, от Татьяны Мельник, от Леночки Токарчук. Она заполняла наши лёгкие. И все дышали ею. Я ещё раз поняла, что всё должно быть так, как есть, а не так как мы планируем в своих мозгах, в своём сердце и даже душах. Стихи, которые были захвачены мною для записи комментарий к словам стихотворений сборника, оказались, как нельзя, кстати.

Я сразу поняла, что нужно показать уже первую страницу черновика. Я её брала, чтобы подтвердить источником слова из стихотворения: «Чтоб низко пав, к Христу взметнуться...»

Я помню, помню, что где-то или в «Новом завете», или «В деяниях апостолов» я читала об этом, но где?.. И в библиотеке я нашла подтверждения давно прочитанной мною мысли в религиозной литературе, что бывают такие моменты в судьбе человека, когда после очень низкого падения в душу человека приходит истинное и глубокое покаяние, которое очищает человека и поднимает над всей грязью его поступка и приближает к Богу, о котором в суете пустой жизни он даже раньше и не думал. И это просветление помогает выжить ему и сохранить душу, и любое самое тяжёлое наказание этому человеку кажется недостаточным. Его совесть становится для него самым страшным палачом...

Я поняла, что сидящему рядом со мной человеку как воздух нужна надежда. Цикл стихов так и назывался «Надежда».

Три первых стихотворения, как раз о надежде человека, что чувство его не обманывает, что близость, о которой он мечтает, возможно, непорочна на его взгляд. И внутреннее оправдание, что все его осуждают за аморальные мысли, а Бог поймёт на Страшном суде, даёт влюблённому зыбкую надежду.

Я чувствовала, что этот человек мечется, прячется от своих сокровенных помыслов, что ему тяжело, и это раздирает его на части. Я подсунула эти стихи ему и поняла, что он внутренне успокаивается и обретает почву под ногами. Он понимает, что такие сомнения и желания свойственны не только ему одному. И, возможно, не всё так плохо и не всё так уж страшно, как кажется.

Цикл стихов «Надежда» из книги «Дарю вам радость и Любовь, что движут Солнце и светила»:

* * *

С.

Какой ты сладкий и приятный,

Какой ты милый и родной,

Твой голос внятный, слог понятный,

Ласкает слух, забрав покой.

Без лишних слов, эмоций, жестов,

Без клятв, признаний и упрёков

Находишь в сердце моём место,

Мой сокол ясный синеокий.

Так долго вместе, но загадка

В твоих синеющих глазах.

И льва кошачья повадка

В душе рождает смех и страх.

Ирония в устах таится.

Но ужас потерять меня,

Заставил отпустить синицу

С надеждой встретить журавля.

3.08.2002 г.

* * *

С.

Была уверена придёшь!

Была уверена – в субботу.

И в мышцах с судорогой дрожь

рождает зов начать охоту.

Страсть поглощает целиком

и все кошачье инстинкты

Свивает в нервов чуткий ком:

я замерла – вся мысль в молитве.

Чтоб уступив, не потерять,

чтоб низко пав, к Христу взметнуться.

Чтоб слёзы, падая в кровать,

глазам мешая улыбнуться,

Им разрешили воссиять,

не запретив телам сомкнуться...

Чтобы в далёкой синеве

второй раз нам не разминуться...

3.08.2002г.

* * *

С.

Ты вновь со мной, ты весь во мне.

Боясь рукою прикоснуться

К моей расслабленной спине,

Страшишься даже улыбнуться.

Теряясь в буре сложных чувств,

Весь растворяясь в наслажденье

Ты слушаешь постели хруст,

В каком-то сверх оцепененье.

Ты напряженно деловит.

Простые чудные движенья

Взорвут меня как динамит,

Вновь разнеся в крови броженье.

Тебя теперь я буду ждать

И в чреве ощущать томленье.

И взор твой будет возбуждать

Во мне желанья и сомненья.

Я буду каяться в слезах,

Прося у Господа пощады,

Но члену дам я в чресла встать

И разгуляться там с отрадой.

О ритм – биологов стезя!

О темп чарующей молитвы!

Из-за него на свете битвы

В пути по тонкой стали бритвы.

3.08.2002 г.

Сейчас, переписав и перечитав стихи, я поняла, что второе стихотворение я не отдам никогда человеку, который смог посеять такие надежды, которые пропелись в моём сердце поэзией торжества любви. Иногда бывает так, что со временем воспринимаешь как счастье тот факт, что надежды в реальной жизни не осуществились. Возможно, только ожидание и дарило веру в счастье, которое нереально, если люди не свободны в своих чувствах.

Второе стихотворение я точно не отдам, хотя бы потому, что встречи с этим человеком у меня никогда не будет в будущем – этого не допустит просто Бог...

На душе скребли кошки. Гитарист пел песню об осени золотой, рыжегривой, о горькой, рвущей душу любви и о правильном решение мужчины, который оставил эту горькую в осени любовь и побежал по тропинке домой к своей девочке. И доченька ждала его с любовью. И это было для него важнее всего на свете. Я была готова расплакаться за столом, слушая пение. «Последнее посвящение я тоже не отдам никогда...» - подумала я твёрдо.

Потом Татьяны (Мельник и Толоконникова) читали стихи об ожидании огромной, высокой, всеохватывающей любви, ради которой они готовы на всё. Наверное, о той Любви, от которой я уже десятилетия куда-то бегу.

Стихи лились. Я смотрела на одухотворённое, нежное лицо Леночки, по которому было разлито ожидание любви и чуда... Я по-хорошему позавидовала ей. В её жизни никогда не будет того ужаса, безысходности, которые уже пережиты мною много-много раз. И этим переживаниям отдано много-много дней жизни. 7 февраля, хорошо начавшись, вернуло меня назад к грустным раздумьям.

А 8 февраля мы с доченькой принимали визиты. Один за другим, один за другим. Последним от меня ушёл мой однокурсник. Мы говорили с ним только о любви, о женщине в жизни мужчины, с какими мужчинами женщины становятся прекрасными. В разговор как-то неожиданно вступила доченька и рассказала об одной очень ухоженной, оторванной от действительности женщине, которая ей преподавала психологию.

- Интересно? Что за муж у неё? Ведь кто-то должен ей создавать условия хотя бы для существования в этом жестоком мире? - сказала она глубокомысленно.

- Я создаю ей эти условия. Я её муж... - расстроенным голосом ответил гость. Удивлению моей дочери не было конца...

Дочурка только промямлила: «Я почему-то другого мужа представляла рядом с этой женщиной...»

Один визит не был мне нанесён в этот день, так как человек хотел со мной поговорить о чём-то важном тэт-а-тэт.

Жаль, что этот разговор не состоялся... 10 февраля вечером, когда я столкнулась с ним неожиданно недалеко от остановки трамвая, он демонстративно отвернул от меня своё лицо. Его профиль был параллелен туловищу. Ещё никто так демонстративно не отворачивался от меня.

Сразу же я решила, что и первое посвящение к Дню Святого Валентина не будет отправлено. От избитого лица моего знакомого веяло местью. Сразу вспомнила наш последний разговор по телефону с просьбой о встрече. В ушах прозвучал его голос, расстроивший меня. Он звенел как струна. Я чувствовала, что нам с ним нужно обязательно встретиться и поговорить очень серьёзно. Я даже почувствовала по телефону, что около трубки они оба. Один говорит по просьбе другого. И оба трезвые. И пока они стояли рядом и трезвые, я должна была встать между ними и сказать: «Мы должны разбежаться в разные стороны. Такие странные, несущие в себе столько страсти и исступления отношения не должны длиться десятки лет. Это всегда очень плохо заканчивается...»

Я сразу вспомнила фильм «Неверная» и финал этого фильма... Потом у меня засосало и даже заболело под ложечкой. Вчера весь день звонил ко мне домой сын-следователь одного из них и спрашивал нет ли в моей квартире его отца. Почему он искал отца у меня? Я с ним практически не общаюсь. И откуда у сына мой номер телефона? Он звонил трижды: утром, в обед и вечером. Последний раз он звонил, очень извиняясь, и, умоляющим

голосом просил меня сказать об отце хоть что-то... Я клялась, что его отец никогда не бывает здесь, что я с ним не общаюсь и, вообще, ничего не знаю ни о нём, ни о круге его общения, ни о местах куда он ходит, ни о его привязанностях. Не могла же я ему сказать, что его отец приходил ко мне месяц назад, клялся в любви, говорил мне, что я для него в жизни всё... А, услышав, что я не люблю его, стал мне угрожать, стал меня подкупать, стал меня проклинать и сказал в завершении, что у него так чешутся кулаки, что он хочет встретиться с моим возлюбленным, чтобы драться из-за меня кулаками смертным боем... Единственно, о чём я подумала тогда, что, Слава Богу, у меня нет никаких возлюбленных... Я поняла, что он сошёл с ума...

Видимо, они где-то пересеклись. Они подрались. Но из-за чего или ради чего? Я не знаю...

Вечером я пошла в типографию.

В типографии я никак не могла сосредоточиться. Тут мои мысли снова вернулись к драке. Маршрутное такси остановилось подле моего дома. Я прыгнула в сугроб, еле-еле выползла из него и поплелась домой.

Потом резко развернулась и пошла к поликлинике, прошла мимо его дома и посмотрела на окна его квартиры и на балкон. На балконе не было санок. У меня внутри всё оборвалось. Не нужно было мне рассказывать о визите Этого человека ему... Я хотела всего лишь предупредить его... А получилось как всегда...

Я сразу вспомнила фильм «Неверная», представила драку, он случайно толкает соперника, тот падает и ударяется головой о что-то твёрдое и умирает... Толкнувший, растерявшись, бежит домой, снимает санки, хватает половик у порога и бежит к убитому, заворачивает его тело в ковёр, собирает кровавый снег до последней крошки. Всё это складывает на санки и везёт к Свияге, находит полынью и сбрасывает завёрнутое в ковёр тело и окровавленный снег в тёмную воду. Утром выносит мусор, а с мусором и свои ботинки. Убитый не приходит домой в воскресенье. Дома привыкли к таким отлучкам. Он часто пропадает у своих любовниц. Но в понедельник он не выходит на работу. Он срочно нужен на работе. Сотрудники звонят жене, она сыну. А сын как всегда разыскивает его по всему городу. Расстроенный сын не находит его нигде, он берёт телефоны, записанные на его рабочем столе и звонит всем подряд. Но нигде его нет. Из всех телефонов его заинтересовал мой, так как он не заводской, а домашний, и ему отвечает женский голос. Поэтому он и звонит несколько раз подряд по этому телефону. Но понимая, что и я ничего не знаю, перестаёт звонить по телефону своей последней надежды. Как опытный следователь он начинает искать его труп. Сразу обследуется Свияга. Обнаруживаются свежие следы у полыньи. В полынье обнаруживается тело убитого, привязанное к санкам. Я лежу и плачу одна в безмолвной квартире. Боже, неужели его уже нет в живых. Как я переживу эту смерть. Тут перед глазами всплывает облик второго с зелёно-жёлтыми подтёками на лице. Что теперь будет с ним? Неужели всё было так, как я представила? Скорее бы наступило утро. Всё моё воображение стало пытаться нарисовать другие картины случившегося. В три часа ночи ход событий был уже представлен мною совершенно иначе.

Отец делится за бутылкой водки со своим сыном-следователем, рассказывая ему о жестокой, неподкупной женщине (т.е. обо мне). Он не верит в мою неподкупность. Он ищет причину. Его гибкий аналитический ум и феноменальная память быстро восстанавливают события последних десяти лет. Он высчитывает своего конкурента и решет расправиться с ним. Сын отговаривает его, но он никогда никого не слушает. Они встречаются с соперником случайно, слово за слово, начинается ссора, за ссорой драка. И финал, который уже описан раньше. Отца нигде не находят. Сын-следователь быстро находит меня. Из трёх телефонных разговоров он понимает, что ко всему этому я не имею никакого отношения. Он оставляет меня в покое.

На самом деле он, наверное, до конца моих дней лишает меня покоя. Я была слишком резка с его отцом? Но как отвязаться от пьяного страстного поклонника? Только резкостью... Или лучше бы уступить?.. Нет, таким хитрым изворотливым людям нельзя поддаваться...Ведь он стольких женщин одновременно держит на крючке... И ведь они ему верят! Приобщив меня к ним до кучи, он сам им рассказал бы о своих чувствах ко мне. А они расправились бы со мной все вместе своими умными, злыми языками. Нет ему нельзя уступать никогда! Только бы он был жив! Может быть, пойти проверить его наличие на работе? А вдруг я столкнусь с ним лоб в лоб. Мой приход в его производство он может уже истолковать, как появившееся внезапно у меня желание с ним встретиться. Он подумает (если живой пока): «Она ведь тоже не железная?»

Одна эта мысль отбила у меня любое желание прояснить информацию о нём и что-либо узнавать. Может быть, всё это придумал мой воспалённый и потрясённый мозг. После Нового Года все мои знакомые мужчины как бы сошли с ума. Если бы они только знали, как они мне надоели?! Если бы они поняли, как я от них устала?..

А, может быть, мой поклонник получил синяки в драке не из-за меня?

Может быть, какие-то негодяи напали на его мальчика? Сына зверски избивали. Он увидел драку с балкона, заступился за него. Его изворотливость и драчливость не помогли ему при большом количестве противников. Вот ему и накостыляли как следует? Наверное, так и было... Но где тогда санки, которые были постоянно привязаны к балкону? Да... Куда же делись санки? Господи! Сделай их всех живыми! Господи! Сделай так, чтобы они раз и навсегда позабыли обо мне до моей смерти... Улететь бы от них куда-нибудь на необитаемый остров. Но что я там буду делать привыкшая к комфорту?!..

Я не вынесу эту неопределённость! Я бегаю к телефону с огромным желанием услышать голос любого из них. Где и как мне узнать точную информацию?

Может быть, позвонить на работу? К сожалению, я давно потеряла книжку со всеми телефонами. Сходить на завод и там узнать всё? И на заводе же позвонить?.. А вдруг к телефону случайно подойдёт не секретарша, а он? Положить трубку услышав его голос? А вдруг он, взяв трубку, не задаст вопрос первым? А будет ждать моего вопроса? Вдруг он, не дай Бог, подумает, что я его разыскиваю? Тем более 14 февраля - День Святого Валентина...

Может быть, постоять у проходной и подождать, когда он выйдет? А когда он выйдет? Главный инженер может выйти и в девять вечера... Да, и, вообще, неизвестно через какую проходную...

Утром понаблюдать, когда он пойдёт на работу? Но он же приходит на работу к половине седьмого? Меня многие знают в лицо, поэтому долго стоять в проходной мне неловко... Ползавода ИТР узнают меня и подумают: «С какой стати она стоит так рано в проходной?» А вдруг он увидит меня раньше, чем я его. Неожиданно подойдёт ко мне... Спровоцирует скандал, чтобы оскорбить меня публично... Нет, он не сделает этого... Он меня очень любит... Он - такой оптимист... В душе у него до сих пор теплится надежда. Если, конечно, он ещё живой...

Я не сплю уже третью ночь... Стала искать рукопись рассказа, которую нужно отдать 14 февраля. Уже ищу шестой час... Где же она? О какие-то старые измятые жёлтые листочки, исписанные аккуратным почерком. Да это же стихи, которые я писала, когда жила на улице Глинки. Ой! Какая прелесть! Как хорошо, что они сохранились! Какое волшебное место улица Глинки. Какой красивый спуск! Возможно, я и стихи пишу только от того, что каждый день в течение целого года проходила по этому сказочному летящему вдаль спуску...

Почему все улыбаются

И с меня не сводят глаз?

Даже солнце усмехается

И, сверкая, любит нас?

Почему такие милые

И немного чудаки,

В шапки кроличьи одетые,

Вслед мне смотрят старики?

Неужели я измазалась?

Иль одела, что не так?

Почему же? Отчего же?

Все с меня не сводят глаз?

А бегу я на свидание

Иль точнее на каток...

И полковник, улыбнувшись мне,

Руку взял под козырёк...

Что-то очень необычное

На лице моём сейчас?

В стёклах очень симпатичная

Отражаюсь в сотый раз...

И ликует в небе солнышко.

Иней мне на воротник

Поднасыпал щедрой горсточкой

Мороз – дерзкий озорник.

До чего же я счастливая,

До чего мне хорошо!

Или очень я красивая?

Просто на душе светло!!!

14.02.1961 год.

г. Ульяновск, улица Глинки, 69.

* * *

В ветках сумрачной сирени

Пятизвёздничик ищу.

День кончается весенний.

Я счастливая грущу...

Что-то сердце ломит сладко,

Что-то хочется пропеть.

Плачу ото всех украдкой...

Что ж от счастья умереть?

Иль заснуть в кустах сирени

С уходящим днём весенним?

10.05.1961 год.

ШКОЛЬНЫЙ ВЕЧЕР В 6«Е»

Сегодня в нашей школе вечер.

Ирина Петровна до встречи

Набраться просит всех терпенья,

Чтоб была радость в развлеченьях.

И стайкой ведёт в светлый класс

Взволнованных, ветреных нас

На бал для невинных проказ

Из танцев, игр, песен и фраз.

Один 6 «Е» нынче в школе

И сумрачен актовый зал.

С улыбкой директор Чурбанов

Нам первое слово сказал.

Потом выступали девчонки,

Родители, учителя.

Наверно, намазала брови

Напрасно пред выходом я?

Пойти поскорее умыться?..

В портфеле остался платок...

Ах, только б никто из мальчишек

Подводку заметить не смог...

Ну, вот, наконец, и умылась...

Обрызгала фартук весь белый.

Скорей бы домой отпустили:

На вечере мне надоело!

Девчонки с мальчишками пишут

Какие-то тихо записки.

Кладут потихоньку в ладошку,

Когда в танце кружатся близком.

Записок никто мне не пишет,

Лишь Горлов за косы хватает.

И всюду подставить подножку

Ятманов противный желает.

До плеч головой не достанут,

А сильные эти мальчишки!..

Портфеля мне так не хватает -

Дала б по башке им я книжкой.

Когда же закончится вечер?

Девчонки от счастья сияют.

Красивую Рыжкину Нину

Калагин на вальс приглашает.

Меня же никто и не видит

Идёт вроде к нам Кудашов.

Ах, жаль что нельзя мне проверить,

Как лёг на икре чёткий шов.

Красива, нежна паутинка.

Но очень подвижна в коленке.

О Господи! Счастье какое!

Он шёл пригласить, видно, Ленку...

И где можно швы мне проверить,

Не помню – где здесь зеркала?

Пойду лучше спрячусь за дверью.

Так скучно... Я всё прокляла!

Приятно за дверью высокой

Одной мне за всем наблюдать.

Вот нашу прекрасную Таю

Пытался Казак целовать.

Она убежала к девчонкам.

И стала играть в ручеёк.

Но шёл за ней всюду подонок.

Что хам он – ему невдомёк.

Эх, кто-то прижал меня дверью.

Шакуров! Получишь сейчас!

«Пусти!» - говорю я, синея,

Эх, наши пошли дружно в класс...

Меня он, наверно, задушит.

Нет, галстук лишь мне развязал».

Все сели за столики кушать...

«Пусти! - говорю я, - нахал!»

Засунул мой галстук в карман свой

И, бросив меня, убежал.

Я тоже рванулась за классом.

Но дверь чем-то он всё ж зажал.

Я билась с досадой у двери,

Я плакала тихо одна.

И чувства мои леденели

Как стёкла вдоль щели окна.

Закончили все чаепитье.

Родители в школу пришли.

Мои или просто забыли,

Иль времени вновь не нашли.

Надев свою шубку и шапку,

По Глинке плетусь в тишине.

Вдруг Горлов с Ятмановым шишку

Снежком прибомбасили мне.

Губа распухает. И слёзы

Текут по замёрзшей щеке.

Какие стоят здесь морозы!

Мерцает фонарь вдалеке...

Я снег приложила к губищам,

И с горечью тихой рыдала.

И вдруг возле самой калитки

Шакурова я повстречала.

Залез на забор по сугробам

И к вишенке галстук пристроил.

«Мне папа достанет мой галстук!

Шакуров! Вот дверь лишь открою...»

Но он на меня снег ссыпает

С распухшего за день сугроба.

Снежки мне за шкирку толкает.

И валенком стукнул по рёбрам.

Никто никого не встречает...

На улице тихо и вольно.

Я плачу, я лишь причитаю:

«Довольно! Довольно! Довольно!»

Услышала Галочка вопли.

И выскочил пьяный хозяин.

Шакуров как кошка метнулся.

Я в дверь снежным комом вползаю...

А веник по шубке гуляет.

Губой не могу шевельнуть.

Ах, только б пробраться к кровати

Да в ней поскорее заснуть...

5.12.1961год.

Школа №45 класс 6 «Е»

* * *

Кто рассыпал на небе звёзды

В удивительном чётком рисунке.

Не могу оторвать взгляд грозный.

Млечный путь встал от взора по струнке.

Всю бы ночь просидела, сияя.

Всю бы ночь упивалась я небом,

Как красиво месяц свисает

Над трубою краюшкой хлеба.

29.04.1961 год.

* * *

На ромашке золотистой

Я решила погадать:

«Счастье близко? Горе ль близко?

Где любовь мне повстречать?»

Рву упругие реснички

Златоглазой озорничке.

Озорница улыбается,

Но ответ дать не пытается.

Иль любви моей не будет?

Что-то в сердце дух мой студит...

Нет! Не могут не любить

Ту, что мир готов носить

На распахнутых руках

Где-то в небе, в облаках,

Сердце хочет разорваться -

Как хочу я целоваться...

Ну хотя бы с ветром,

Ну хотя бы с солнцем,

Что давно стучится

В чистое оконце.

По ресничкам я гадаю:

«Долго мне на свете жить?»

Ничего не отвечают...

«Нет! Не стоит ворожить!»

Ничего не отвечают,

Ничего не обещают,

Тихо с пальчиков сползают,

На колени опадают...

Но пушистый кругляшочек

Солнце хочет заменить

И, коснувшись нежно щёчек,

Хочет он меня любить.

Его наземь не кидаю,

К губам плотно прижимаю

И целую, и целую

Золотистым поцелуем.

10.07.1961 год.

улица Глинки, дом 69.

* * *

Я бегу по красивой улице,

я бегу по асфальту чистому.

Я бегу, я бегу, и, кажется,

к солнцу взмою сейчас к лучистому.

Мостовая садами пьяными

в белой дымке чарующей мая

От бегущей девчонки глупенькой,

ускользает к реке, уплывает.

И я чувствую крылья мощные

вырастают, и Ангел возник.

Мне бы в стаю, в птичью стаю...

Может голубь мой вечный двойник?..

Выбиваются в косах локоны,

разметалися на бегу.

Словно простыни, белы простыни –

облака над рекой текут.

Мостовая вся в белом омуте,

мостовая как мотылёк.

Словно крылья, взметнулись острые

облаков. И горит уголёк

Солнца красного, солнца жаркого,

солнца томного от весны.

Надо мною струятся россыпи

лепестков всех цветов, как сны.

Сливы, вишни, торн и яблони,

как от инея забелённые

И на лавочках, на заборчиках,

сели парочки в мир влюблённые.

12.05.1961 год.

* * *

В белом платьице,

в туфлях синеньких

И с оранжевою косой

вознеси меня, пронеси меня,

Ветер милый, над красотой.

Подними меня ветер ласковый,

До прозрачных святых небес.

Обними меня чистым облаком,

Чтоб уснула я средь чудес.

Облаками такими мягкими

Надышаться мне помоги

и прекрасное очень ясное

Чувство свежести сбереги.

Так стараюсь, так пытаюсь я

Полюбить весь огромный мир.

В безысходности обращаюсь я

К строкам чудных и древних лир.

Эх, запомнить бы, всё запомнить бы

Мне в душе на века и на вечность

как окутало меня облако,

Подарив на всю жизнь беспечность.

10.08.1961 год.

ЗАГАДОЧНАЯ ФАЛЬШЬ ЗОЛОТА И МЕДИ

Мостовая зарделась багрянцем. Мостовая - второе солнце.
И купаются в медной заводи облака и ветра-погонцы.
Неужели бывают хорошими просто так золотые сады?
Нет, наверное, в чудной роскоши мы должны собирать плоды.

Собирать в золотом одеянии ослепительно-чистых дворов...
Груши, яблоки, чьи названия мне запомнить стоит трудов
Плоды жёсткие, плоды зимние на базары не понесут, -
Зимней стужею  лебединою их и гуся на стол подадут.

И в натопленном тёмном здании с густой ёлкой найдём ответ,
Что без таинства первоздания в жизни счастья, наверное, нет.
Куском золота, словно омутом, очарованы души всех.
Ну, а лиственной позолотою околдован наш звонкий смех.

Ёлкой колкою по иголке мы разнесём золотой восторг,
Обещаем все и влюбляемся в рыжину, потерявшую сок.
В марте солнечном рыжих проволок и ресничек застенчивых блеск,
Увядание станет поводом, как природы священный жест.

10.09.1961

АЛЕКСАНДРУ ПУШКИНУ

Твердят, что Пушкин – ловелас,

Что страшен в профиль и анфас,

Что носит платье в дырах

Картёжник и задира.

Твердят по жёнам он ходок,

Друзьям рога наставить смог,

Что с ним общаться нелегко...

Но выслан он так далеко...

И ищет всюду мира

Совсем не для блезира...

Он просто быстр, он просто смел?!

Он вызов сделать всем посмел!

Но как всегда в калошу сел,

Забыв положенный предел.

Ни оттого, что горд и глуп,

Ни оттого, что смерд и скуп.

Во всём виновна только лира...

Да ширь души, да вечность мира,

В которые проникнуть смог

Наш милый друг, поэт-пророк...

Зависть людская погубила Пушкина, перечитывая эти отроческие стихи, теперь понимаю я...

И тут мои печальные мысли возвращаются к утерянной рукописи рассказа, который был подарен и посвящён моей подруге. Я тут же вспомнила, что без всяких объяснений отвергнута ей. И, наверное, причиной всему была зависть... Зависть, которая оттолкнула от меня мою любимую подругу. И горькие строки ложатся в моей голове необъяснимой печалью, а потом переносятся страшной горечью на лист бумаги.

Прочитала я в Акафисте:

«Не умри смотри от завести,

Не умри от чувства горького

На красивой чистой зорьке ты.

Ты порадуйся за ближнего,

Ты порадуйся за дальнего.

Потоскуй о знаменитости:

У него судьба печальная.

И Творца хвали и радуйся,

Что заметила хорошее.

Пусть оно тебе не дадено,

Зависть ты покрой порошею.

И прикрыв снегами белыми,

Застуди её и выбели.

Ведь от зависти, от зависти

Наши на земле погибели...»

13.02.2004 г.

Перечитываю горькие слова, и больно мне, очень больно. Откуда они взялись? Чтобы хорошее вспомнить?

13 февраля 2004 года, пятница. Никакой суеты в душе. Давно я не была так собрана. Завтра День Валентина - Всемирный праздник влюблённых. Впервые я не стала ничего писать в канун этого события (всё написано заранее) и решила подготовиться к встрече у Леночки Токарчук. Я никогда так тщательно не собиралась ни на одно мероприятие как на это последние пять лет (наверное, это связано с болезнью и смертью моих дорогих сердцу родителей). Отказные стихи трём своим поклонникам, если они придут ко мне неожиданно, я уже написала неделю назад, чтобы не быть застигнутой врасплох их визитом в нетрезвом состоянии. В трезвом состоянии (в котором они обычно и прибывают, о любви они даже не заикаются). С чего же начать? Писать о Любви я не могла, так как сердце моё пусто. Читать старое, написанное к этому дню - просто неэтично, так как в моей душе и сердце за последний год перевернулось всё.

Вспоминаю хорошее! Сегодня день рождения у Евгения Григорьевича. Его последнее выступление у Леночки Токарчук произвело на меня такое сильное впечатление!.. Я знала очень много гитаристов-любителей, но чтобы кто-то так трепетно относился к гитаре, я не видела никогда. Я внутренне собралась и написала ему стихи-поздравление, как гитаристу. Они были написаны мгновенно, бегло перечитав их, я несколько удивилась содержанию.

ГИТАРИСТ ИЗ МОСТОВОЙ

Евгению Григорьевичу

Как много страсти и накала

В красивых и больших руках.

Поёт как женщина гитара.

И в звуках слышим боль и страх.

Боль, что бездумно обнимает

Её с улыбкой гитарист.

И её сердце так страдает,

И стан шикарный клонит вниз...

И волосы, как струны рвёт он,

И шея сдавлена в кулак.

И пальцам крепким неспокойно:

По позвонкам они скользят.

Массаж от остеохондроза,

От каменеющих частиц

Опасен ей в огромных дозах

И падают ресницы ниц.

Она в руках его устала

И отзвенела как родник.

Но гитаристу мало-мало

Он тянет струны сверху вниз.

Он треплет гриф её усталый,

И крутит-крутит в ней мозги.

«Ну, что так плохо ты шептала,

Ты гитаристу помоги!

Ответь на ласку пальцев гибких,

Не задушу я в кулаке.

Твоё ведь горлышко ребристое,

Родная, в вечном тупике?!.

О помоги мне песню выдавить,

Власами нежно зазвени.

Часть тела выпуклую круглую

Прижму, ты только жест пойми».

Она как женщина достойная

Пластична в жертвенных руках.

И льётся боль неупокойная

За жизнь, за верность, даже страх.

Её трясёт в изнеможении,

Она покладисто-скромна

Ведь не понятно окружению:

Она одна ему нужна.

Отпеты песни и закончилась

Страсть незабвенная в кистях.

И он прижмёт подругу стройную,

Отдав ей всей души размах.

Погладит по бедру, где трещины,

Положит нежно как дитя.

И в этот миг, наверно, женщины

Гитарой верной быть хотят.

13.02.2003г.

Перечитала, подумала: «До чего странно это стихотворение выглядит...» Наверное, от большой тоски на сердце? Я, не задумываясь, сравнила гитару с женщиной? А, может быть, мужчина в тоске доверяет все свои мысли гитаре, чувствуя, что только она одна, как женщина поймёт и пожалеет его? При этом никогда не устроит никакого скандала... А, и правда, почему такое сравнение? А вдруг это стихотворение обидит Евгения Григорьевича и всех окружающих. Надо написать кому-нибудь из наших гитаристов тоже стихотворение. А-то вдруг что-нибудь подумают... Я очень всегда осторожна с мужчинами...

Взяв листы белой бумаги я написала ещё трём поэтам-гитаристам: Сергею Кочеткову, Олегу Юрьевичу Киселёву и Александру Александровичу Тимакову. Писала о том, что видела в этот момент перед глазами. Кстати, образы были очень яркие. Стихи можно сказать лились из души. Видимо, эти люди мне очень нравятся. Надо перечитать их мне хотя бы...

ГИТАРИСТ ИЗ СУРСКОГО

Сергею Кочеткову

Какой приятный кабальеро,

Какой изысканный партнёр!

Таких достойных кавалеров

В Испании спалил костёр!

Откуда в русской ты глубинке?

Откуда жемчуг дорогой

В твоих устах как риф красивых,

Сергей, признайся мне, родной?

«Всё подарила мне природа

Далёкой Сурской стороны,

Я черпал силу в её водах,

В лесах достиг всей глубины.

Извилиста Сура, свободна.

И в сонных камышах ресниц

Течёт она легко, привольно,

Чтоб я душой в неё проник.

Леса глухие с кабанами,

И стройные стволы берёз

Дружили вечно с чудесами.

А я купался в море звёзд.

Не инквизиции кострище,

А огоньки у рыбаков

Моей душе давали пищу,

Освобождая от оков».

Таким прекрасным кавалерам

У Сурских пышных берегов

Нужны испанские манеры,

Как соснам лучик светляков.

Мы лыком уж давно не шиты.

Одеты в шёлк и бьём хрусталь.

Но всех испанских кавалеров

И гитаристов сердцу жаль.

Прошла прекрасная эпоха.

И Дон-Жуаны на века

Ушли, состарившись до срока...

И командорова рука

Сломала тонкие запястья,

Согнув стан гибкий до цветка*,

Лишив их вдов, детей и счастья,

Ум помрачив тоской слегка.

Но я в душе космополит.

И об Испании болит

Всегда моё большое сердце,

В котором каждый мог согреться.

Как Дон Жуан люблю я дом

И женщин обожаю в нём,

На Горина** ни для проказ

Бегу, спешу я каждый раз.

Там песнь счастливую пою,

Про жизнь испанскую мою,

Ну, и, конечно, русскую.

Немного, правда, грустную.

Как у Светлова есть беда -

Мне гор чужих нужна гряда,

Чтоб Сурское сильней любить...

И свою душу не сгубить...»

Также получилось странное стихотворение... Вдруг люди что-то не так истолкуют в нём... Сразу уточняю: «* до цветка» - растение, не успело расцвести, а уже подкошено. Я ещё зачем-то давным-давно попросила Сергея сфотографироваться со мной на концерте. В первый раз навязала свою фотомордочку на память... Но он был так красив, так поэтичен. И моей свекрови Римме Владимировне очень хотелось иметь его фотографию. Да и мне хотелось показать всем и сказать: «Смотрите! Какие на Суре родятся парни...»

Следующее стихотворение музыканту из нашего симфонического концерта, который приехал к нам из Казани после окончания местной консерватории:

ГИТАРИСТУ ИЗ КАЗАНИ


Олегу Юрьевичу Киселёву


Кабан* смотрел в ночное небо

И месяц стал вдруг коркой хлеба.

Устала скрипка, разрыдалась

И ничего не оставалось,

Как взять гитару в руке тверже.

И струны сжать в кулак небрежно,

Сдавить в изящных пальцах гриф,

И сочинить сонет иль миф.

Свеча горела, ныл сверчок.

Души заветный уголок

Пел песни. И гитара нежно

Несла их нам в наш мир безбрежный.

Он, как Орфей за Эвридикой,

Увлёкшись сююмбикевским ликом,

Искать стал дух такой текучий

У древних стен седых, могучих.

Не сводить он печальных глаз...

О прелесть-башня! Сотый раз

Ты над хозяйки прахом сникла.

И шпиль твоей чудесной пики

Как женский головной убор

Ласкает нам привычно взор.

Кабан с молочными туманами

И кладбище, такие странные, –

Гимн вечный жизни будут петь

И не дадут нам умереть.

Как кокон, окружая нас,

От злых напастей и проказ.

О ночь! Прошу не торопись.

Пред утром песней мне явись.

И зазвенит моя гитара,

Встречая зорьку. И устало

По лбу рукой я проведу

Да спать, наверное, пойду...

Нет не то... Всё-таки лучшая возлюбленная в мире – это жена. Но как объяснить это мужчинам...

ГИТАРИСТУ ИЗ САРАНСКА

Александру Александровичу Тимакову

Ах, спасибо, спасибо твердь,

Что ты музыку мне даёшь.

А иначе, наверно, смерть

Заложила б мне в руки дрожь.

- Вы ошиблись – я пианист.

Только жизнь очень строгими квотами

Так мешает мне в музыке жить,

Загружая серьёзно заботами.

Но без музыки как забыться?

Но без музыки как врачу?

Струн касаясь её серебристых

Я гитару в руках кручу.

Автомат не поможет мне:

Слишком много вокруг калек,

И мотив словно звук во сне

Жизнь несёт в лица сомкнутых век.

Я задумчив, я деловит.

И проблем, что пчелиный рой.

А гитару прижму к груди -

И в душе я уже герой.

Отошли грусть и маята.

Лик жены, как мадонны лик.

И досада, и суета

Улетели хотя б на миг.

Пальцы чуткие - мой секрет!

Пальцы чуткие для побед

Над косой, что несёт нам смерть,

Чтоб прервать жизни снова бег.

И как пульс на руке больной

Находить вечный принцип мой!

Гриф я в пальцах своих держу,

Пульс бессмертия нахожу.

Ведь хирургу нужна рука,

Что как змейка легка ловка,

И крепка как тиски и лёд,

Ведь иначе смерть верх берёт.

И гитару, обняв в ночи,

Как жену я прижму к себе.

И в прохладной заре шепну:

«Это песнь о тебе в судьбе...»

О! Наконец-то, нашла! Получилось! И действительно зрелый мужчина может иметь самые крепкие корни только в семье. Наверное, самый большой и самый трудно достижимый подвиг для мужчины-христианина в России создать дружную семью, в которой все друг друга любили и понимали, ценили и поддерживали. Семью, в которой родители были самыми близкими друзьями детям, главными авторитетами в жизни. Как для меня мои мама и папа. Для них Валентинов День был всю жизнь. Интересно? Откуда они черпали такие духовные силы? Откуда такая самоотдача? Откуда такая надёжность? Я всегда была уверена: если все будут кидать в меня камнями, то между ними и мной встанет папа, рядом с ним мама... И ни одна рука не возьмёт камень, Ни одна рука не бросит в них камень, если уже камень в руке? Откуда такая духовность? Какая не запятнанная репутация... Кристально чистые люди! Прав Олег Монин, сказав, что мои родители своей жизнью совершили вселенский подвиг... Никогда не забуду слова, которые говорил мне папа, пока ему не исполнилось семьдесят лет: «Умру – будешь меня вспоминать!» Ни война, ни недоброжелатели не сделали его злым человеком. Всем всё прощал. А обиды высказывал прямо в лицо... Никого не боялся. Никого, никогда... Война совершенно не озлобила его. Он никогда не ругал нас с сестричкой, над внучками не дышал... Он и мама сделали мне подарок на всю жизнь, подарив и воспитав мне таких детей, своих внучек... Наверное, Александр Александрович мне напоминает папу... Такой же цельный, такой же мудрый, такой же честный, такой же скромный человек, такой же бессребренник. Поэтому для него жена – гитара. Он выбрал женщину для любви, для души. Она для него всё. И поэтому всё хорошее человеческое для него нечуждо. Но только хорошее, человеческое. После написания этого стихотворения у меня сразу поднялось настроение. Хорошо, что я его написала к Дню Валентина. Именно такие стихи обязаны в День Валентина женщины писать мужчинам. Да, и три других гитариста будут, наверное, довольны. Приятно, когда в канун такого праздника вспоминают о вас женщины. Да! Всё хорошо... А Павлу-то Новикову я так до сих пор ничего не написала. Что же ему написать? Да что получится...

Павлу

Почему ты меня не любишь?

Я ведь так по тебе страдаю...

Почему безнадёжно губишь,

Говоришь: «Не нужна святая!»

Неужели тебе я грешной

Буду в чём-то милей, любимый?

Твой подход к чувствам, ох, нездешний.

Ты со мной, но течёт взгляд мимо.

Я не гордая, не скупая,

Не бесчувственна. И напрасно

За жестокость меня ругаешь,

Сокол мой, в колпаке ужасном*.

Всё проспишь... В ясный светлый полдень,

Лишь вцепившись в рукав, ты млеешь.

Потеряешь меня под старость.

Ещё как обо мне пожалеешь!

Пожалеешь, что в небе синем

Без меня в облаках купался.

Пожалеешь, что яркой синью

Без меня по утру любовался...

Одинокий, чужой, ослепший.

На ветру ты в снегах остался.

А имел бы большое сердце

С лаской нежной ко мне бы рвался...

13.02.2004г.

Перечитываю и не понимаю: от чьего имени написаны стихи? Конечно, не от имени жены. Они с Галиной очень любят друг друга. От чьего имени? От чьего?..

Юбиляру в подарок получилось не очень удачное стихотворение. Я люблю Павла, очень ценю Павла, но до Александра Александровича ему далеко. Я сразу вспомнила фотографию Александра Александровича с женой, сделанную в сквере на праздник в День Победы. Представила Павла рядом с женой на фотографии и заплакала... Плакала долго-долго.

Но вынуждена была признать, что так, как Павел умеет любить Галочку, наверное, не сможет обожать свою жену ни один мужчина на свете... Как мне жалко Павлика... Неужели нельзя ничего изменить? Нет-нет! Никаких слёз! Просто сегодня тринадцатое, пятница, и я не смогла найти нужную мне рукопись... Как моё настроение может зависеть от мелочей! Как я иду на поводу у каждой мелочи... Всё!!! Утро солнечное!

Но потом я всё же решила найти окончание рассказа для набора Саше Каткову, перерыла всё вокруг, листочков не было... Я достала огромный картонный ящик, где лежали самые дорогие моему сердцу рукописи. Первые листочки, которые мне попались в руки были стихи, написанные в первый год жизни в Ульяновске. Читая эти стихи, я даже подумала, что улица Глинки сделала меня поэтом. Читая жёлтые страницы, я представила свой обычный путь от остановки трамвая или автобуса «Телецентр», мимо двухэтажных домов, в которых жила Маша Кириллова, дальше шёл милый скверик, а потом новые добротные частные дома, построенные для людей, живших в Заволжье, которое было затоплено при сооружении водохранилища. Как красивы были эти дома, как уютны эти дворики. Часть стихов, посвященных этим милым сердцу местам я уже напечатала в книге «Старая забытая тетрадь» и теперь я хочу их поместить в новый сборник. Я так обрадовалась своей находке, так как Евгением Григорьевичем Беляниным, Леночкой Фёдоровой, Оксаной Пановой эта находка воспримется как подарок к Дню Валентина. Я вспомнила, что сбегая по дорогой сердцу улице вниз всегда любовалась величественной панорамой города и его пригородов. Особенно меня манили огоньки занесённой снегом Мостовой, которая всегда была как на ладони передо мной. Как у любого подростка в голове моей была куча фантастических историй: то я представляла, что в этих домиках живёт Берендей, Снегурочка, Лель или русские Герда, Кай, снежная Королева, или хозяйка медной горы, когда осень делала окраску домов и садов драгоценной. Мне всегда хотелось сходить в эту деревню зимой, но боялась замёрзнуть, так как в тот год были очень сильные морозы и метели в Ульяновске.

У меня в голове даже родилась мысль, что Евгений Григорьевич, Леночка Фёдорова и Оксана Панова такие талантливые, что долгое время спускались домой по улице Глинки, потому что, видя такие панорамы нельзя не стать творческой личностью, если в тебя при рождение попала Божья искра.

Забыв про всё, я зачиталась этими рукописями. Обязательно помещу их в сборник стихов «Только Любовь»... Ещё раз подумала я. И приступ страшной силы свалил меня с ног.

Зазвенел будильник. Я стала быстро собираться на концерт Стаси Лариной. Юной скрипачки – внучки моих подруг Милюси Трихановой и Раи Лариной-Глухарёвой. Почти ползком я дошла до третьей школы, где должен был состояться концерт. Тётя Зоя очень жалела меня. Мы с ней выбрали самые удобные места

И спасительная, прекрасная музыка юной скрипачки вывела меня из мучительных болей. Я радовалась, что я на концерте, я радовалась, что на сцене внучка, моих подруг, я радовалась, что со мною рядом моя родная тётя Зоя.

Я уже не болела, а ликовала. После концерта, принёсшего девочке ошеломляющий успех, после всех восторгов, цветов и щёлканий фотоаппаратом мы дружной ликующей толпой вывалились из зала в вестибюль музыкальной школы. И тут у меня опять заболел сильно бок – я увидела Буканову Галину Алексеевну, моего бывшего начальника, который вечно вязался ко мне. Она ни разу не посмотрела на меня (или так ненавидит, или так завидует, или просто стыдно). Но я не стала убегать. Стояла вместе со всеми, принимала участие в разговоре вместе со всеми и даже смеялась, несмотря на боль в боку.. Чем больше Галина Алексеевна хотела выразить мне

свою неприязнь, тем увереннее становилась я. Что я кур воровала? Я всегда честно выполняла свою работу. Явно непосильную. А что руководство издевалось надо мной, наверное, даже хотело уничтожить меня – это уж их проблемы. Я оказалась случайным свидетелем всей их деятельности «на благо» завода. Особенно противно вспоминать, как мне давали сверхурочные, сверхсложные работы, требовали немедленного их выполнения, а когда я заканчивала работу в срок, упрекали в тупости: «Неужели ты не понимаешь, что создавалась только видимость работы и только». Я всю жизнь со своими коллегами просто работала. Работала честно и добросовестно. Меня всегда окружали умные и компетентные люди, общение с ними только обогащало меня, делало лучше. Никто из них никогда не пытался мне нанести удар в спину. Все они прежде всего думали о деле, а потом о себе.

Работая в АСУПе я привыкла к предательству и неожиданным ударам со всех сторон. И давным-давно перестала обижаться на людей. Я их воспринимала и даже по своему любила такими, какие они есть на самом деле. Но их всегда раздражало, что есть другие люди. И они даже считали своим долгом бороться с ними не на жизнь, а на смерть. Они даже не подозревали, что таких людей одержимых, как они, – единицы (их просто собрали всех в одном месте давным-давно), а все остальные люди обычные и одновременно очень разные. Они одинаковы все лишь в одном. Они допускают наличие в мире разных, совершенно непохожих на них людей. И поэтому я стояла до конца, без всякого раздражения, презрения. И Галина Алексеевна успокоилась, стала милой женщиной, что ей так шло.

Кстати, как жаль, что Галина Алексеевна никогда не чувствовала моего хорошего отношения к ней. Я так всегда ценила её ум.

Когда мы вышли на улицу, стало темным-темно. Но мы, возбуждённые этим уникальным концертом никак не могли разойтись. Часа полтора мы стояли около магазина, который размещался на первом этаже дома, в котором я живу.

Потом неожиданно ко мне подскочили Саша, Ольга и Димочка Никищенковы. Появление этого славного малыша очень всех оживило. Его лепет развеселил всех. У меня даже на это время прошла боль в боку. Я попросила свою бывшую сотрудницу сфотографировать меня с Никищенковыми в темноте на память.

И тут вдруг посыпал красивыми, крупными хлопьями снег. Мы стояли как деды-Морозы и любовались друг другом. В прекрасном настроении мы разошлись по домам и магазинам, радуясь, что не всё в этом мире так уж плохо...

Дома я попыталась ещё раз прочитать стихи, написанные нашим гитаристам вслух. Бок болел очень сильно, читать вслух было тяжело. Да, и стихи, написанные мною утром, показались мне очень бездарными. Мне стало стыдно, что я написала такую глупость. И я решила завтра никого не поздравлять и ничего не читать.

Сложив все рукописи по местам, я легла спать, но приступ сильнейшей силы сбросил меня с кровати на пол. Где я прокрутилась волчком до пяти утра. Потом благодаря уколам удалось всё же уснуть. И мне снился перед пробуждением сон. Я шла по очень хорошо расчищенной широкой деревянной лопатой аллеи. Всё сверкало вокруг и снег, и иней, и солнце. Как было красиво? Так красиво, как не бывает наяву. Такое можно увидеть только во сне. Да и то, наверное, не каждому. Район напоминал местность около стадиона «Торпедо». Я шла как бы к профилакторию. Но вместо привычного здания профилактория я увидела изумительной красоты деревянный дом с крылечком и тремя ступеньками.

Рядом с крылечком сидел очень красивый, очень нарядный и очень строгий папа. Он был и седой, и молодой одновременно. На вид ему было года тридцать три. Глядя строго мне в глаза, он стал предостерегать меня об опасностях и рассказал о способах их преодоления. Папа говорил: «Если не выдержишь испытания, то пропадёшь, доченька...»

Когда я вступила на крыльцо, ко мне подскочил отец, стал отряхивать снег с моих красивых белых кроссовок веником, приговаривая: «Доченька! Смени имидж! Одевайся как прежде элегантно, красиво, строго, носи туфли на очень высоком каблуке и очень дорогие чулки. Оставь свой спортивный стиль! Не идёт он тебе... Ты дама! Загадочная дама, с большой тайной». Я посмотрела на себя со стороны: кроссовки, белые американские джинсы, зеленоватое стёганное пальто на полноватой фигуре, короткая стрижка... Дамой и не пахло. По крутой винтовой деревянной лестнице я поднялась почти бегом наверх и резко растворила створки очень красивой, резной, почти прозрачной ажурной деревянной двери. Я стояла на уровне второго этажа сталинской квартиры. Помещение было огромное, деревянное с резными стенами и потолками. Внизу был красиво вычурный нелакированный паркет. Всё было собрано из очень мелких деталей, так ажурно-витьевато вырезанных, что напоминало кружевное панно из фрагментов слоновой кости. Я решила, исходным материалом для паркета является липа. Под самым потолком, который располагался очень высоко даже для меня, стоящей на уровне второго этажа, горели ярким пламенем факелы.

Даже во сне я подумала о высокой пожарной опасности такого освящения храма (так я назвала мысленно это сооружение). В помещении не было ни окон. ни дверей, только впереди на противоположной стороне от ветра колыхались такие же ажурные створки, как за моей спиной. Вдруг я слышу властный папин голос: «Доченька иди не бойся на противоположную сторону! Иначе погибнешь!..»

Я растерялась, услышав голос отца, стала искать переход, водя глазами из стороны в сторону. Потом посмотрела вниз и увидела тонкую стальную нить.

«Иди!» - крикнула я сама себе и, легко ступая белыми кроссовками по тонкой нити без страха дошла до ажурных деревянных дверей, распахнула их и увидела выкрашенный в синий цвет, чуть облезший в некоторых местах балкон. И балкон, и пейзаж с балкона были мне до боли знакомы. Если я только что гуляла по искрящемуся на солнце морозному и сказочному от скрипучих и шуршащих звуков пейзажу, то с балкона я увидела

таинственные, засыпанные снегом большие деревья, утопающие стволами в огромных и рыхлых сугробах. Ветки деревьев были покрыты плотными пластами снега, толщиной не менее десяти сантиметров. Небо было серое, мглистое и прекрасное.

«Где же я это всё видела?» - подумала я во сне. Я повернулась медленно к ажурной двери, неспеша раскрыла её и приготовилась ещё раз пройти по стальной нити к деревянной винтовой лестнице, чтобы вернуться к маме и папе. Но я не знаю почему (так бывает только во сне) уже стояла на паркетном полу необыкновенной красоты. Свежий вихрь из снежинок подхватил меня и под упоительные звуки музыки я закружила в сладостном темпе вальса. Так я танцевала только один раз в жизни. Тогда меня нёс почти на руках в огромном спортивном зале ДК профсоюзов изумительный танцор Валерий Новиков. Мне так же как и в тот раз хотелось, чтобы вальс никогда не заканчивался, чтобы музыка звучала вечно. «Это храм любви!..» – шептала я, смотря вверх, где снежинки в безумном танце спиралями вились вокруг огненных факелов не гасили их, а только раздували огонь всё сильнее и сильнее. О только бы это чудо никогда не закончилось. И я была уверена, что оно никогда не кончится, что эта свежесть вихря сделает меня молодой, вечной, готовой к любому чуду на земле.

«О какое блаженство! Пусть это всего лишь сон! – думала я, – а, может быть, я не сплю и действительно попала в дивный храм любви и вечности».

14.02.2004 г.

P.S.

И чудо действительно свершилось. Вышеописанный звонок разбудил меня. Галино поздравление подняло меня до небес. Наспех собравшись, я побежала в церковь. Я уже опоздала заказать панихиду, но мысль, что мама видит меня сейчас счастливую и одухотворённую, так радовала меня. Очень строгая обычно матушка улыбалась мне. И священник смотрел на нас чудными глазами и поздравляя всех с наступлением завтра Великого праздника – Сретенья. И я чувствовала, что сам Бог радуется вместе с нами. Радуется завтрашней встрече Старого и Нового Заветов и сегодняшней родительской субботе с усопшими родителями. Радуется, обещая нам всем вечность.

Суббота была родительская, очень важная, перед сыро-мясопустной неделей, за которой должен начаться Великий пост. И я чувствовала в душе такое великое желание очистится душой и телом, что думала захлебнусь от восторга, от радости жизни, от умиления, от чувства огромной Любви, охватившей моё сердце, моё тело, мою душу...

Юбилей у Павла Новикова был шикарный. За окном галиной квартиры я увидела синий балкон, засыпанный снегом пейзаж, и поняла, что сон Вещий, такие же засыпанные снегом деревья я видела сегодня утром во сне.

На юбилеи мы все приняли решение создать литературное общество «Союз влюблённых в Мир людей». Галя, Николай и я читали стихи. Мои стихи, казавшиеся мне вчера вечером совершенно бездарными, сейчас звучали в моих устах, как гениальные. Все их слушали, как заворожённые. Николай закончил чтение стихов своим божественным «Подснежником». Я сидела и раскачивалась в такт с его стихами и говорила про себя: «Какое чудо, что мужчина видит этот подснежник, восхищается им и дарит это восхищение и этот подснежник нам! Какое счастье, что мы, наконец-то, создали это наше давно существующее в душах общество, а, главное, в такой день. В День Влюблённых всего мира!!!»

Но тут невыносимая боль прервала мою идиллию. Я засобиралась домой.

На улице крупными хлопьями падал с небес сказочно красивый снег с вычурными, сложными в своём орнаменте снежинками. И я, несмотря на острую боль, видела эту красоту и ловила снежинки губами.

В вагоне трамвая или от тряски, или от принятой горсти лекарств боль немного успокоилась. И я решила ехать к Леночке Токарчук на День Валентина.

Как только я вошла в квартиру боль прошила моё тело как острый, металлический раскалённый стержень. Я кое-как добралась до стола, приняла огромную горсть лекарств и замерла как изваяние в позе, делающей боль терпимее.

Вечер был прекрасный, стихи читались гениальные и сверх гениальные. Я тоже прочитала свои заготовки более чем сорокалетней давности. Или на фоне чужих прекрасных стихов, или от острой боли они мне показались ужасными, бездарными, корявыми и я решила их не помещать в книгу «Только любовь» и даже для книги «Дарю вам радость и Любовь, что движут Солнце и светила». Мне сейчас было стыдно уже и за сборник, который взял столько энергии, но оказался никчёмным, и за всё своё так называемое творчество. Я сидела и долго оправдывалась перед Сашей Катковым за свою бездарность и благодарила его за помощь в наборе текста. Я знала только Кабан Кабана может понять и по настоящему посочувствовать. Он успокаивал меня и говорил, что не всё ещё потеряно в творчестве, что не надо тратить время на стихи, которые вы считаете бездарными. И мысль Саши, что не всё потеряно очень успокоила меня, несмотря на острую боль во всём теле.

Как я добралась до дома – плохо помню. Вызвала скорую помощь, которая приехала мгновенно. Двое очень молодых мужчин со слезами на глазах смотрели на мои мучения, уговаривая меня поехать в больницу. Они сделали мне много уколов, разноцветные стекляшки мерцали пугающе под хрустальной люстрой в блюдечке с золотой каёмочкой на столе.

Боль не проходила. Я отказывалась ехать в больницу, потому что боялась, что мне удалят там почку. И, вообще, я только хотела умереть. «Скорая помощь» уехала. Мне стало ещё хуже. Я позвонила всем, как бы прощаясь, позвала соседку тётю Зою. Рядом с ней как с мамой боль переносится легче. В двенадцать часов ночи мне стало чуть получше. Я отпустила тётю Зою. До четырёх часов, то катаясь по полу, то раскачиваясь в устойчивой позе на четвереньках, я коротала как могла время. Я считала, что это мне Божие наказание, за всю мою нелюбовь.

После пяти часов утра я стала, подвывая от боли, читать молитвы к Святому Причастию. Таблетки после двенадцати ночи я сегодня не принимала, три дня скоромного не ела, можно идти на исповедь и к Святому Причастию, если только священник допустит.

К церкви я пришла первая. Как только вошла в церковь – боль утихла. Я села на лавочку и задремала. Служба была долгой, но мне хотелось, чтобы она никогда не заканчивалась. Священник хмуро выслушал всю мою исповедь и в заключении сказал: «Сколько раз были замужем в законном браке?»

- Два, - пролепетала я.

- Выходите строго по церковным обычаям срочно в третий раз по любви, - сказал он сурово и допустил меня к Святому Причастию.

- Мне не за кого, - удивилась я.

- Выходите срочно в третий раз, нечего бесов вокруг себя собирать... Я буду за вас молиться! - пообещал он.

После Причастия боль прошла.

Через несколько дней я узнала от врача, что у меня сам собой из левой почки вышел камень размером в тринадцать с половиной сантиметров. Это подтвердили все снимки, УЗИ и сплошная кровь в моче. Я побежала к своему урологу на завод.

Раскрасневшийся Глотов от души радовался за меня, приговаривая: «Бывают же на свете чудеса!»

Я побежала в церковь к матушке и сообщила о чуде, которое сотворил Бог. От восторга у неё заблистали слёзы в очах. Воздав благодарность Спасителю, она сказала мне, что у неё было какое-то ожидание чуда. И она свершилось...

Я стояла в церкви так близко к Богу, так сливаясь с ним душой и телом, и чувствовала, ощущала всей глубиной своего нутра, что чудеса только начинаются, что Христос уже с нами, между нас и каждому воздаётся по делам его.

Спаси, Господи! Защити, Господи! Не дай низко пасть! - твердила я с надеждой, глядя на его чудесный нерукотворный образ на стене церкви, сознавая, что жизнь уже чудо сама по себе. благодарная Богу за всё, я чувствовала, как за моей спиной вырастают крылья, и что сам Бог готовит меня на неизвестный мне и Великий подвиг...

19.02.2004 г.

ГЛАВНЫЙ ПОДАРОК

(Четыре детских сказки)

ГЛАВНЫЙ ПОДАРОК

Посвящается Надежде Ключниковой

Ветер трепал глянцевые на ярком солнце с набухшими почками веточки, как бы поздравляя Наденьку с Днём рождения. Наденька щурила чёрные, как вишни глазки, смотрела на высокое голубое небо и вспоминала дивный сон, который внезапно закончился её пробуждением.

Во сне с розово-голубой окраской к Наденьке прилетел перламутрово-белый Ангел и сел на тугой правый белоснежный угол Надиной подушки.

- Здравствуй, красавица! - ласково и нежно сказал Ангел. - Поздравляю с Днём рождения!

- Кто ты? - спросила удивлённая девочка.

- Я?! Твой Ангел-Хранитель! Разве ты не знаешь меня?.. - изумился Ангел.

- Нет! - простодушно ответила Надя.

- Сегодня твой День рождения. Давай-ка поближе познакомимся!.. - обрадовано воскликнул Ангел.

- А почему ты пришёл ко мне на День рождения без подарка? - спросила девочка, лукаво посмотрев на Ангела.

- Во-первых, я сам - подарок, который ты получила вместе с главным подарком от Творца при рождении. А во-вторых, запомни, Наденька, что каждый гость на твоём Дне рождения – уже подарок, - нравоучительно сказал Ангел.

- А какой же главный подарок? - спросила тихо пристыженная девочка.

- Главный подарок - это бессмертная вечная человеческая душа, которую даровал Творец тебе при рождении вместе со мной - Ангелом, родителями и Землёй, на которой тебе повезло родиться, - ответил приветливо Ангел.

- А что такое бессмертная вечная человеческая душа? - спросила озадаченная девочка.

- Бессмертная человеческая душа - это высший дар во Вселенной, - ответил милый Ангел, шелестя своими белоснежными крылами.

- А где же моя бессмертная вечная человеческая душа? - спросила очарованная голосом Ангела девочка.

- Она часть тебя. Это ореол, который окружает твоё тело и защищает тебя в этой жизни, чтобы сохранить для жизни вечной, - задумчиво ответил Ангел.

- А где она? Почему я её не вижу?.. - заволновалась растерявшаяся девочка.

- Достаточно того, что я её вижу и охраняю, - ответил загадочный Ангел.

- А тебе не надоест? - испугалась девочка.

- Я же твой Ангел-Хранитель, вечно с тобой, я рядом около правого плеча. Только позови меня, и я всегда помогу тебе. Беда и сложности в жизни приходят неожиданно. В это время с тобой рядом может не быть ни мамы, ни папы, ни бабушки, ни дедушки, ни дяди, а я - Ангел-Хранитель - всегда рядом, подле твоего правого плеча. Я не усну, не умру. Не забывай обо мне, Наденька, почаще обращайся ко мне, чтобы сберечь твою бессмертную человеческую душу, - объяснил Ангел-Хранитель Наденьке свою сущность. И добавил:

- А я тоже тебе сделал подарок - явился тебе во сне:

- Спасибо, Ангел, спасибо, милый, - прошептала благодарная девочка.

- А я очень рад, что ты так благодарна мне. Я теперь почаще буду делать тебе подарки такого рода, буду являться во сне, чтобы побеседовать с тобой о спасении твоей вечной, драгоценной, бессмертной, человеческой души, - великодушно пообещал Ангел-Хранитель.

- А от кого нужно спасать мою бессмертную вечную человеческую душу? - испуганно спросила Надя.

- Прежде всего от Сатаны. И кроме сатаны много опасных сущностей... Но мы будем дружить с тобой, Наденька, и они нам все будут не страшны, - уверенно ответил Ангел-Хранитель.

- Но милый Ангел, люди умирают. Куда же деться бедной бессмертной человеческой душе, если человек умрёт? - испугалась Наденька.

- Я надеюсь, Надежда, что твоя душа попадёт в Рай. Она там достигнет блаженства и совершенства. Что будет самым главным подарком от нас с тобой Богу! - торжественно заключил Ангел-Хранитель.

Наденька окончательно проснулась, посмотрела в чистое голубое небо, где летели птицы. О, как она была счастлива, осознав, что она и её Душа бессмертны.

25.04.2004 г.

КОЛОБОК И ДЕЕПРИЧАСТИЕ

Посвящается Ирочке Дедушкиной

Колобок на этот раз сбежал даже от лисицы.

И вдруг навстречу идёт Деепричастие. Идет себе и не смотрит на него. Уставившись на Деепричастие, Колобок спрашивает: «А почему ты ничего не спросил, встретившись со мной?»

Извиняясь, Деепричастие ответило: «Я интересуюсь только Глаголом. Подружившись с ним раз и навсегда, я только Глагол везде замечаю».

Колобок, рассердившись, спросил: «Неужели ты не видишь какой я румяный и симпатичный?»

Растерявшись, Деепричастие сказало: «Я вижу, отбросив все свои мысли, только то, что ты очень круглый...»

Обомлев и обидевшись, Колобок закричал: «И ты, глядя на меня, не хочешь меня съесть?»

«Нет. Я не отвлекаюсь по мелочам, следя за Глаголом», - уклончиво ответило Деепричастие.

«А кто такой Глагол?» - полюбопытствовал Колобок, вглядываясь в Деепричастие.

«Глагол - часть речи, которая отвечает на вопрос: «Что делал? Кто делал? Что сделать? Что делать?» - четко ответило Деепричастие, оживляясь оттого, что разговор перешёл на интересную для него тему.

«А тебе-то что до этого? Подумаешь часть речи!» - удивляясь, спросил Колобок.

«Да потому, что я как термин в языке, возникло в ХVIII веке и объяснить меня можно как «причастность к действию», в предложении Деепричастие - это как бы добавочное действие глагола», - гордясь и краснея одновременно, ответило Деепричастие.

«То есть, ты всегда помогаешь Глаголу!» - сообразив в чем дело, воскликнул Колобок.

«Да! Помогаю!» - гордясь и краснея одновременно, ответило Деепричастие.

«И не только помогаю. Я, как и наречие украшаю глагол, дополняя его другими действиями, как бы «дорисовывая движение». Как и наречие само не изменяюсь. Меня даже иногда называют «отглаголенным наречием», - смущаясь, добавило Деепричастие. И, взглянув на Колобка с улыбкой, искренне сказало: «А ты, Колобок, действительно симпатичный, когда говоришь, не зазнаваясь», - весело сказало оно Колобку.

На что Колобок проговорил: «Как повезло Глаголу - у него такой верный товарищ. А я, катаясь по тропинкам, только, наверное, потеряв внешний вид, задумаюсь о жизни...»

6.12.2000 г.

КОЛОБОК И ПРИЧАСТИЕ

Посвящается Ирочке Дедушкиной

Распрощавшись с Деепричастием, Колобок, задумавшись, покатился дальше. Вдруг он услышал чьи-то всхлипывания. Колобок остановился, прислушался. И тут он увидел нечто, старающееся к чему-то или к кому-то прильнуть. Слёзы стекали из чего-то на песок крупными и тяжёлыми каплями. «О чём плачешь?» - спросил участливо Колобок. «Потерялось!...» - удрученно ответило нечто. «Заблудилось?» - уточнил Колобок. «Нет потеряло свою часть», - печально ответило нечто. «Часть чего?» - удивленно поинтересовался Колобок. «Часть речи, к которой я причастно», - сообщило задумчиво нечто. «Да что ты такое? Объясни мне, пожалуйста!» - взмолился Колобок. «Я? Я тоже - часть речи. Причастие - я. Из моего названия видно, что я должно быть причастным к чему-то - к действию, к объекту. Если я при части речи, называемой именем существительным, то выполняю функции прилагательного, только в действии. Если это действие нужно более живо описать, то для меня образуют причастный оборот. Описывая имя существительное, я обязательно образуюсь от глагола, описывающего его действие. При описании имени существительного или местоимения, я обязательно принимаю его число: единственное или множественное, и род: мужской, женский и средний, полную или краткую форму. Может быть, это звучит нескромно, но мне кажется, что мои описания и определения более точные и более сочные, правда, возможно, конечно, не такие красочные и конкретные, как у прилагательного. Я могу сказать о предмете, что он покрашенный, но чтобы уточнить в какой цвет – мне нужен причастный оборот, например, – забор, покрашенный в зелёный цвет. Можно просто сказать: «Зелёный забор». Но моё присутствие подчеркивает, что его покрасили в такой цвет. Или, например, – «краснеющее яблоко». Моё присутствие говорит о том, что яблоко ещё не приобрело окончательную окраску, что в дальнейшем яблоко может стать ещё более красным. «Высыхающее озеро» отличается по описанию от «неглубокого озера». «Высыхающее озеро» в настоящий момент, может быть достаточно глубоким, но это означает, что скоро оно станет совсем мелким, и даже может высохнуть совсем. Понятно я рассказываю или нет?» - спросило неожиданно Причастие. «Очень понятно и очень интересно!» - ответил довольный Колобок. И добавил: «Если ты такое потерянное, то становись причастным мне. Например, Колобок, познающий синтаксис и образность русской речи. Идёт?!» «Идёт!» - обрадовано воскликнуло Причастие. «А теперь расскажи, как ты можешь быть причастным к глаголу», - попросил Колобок. «Только тогда, когда я принимаю краткую форму, то уже становлюсь причастным к глаголу или становлюсь «отглаголенным»

наречием. Например, «взволнованна до слёз». Эта фраза говорит о том, что женщина или девушка так волновалась, что заплакала. «Или напугано до слёз». Так мог сказать обо мне ты, увидев меня. Или завораживающие слова отличаются от фразы: «Говорил заворожённо». Эта фраза описывает не только слова, которые говорит человек, но его состояние при этом рассказе. О моём значении в русской речи можно говорить очень долго. Но я очень усложняю правописание. Во-первых, если мой оборот стоит после имени существительного, то этот причастный оборот нужно выделять запятыми. Во-вторых, если я выполняю функции прилагательного, то нужно помнить: если я образовано от глагола с приставкой, то пишусь с двумя буквами «н», если у глагола нет приставки, то с одной буквой «н». Например, «описанный», но в тоже время «писаный». Точно также выполняется это правило и для краткой формы причастия: «описанно», но «писано», - продолжало свои объяснения Причастие.

«Как хорошо, что ты можешь быть всегда причастно ко мне. Я теперь, благодаря, тебе стал интересующимся Причастием Колобком, подружившим с Причастием Колобком, идущим с Причастием Колобком, собирающимся с ним вечно путешествовать по свету неустанно, неограниченно», - выкрикивал весело и непринужденно Колобок. «Ах, как я могло забыть ещё очень важное правило. Краткие причастия пишутся с частицей «не» раздельно, а прилагательные вместе. Кроме того, полное Причастие, пишется с частицей «не» раздельно, если оно входит в состав причастного оборота и вместе, если причастие пишется самостоятельно без причастного оборота. А, впрочем, чего я так волнуюсь, мы будем долго путешествовать и я тебе ещё о многом расскажу, Колобок!» - сказало весело Причастие, прильнув к Колобку.

25.01.2001г.

ВО ВСЁМ ЗНАЙ МЕРУ

Посвящается Ирине Дедушкиной

На острове огромного солёного Индийского океана, где было много соли и песка, жило маленькое племя с очень низкорослыми людьми. Эти люди были охотниками и рыболовами, собирателями раковин и ловцами жемчуга. Короче говоря, промышляли, чем только могли.

Им жилось очень тяжело, так как они не решались войти в лес, где было много плодов и всякой живности. Люди боялись тигров, слонов, удавов, змей и даже обезьян, которые над ними постоянно издевались. Ясно без слов, что племени жилось очень тяжело: оно голодало и постоянно тряслось от страха и перед самой природой, и перед её более крупными, чем они сами, обитателями.

После продолжительной засухи - одного из самых тяжёлых периодов в жизни племени, когда высохла даже самая жёсткая трава, - племя голодало и потеряло почти всех своих членов. Осталось только пять человек: вождь, его старшая жена, его средняя жена, его младшая жена и колдун. Вождь, опечаленный непрерывными смертями соплеменников, поручил колдуну поговорить с богом и попросить у него помощи. И утром на рассвете, после продолжительной ночной молитвы, колдун обратился к богу: «Помоги нашему племени хоть чем-нибудь!»

Бог ответил, что он может выполнить одно, самое сокровенное, желание вождя, но чтобы впредь его вождь больше ни о чём не просил...

Вождь думал очень долго. В лесу на острове была ещё пища, но из-за низкорослости все воины его племени, уходя за добычей в лес, погибали. Редко кто из соплеменников возвращался живой с добычей из леса, да и добыча была невелика (орехи, ягоды, листья). Эх, если бы он был посильнее да покрепче, то смог бы многое добыть в лесной чаще. После долгих раздумий вождь решил попросить роста для всех оставшихся в живых членов племени.

Всю ночь они молились с колдуном на берегу моря, и утром бог спросил вождя о его единственном желании. Вождь, не раздумывая, попросил бога сделать оставшихся в живых соплеменников великанами. Бог уточнил у вождя: «Какого же конкретно роста ты хотел бы видеть своих соплеменников?» Вождь огляделся вокруг и показал пальцем на самую высокую пальму на берегу океана. Не успел вождь глазом моргнуть, как он и его четыре соплеменника стали высокими, как пальма на берегу.

Люди смело стали ходить в лес. В лесу они вдоволь наедались орехами и листьями: «Только руку протяни, да в рот плод положи».

Одно плохо: во сколько раз стали крупнее люди, во столько раз нужно было больше съедать пищи.

Год оказался засушливым. Орехов и других плодов уродилось мало. Стали ловить зверей и птиц. Даже слонов теперь ничего не стоило изловить этим людям. Постепенно в лесу с обглоданными деревьями почти не осталось живности.

Люди опять стали голодать. В конце концов из всей более-менее крупной живности остался один слоненок, на котором они возили нехитрую поклажу, да удав, которого колдун перекидывал между краями ущелья. Удав цеплялся к ближайшему дереву, и колдун по нему, как по верёвке, перебирался на другую сторону, а потом сваливал дерево над ущельем. И по дереву на другую сторону ущелья перебирались четыре соплеменника.

Таким образом, они обошли остров вдоль и поперек и все съели на нём.

Наступил опять голод. Племя питалось последнее время рыбой, которую убивали копьями, как гарпунами. Но у берега попадалась в основном только мелкая рыба. Вождь понял, что через некоторое время их на этом злосчастном острове ожидает смерть.

Думали они, думали с колдуном, как поступить, и решили опять просить бога, чтобы он сделал их маленькими, как прежде. Бог пожурил их за повторную просьбу, но выполнил её.

И стали все пятеро опять маленькими, слабенькими, но уже на совершенно голом острове.

6.04.2003 г.



ШЕСТЬ ШАГОВ

В ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ МИР

Фэнтези


МИСТИКА

После смерти матери меня постоянно не покидало чувство вины перед нею. Я очень расстраивалась, что так мало успела для неё сделать, последнее время редко бывала с нею. Придя с работы, я ложилась вечерами на диван и смотрела на мамин портрет, который стоял между створок трюмо.

Приближался сороковой день. В этот вечер я ждала телефонный звонок сестры из Дубны. Она должна была приехать в Ульяновск, чтобы помочь мне отвести поминки. Окна маминой квартиры выходили на запад.

Стало потихоньку смеркаться. Последние лучи солнца позолотили зеркала трюмо, легли яркими бликами на мамин портрет и погасли. Сумерки быстро начали сгущаться. Не было ещё полной темноты, но я всё равно решила включить электрический свет. Только я захотела приподнять своё тело на диване, как вдруг ко мне подскочил маленький, ростом с двенадцатилетнего ребёнка человечек. Его подвижное личико лукавого чертёнка мне показалось знакомым. Он строил мне милые гримаски, напоминающие обезьяньи ужимки, и потихоньку хихикал. Волосики на его голове были светленькими, аккуратно постриженными и тщательно уложенными. Вдруг я с ужасом заметила, что у него из каждого плеча выходят четыре одинаковые руки. Это несколько не безобразило его и не делало уродцем. Человечек мягко упал на изящные колени и протянул ко мне свою пару красиво очерченных ладоней. Я резко отпрянула от протянутых ко мне ручонок, машинально схватив обеими руками протянутые запястья. Человечек хихикнул, второй парой рук схватил меня за горло и начал медленно душить. Я отпустила запястья первой пары рук и стала отрывать вторую пару от горла. Но взгляд человечка сразу стал жёстким, и все восемь рук опутали меня, как щупальцы осменога. Отрывая ручонки от своего горла и хрипя, я начала читать молитву «Отче наш...». Но руки человечка не отпускали меня.

Звуки, исходившие из моего горла, превратились в хрипы.

Собрав все силы, что были в моём теле, я, говоря уже только мысленно молитву, освободила правую руку и осенила жуткое создание крестом. И сразу почувствовала, что все восемь рук стали сдавливать меня не так сильно, как прежде. Я с невероятной скоростью стала осенять цепкого человечка спасительными для меня жестами и, хрипя, твердить молитву «Символ веры».

Все восемь изящных ручонок вцепились в мою осеняющую спасительным крестом руку. Я стала кричать слова молитвы «Богородица дева, радуйся...»

Человечек внезапно отпустил меня, резким прыжком отскочил в сторону.

Я неистово стала креститься и благодарить Бога за спасение. Человечек хихикнул, подскочил к спящему отцу и стал душить его. Отец начал хрипеть и махать руками, отбиваясь от человечка. Я осенила спасительным крестом отца и жуткое создание. Но он хихикал и не отпускал отца из своих многочисленных ручек. Тогда я подскочила к нему и закричала, что есть силы: «Изыди, Сатана!»

Человечек замахал на меня всеми своими ручонками и полетел в стену и легко проскочил сквозь неё, быстро удаляясь. Несмотря на глухую, капитальную стену квартиры я видела, как какая-то стремительная сила его уносила всё дальше и дальше от меня. Потом человечек превратился в точку, которая уносилась куда-то очень-очень далеко, но не пропадала. И я впервые в жизни ощутила физически, что такое бесконечность.

Ноги не держали меня, я рухнула на колени. Тут вдруг зазвонил телефон. По звуку звонка я поняла, что он междугородний.

Из последних сил я доползла до телефонного аппарата. С огромным усилием став с четверенек, дрожащей рукой взялась за трубку и поднесла к уху. Услышав голос сестры, я почувствовала какую-то твёрдость в ногах.

На её вопросы я отвечала невнятно, чем очень напугала свою сестру.

Когда я вернулась в спальню, точка улетающая в бесконечность пропала.

Отец спал, слегка похрапывая.

Рано утром я написала письмо сестричке. По дороге в храм опустила его в почтовый ящик. В церковь я вошла, дрожа как осиновый лист. Очень долго и страстно молилась. Потом рассказала обо всём священнику. Батюшка осенил меня крестом, я припала к его ладони. Он спросил моё имя и тихо сказал, осенив меня крестом: «Храни, Господи, рабу Божию Надежду».

Я, молча, развернулась и успокоенная вышла из церкви.

Прошло несколько месяцев. В претенденте на кресло президента крупного государства, дававшего интервью журналистам, я узнала своего человечка. Я сразу поняла, что он одержит победу на выборах. Конечно, этот президент не имел никакого отношения к моему человечку. Но когда я вижу его лицо на экране, это сходство меня до сих пор обескураживает.

Я постоянно жду от этого человека неожиданных, нестандартных решений, жёстких действий, и какая-то сверхъестественная внутренняя сила, исходящая от него с экрана, волнует меня. И я чего-то жду...


ДОМ С ЗАБИТЫМИ СТАВНЯМИ

“Только тебе, Надежда, решусь рассказать, что было со мной в юности, - растерянно

 начал свой рассказ мой сосед по столу в профилактории. - Сейчас мне шестьдесят

шесть годков, но до сих пор силушки хватает работать в кузнице. Видишь, какой я

мощный и кряжистый, а в пятнадцать лет, когда умерла моя мать, был я как

цыплёнок.

Считался самым маленьким из одноклассников. Мать умерла и оставила отцу четверых

детей. Я был самым старшим.

Отец только вернулся с войны. Женщин было много в деревне. Правильнее сказать, в

деревне жили одни женщины. Выбор оказался у отца большой. Но отец почему-то

женился на очень красивой молодой вдове из соседнего села.

Это село находилось от нас недалеко. Всего восемь километров пути по большаку.

Село имело больницу, среднюю школу, библиотеку, магазин. Я туда бегал каждый день

 в школу. Иногда приносил по пути продукты из магазина. Мне нравилась папина

жена, но она почему-то невзлюбила меня. Только я сяду подле неё на кухне, как она

 сразу найдёт мне какую-нибудь работу во дворе.

Так мы прожили год. Я собирался идти учиться в последний десятый класс средней

школы. Учился я на одни тройки. Отец вообще считал, что я зря в школе время

перевожу.

И вдруг моя красивая мачеха предложила: “Давай его поселим в той деревне, где

есть школа. За нашей родней числится большой пятистенный дом на косогоре у сосен.

 В нём никто не живёт. Поселим его в кухне этого дома. Забьём дверь в большую

половину. Заготовим дров на зиму. Много ли надо, чтобы натопить в одной кухне!

Лес вокруг деревни большой, много валежника, а кормить его будет моя сестра. Он

ей заодно и по дому поможет, она ведь одна троих малых детей в такой тесноте

поднимает. А мы сестре продуктами поможем немного”.

Возможно, мачеха таким образом хотела помочь своей сестре с малолетними детьми.

Или я ей надоел. Я, ничуть не печалясь, согласился. Во-первых, не нужно рано

вставать, чтобы в такую даль пешком идти в школу, а во-вторых, столько свободы!

Первого сентября отец привёл меня в дом, раскрыл ставни на окнах кухни, оставил

короб яблок, а жениной сестре отнёс мешок продуктов, похлопал на прощание меня по

 плечу и побежал работать. Он трудился трактористом в этом селе.

Я с удовольствием обошёл свои новые хоромы. Кухня была чистая, со стенами из

тёсанных брёвен и большой белой русской печью. В этом доме жил до тридцатых годов

 кулак с семьёй. Потом его самого, а затем и семью отправили по этапу.

После школы я зашёл к родственнице – поесть и помочь в работе по дому, а

поужинав, пошёл в своё новое жилище. Отец заранее принёс мне керосиновую лампу

без керосина, поставил на подоконник, сказал, что до ноября и так света хватит.

Уроки я учить не любил, поэтому сразу приступил к обследованию своего нового

жилища. Первым делом слазил в подпол. Там были какие-то лари и пеньки, обросшие

большими белыми грибами. Я открыл лари. Они все были пустые. Потом стал

рассматривать грибы. Они своими кучками напоминали переросшие опята, только

совершенно белого цвета. Я понюхал их – пахнут хорошо.

Потом я слазил на чердак. Чердак оказался очень высоким, с большим окном. Пол

чердака, покрытый истлевшими сосновыми иголками, - мягкий и душистый. На чердаке

было пусто. Я нашёл только пучок полуистлевших лучин.

В кухне стоял стол, около него – широкая лавка, на которой я собирался спать. В

комнате стало быстро смеркаться. Я положил под голову холщовую сумку с тетрадками

 и учебниками, снял старые мамины сапоги, лёг на лавку и сразу уснул.

Вдруг сквозь сон я услышал какой-то гомон, топот и жутковатый смех.

Я открыл глаза. Дверь открылась от резкого толчка, и в кухню вскочили три мужика,

 по облику напоминавшие чертей. Они были совершенно голые. Всё их тело покрывала

шерсть, похожая на шкуры чёрных коров. Вместо ступней у них были копыта, а из

задницы торчал длинный гибкий хвост с кисточкой на конце. На чёрном лице блестели

 белые красивые зубы и голубые белки глаз. Черти были курносые, с очень задорными

 и смышлёными мордочками, а из чёрных кудрей на голове у них торчали маленькие

рожки. Я с перепуга сполз под лавку.

Черти сели за стол. Двое на лавку, третий подтащил к столу от печи пенёк, на

котором рубили дрова для растопки печки.

Комната сразу осветилась ярким светом. Весёлые и непринуждённые черти начали

раскидывать карты, отпуская каждое мгновение шутку или прибаутку.

И началась игра. Черти с каждым часом становились всё серьёзней и деловитей.

Обменивались какими-то замысловатыми фразами. Реплики их становили всё сдержаннее

 и сдержаннее, позы тел – всё напряжённее.

Вдруг один из чертей уличил другого в обмане. Что тут началось! Черти вцепились

друг другу в волосы. Потасовка продолжалась бы, наверное, до утра, но один из

чертей задел при драке мою холщовую сумку со школьными принадлежностями. Она с

грохотом упала на пол. Третий чёрт нагнулся, чтобы разобраться, что же упало, и

обнаружил под лавкой меня. Он вытащил меня за шкирку из-под лавки и поставил на

стол. “Ты кто такой?” - спросили черти меня в один голос. Я рассказал, кто я

таков, как попал сюда. Черти испытующе посмотрели мне в глаза и сказали: “Будешь

в игре четвёртым? Ну а если проговоришься про игру, то изведём тебя! Понял?!”

Я, конечно, со страху всё понял и только пролепетал в ответ, что играть в эти

карточные игры не умею.

“Научим!” - коротко сказали черти.

И так из ночи в ночь три чёрта стали меня обучать мастерству игры в карты.

Карточных игр, оказывается, на свете великое множество. Многие из них для меня

оказались сложны. Но черти были очень настырные. А если я соображал туго, то они

отвешивали мне такие щелбаны да щелчки, что к утру у меня на лбу вырастала рогом

шишка. Мачехина родственница иногда журила меня за эти шишки: “И где это тебя

черти носят?! Смотри, без глаз останешься!..”

Я очень уставал от своих ночных бдений. Очень похудел, часто спал на уроках.

Помогая кое-как сестре мачехи, я прибегал домой и спал до тех пор, пока меня не

будила в полночь чёртова компания…

Наступила поздняя дождливая осень, а потом суровая снежная зима. Я сам закрыл

ставни и забил их досками, чтобы меньше дуло. А печь по ночам топили сами черти.

Они и не вставали из-за стола, но в кухне всегда был свет, а в печи горели дрова…

Так прошла длинная изнурительная зима. С весной стало полегче.

Рассветало рано, и чёртова компания разбегалась с первыми петухами. За эти

длинные изнурительные ночи черти обучили меня сотни всевозможных карточных игр.

Кое-как я закончил школу и после вручения мне аттестата с радостью вернулся в

отцовский дом.

По совету мачехи отец пристроил меня учиться в город в профучилище.

Потом, после окончания училища, меня призвали в армию. Я попал в погранвойска.

Служил на границе с Афганистаном. Это был высокогорный район.

Границы Таджикистана, Узбекистана, Туркмении с Афганистаном проходили по очень

пустынному, безлюдному району.

Воинская часть наша находилась в горном ущелье. Застава была очень дружной.

Вечерами, потихоньку от начальства, мы играли в карты. Равных мне в карточной

игре на заставе не было.

Обычно солдаты были закреплены за одними и теми же участками границы, которые они

 знали наизусть с закрытыми глазами. Пограничники могли в полнейшей темноте

пройти по склону горы, не задев ни одного камушка.

Но вскоре произошла реорганизация заставы, у нас увеличилась численность, и для

охраны нам добавили высокогорный хребет.

В первую же ночь я ощутил на этом голом пустынном месте невероятное волнение. Мой

 же напарник имел всю ночь весьма бравый вид.

На третью ночь дежурства меня охватило страшное беспокойство. Не прошло и

двадцати минут после этого странного ощущения дискомфорта, как из-за скалы

появилась очень крупная фигура человека-нарушителя. Я толкнул своего напарника в

бок и показал рукой в сторону скалы. Напарник напряжённо вглядывался и пожимал

плечами. Он не видел ничего.

Вдруг фигура направилась в нашу сторону огромными и быстрыми шагами. Не прошло и

минуты, как она приблизилась к нам. Человек ростом с многоэтажный дом прошёл мимо

 нас с напарником, как мимо пустого места.

Единственное, что я смог отметить про себя, что доставал головой только до колена

 этого великана.

Несмотря на ужас, охвативший меня, я всё-таки собрался весь в комок и стал

стрелять в ноги громиле.

Он остановился, улыбнулся, взял меня на руки и стал подкидывать вверх и ловить,

как отец в детстве. Потом засмеялся, высоко поднял над головой и, бережно

поставив на землю, пошёл назад к скале.

Я посмотрел на своего напарника. Он, стоя, спал. Я стал его тормошить. Он

встрепенулся и удивленно спросил меня: “Ты чего меня трясёшь? С ума, что ли,

сошёл?!”

Я стал рассказывать ему о великане. Он с сожалением посмотрел мне в глаза,

покрутил пальцем у виска и, махнув на меня рукой, стал пристально смотреть на

скалу.

На каждое дежурство, когда я находился на этой точке, великан приходил ко мне из-

за скалы, подкидывал меня вверх, целовал, ставил на землю, гладил по голове и

уходил опять за скалу.

Я потерял покой. И хотя великан не причинял мне никакого вреда, каждый новый его

приход наводил на меня ужас.

Я никому не говорил о его визитах, боясь быть осмеянным товарищами по службе. И,

хотя так весело и хорошо, как на заставе, мне нигде не жилось, я стал считать

месяцы до демобилизации.

Однажды в хмурую осеннюю ночь из-за скалы вышла группа нарушителей, которых

увидели сразу и я, и мой товарищ. Мы залегли за камень и стали ждать. Группа

быстро приближалась к перевалу и состояла из четырёх человек. Они были смуглые,

черноволосые, бородатые, одетые во всё серое. Как только расстояние между нами

стало меньше пятидесяти метров, мы с товарищем открыли предупредительный огонь по

 ногам нарушителей. Они сразу упали на землю и открыли ответный огонь.

Осколок камня отлетел от глыбы, за которой мы прятались, и ударил моего напарника

 по голове. Он охнул и упал. Я подполз к товарищу, чтобы осмотреть раненного,

прижался к его груди, чтобы послушать – бьётся ли сердце. И в этот момент рядом с

 нами разорвалась граната. Я почувствовал острую боль в плече и в шее. Последнее,

 что я помнил – лицо склонившегося надо мной великана.

Товарищи быстро подбежали к нам на выручку. То, как они потом описали увиденное,

меня привело в замешательство: я и мой товарищ лежали на тропинке без сознания, а

 четыре нарушителя валялись внизу у подножия горы с нашей стороны границы. Как

мы, двое тяжелораненых солдат, смогли справиться с четырьмя бандитами, стало для

меня большой загадкой.

Прямо с места происшествия, оказав первую помощь, нас отправили в госпиталь в

Фергану. Поправлялись мы очень долго, особенно мой товарищ. Когда мы пошли на

поправку, нам разрешили гулять в окрестностях госпиталя. Я часто садился

поболтать со стариком, который жил при сторожке около морга.

Мы с ним беседовали всеми вечерами. Оказывается, раньше он был священником, но

потом, в связи с атеистической пропагандой, церковь его была уничтожена. Он смог

устроиться только сторожем, и теперь около морга коротал свою одинокую старость.

Он был удивительным слушателем. За эти вечера я ему рассказал всю свою нехитрую

жизнь. Особо внимательно он слушал рассказы про мои карточные игры с чертями в

далёкой юности.

Но рассказ о великане и его помощи в борьбе с нарушителями границы заинтересовал

старика больше всех.

Как только я закончил свой удивительный рассказ о моём чудесном спасении, он

спросил меня, крещённый ли я. Я сказал, что, видимо, крещённый, раз у меня есть

крестная и крестный. Он осенил меня крестом и сказал, что будет молиться за меня,

 и чтобы впредь я никогда и ничего не боялся. “Всё это - нечисть. Плюнь на неё

через левое плечо да перекрестись, сынок…”, - закончил он тихо.

Выздоровев, я вернулся на заставу. С большим волнением я шёл на охрану границы: