Свой выбор - II

     Маша заканчивала третий класс, когда папа сказал Вере, что у него в  планах появился новый  пункт —  женитьба, и спросил её мнения на этот счёт. Вера удивилась, но, поразмышляв, решила, что в свои пятьдесят пять папа выглядит прекрасно, со здоровьем особых проблем нет, так что почему бы ему не жениться на порядочной женщине. Прошло две недели, и Николай Васильевич, приехавший поздравить дочь и внучку с майскими праздниками, снова завёл речь о женитьбе. Маша рисовала в комнате, а Вера с папой в кухне разговаривали. Свою избранницу он знал много лет: Алла Ивановна преподавала математику в Сосновском медицинском колледже и каждый год они встречались на педагогических мероприятиях. В марте снова увиделись на курсах повышения квалификации, разговорились, стали делиться своими горестями. У Аллы Ивановны умерла мать,  через год отец, и осталась она в сорок лет одна на свете. То есть у неё есть двоюродный брат в Петербурге, но у того своя семья, свои проблемы, так что видятся раз в несколько лет, а в остальное время перезваниваются.
     — И она не была замужем? — спросила Вера.
     — Знаешь, я и сам  удивляюсь (внешне она весьма привлекательная), но, кажется, начинаю понимать. Её отец был вторым человеком в Сосновском райисполкоме, мать директором школы, и для своей единственной поздней дочери (им было под сорок, когда родилась Алла) они хотели статусного жениха, но такой в юные годы не случился. А потом работа, болезни пожилых родителей, так что на личную жизнь и времени  не оставалось.

     После обеда гуляли с Машей в парке и продолжали разговор. Папа жаловался на работу:
     — Этот учебный год, когда я был заведующим отделением, надо засчитать за три, как на войне. Контингент —  мальчишки: разборки, драки...  Говорил с Иваном, что хочу просто преподавать математику, а он в крик: «Ты что, хочешь меня одного оставить на растерзание этим оглоедам?!» 
     — Так ведь вы с директором друзья... 
     — Не то чтобы близкие друзья — однокашники, коллеги, товарищи. Но не по мне административная работа, не по мне! А в Сосновске  в Педагогическом колледже математику семьдесят исполняется, на пенсию уходит. Алла там уже договорилась, меня ждут. Работать будет гораздо спокойнее: большинство учащихся — девочки.
Потом зашёл разговор о жилье. У Аллы большая трёхкомнатная квартира с паркетными полами: отец-то вон какой пост занимал в советское время. Вера с Машей переедут в родительскую, а свою, по словам папы, конурку будут сдавать.
     — Молчал я молчал, но всё же скажу: больше чем полмиллиона бывший твой себе оставил после продажи двухкомнатной и покупки конурки, а ты в кухне спишь...
     Вера только вздохнула в ответ. Она давно уже поняла, что нынешнее их жильё — неудачное приобретение, обвиняла себя в том, что согласилась на этот вариант. Но тогда она переживала смерть мамы, и развод, конечно, хотя пыталась убедить себя, что потеря Алексея — не великая потеря. Поскорее хотелось   определённости, хотелось укрыться с Машей в своём собственном жилье, меньше контактировать с людьми, «зализывать» душевные раны. Сумму, оставшуюся после продажи двухкомнатной, покупки молодожёнки и оплату юридических формальностей, экономисту и не надо было подсчитывать: эта сумма — пятьсот шестьдесят тысяч —  «оформилась»  в голове сама.

     От переезда в родительскую квартиру Вера отказалась: Маша долго привыкала к новому классу и к новой учительнице, у неё только появились подружки, и снова срывать ребёнка с места нельзя. Кроме того недалеко  художественная школа, даже дорогу не надо переходить, а дочка любит рисовать и  с пятого класса будет учиться в художественной школе. Решили сдавать родительскую квартиру. Папа считал, что деньги, которые будут платить жильцы, должны полностью принадлежать Вере, потому что нормальной помощи от её бывшего ждать не приходится: тот, по словам папы, «на хлеб своему семейству и то с трудом зарабатывает». Вера молча покивала в ответ: пять тысяч в месяц, которые привозит Алексей, никак нельзя назвать серьёзной помощью.

    Вскоре Николай Васильевич познакомил дочь и внучку со своей будущей женой. Вера была поражена: такая симпатичная, фигуристая, интеллигентная блондинка и только в сорок два года впервые выйдет замуж. После папа сказал, что, похоже, родители сильно давили на Аллу, контролировали каждый её шаг: боялись, что у неё появится семья, ребёнок, и она не будет уделять им так много времени, как им хотелось. «В общем, эта квартира в советской элитке (восемьдесят шесть квадратных метров!), и гараж, и старая «Волга» в нём недёшево достались Алле, — подытожил папа. — И хочется, чтобы вы с Машей подружились с ней, чтобы она почувствовала себя членом нашей семьи».

     В августе Верин папа и Алла Ивановна расписались, он переехал к жене,  свою квартиру сдал. По выходным спешил к дочери и внучке. Вера и Маша бывали в Сосновске редко. Алла, конечно, стала хорошей женой папе — умная женщина, приятная собеседница, умелая хозяйка, — но это была не Верина мама и не Машина бабушка, и полюбить её у них не получалось.

     Ежемесячные переводы жильцов на карточку стали хорошим подспорьем в Верином бюджете, да и папа, неплохо зарабатывавший в Сосновском педагогическом колледже и получавший пенсию по выслуге, не скупился на  гостинцы своим дорогим девочкам. Летом съездили в Пензу к родственникам, подросшая Маша с интересом знакомилась с городом: земляной вал 17 века, старинная улица Московская, набережная Суры... Следующим летом побывали в Джубге. Не Сочи, конечно, но прекрасная база отдыха: тёплое море, лес, чистейший воздух. Но отпуск случался только раз в году, всё остальное время работали и учились. Вера в тридцать три года стала заведующей экономическим отделом, прибавка к зарплате немалая, но и работы больше, приходилось брать на выходные домой. Маша училась хорошо и в гимназии, и в художественной школе,  в продлёнку ходить отказалась, сама разогревала себе обед, мыла посуду, стирала свои маленькие вещички, но без мамы, конечно, скучала. В выходные с ней гулял дедушка, на каникулы брал в Сосновск. А вот Алексей бывал всё реже: чтобы содержать новую семью, брался за любую работу, в выходные тоже подрабатывал.

     Маша заканчивала шестой класс, когда Вера заметила, что дочка часто рассматривает в зеркале своё лицо.
     — Как бы я хотела быть похожей на тебя... — однажды сказала Маша, отойдя от зеркала.
     — У тебя такие же, как у меня, серые глаза.
     — Я хотела бы не только глазами быть на тебя похожей, но и носом тоже. А носом я на папу похожа.
     Вера внутренне напряглась. Да, дочка росла, и становилось заметно, что она унаследовала «куликовский» нос — длинный и острый — птичий.

     В самом конце мая, когда до каникул оставались считанные дни и школьники, уже чувствуя себя свободными людьми, подолгу гуляли, приехал Алексей. Привёз немного денег и свежую зелень с деревенского огорода. Вера готовила ужин, а бывший муж, в ожидании Маши, рассказывал о своём житье-бытье: жаловался, что машина совсем старая и её приходится часто чинить, что в трёхкомнатной квартире, в которую переехали после получения Татьяной материнского капитала, одна комната второй год без мебели, и неизвестно, когда смогут что-то туда купить. Он сидел в профиль к Вере, похудевший, давно не стриженный, ссутулившийся, и она подумала, что бывший похож на птицу —  нахохлившуюся, втянувшую голову в плечи печальную птицу.  И она рассказала, что дочка начала интересоваться своей внешностью и переживать из-за «куликовского» носа. Алексей повздыхал, а Вера  сказала, что пластическая хирургия, к которой она относится скорее негативно, в некоторых случаях может решить серьёзные проблемы. «Так это ж деньжищи немеряные,  — отозвался Алексей. — Где такие возьмёшь?» На этом разговор прервался: в дверь позвонила Маша.

     У Веры на работе завал: лето — время отпусков, а самой ей отдыхать только в октябре. Две недели в июне у Маши пленэр в художественной школе. А в середине месяца, чтобы дочке не скучать одной дома, Вера повезла её в Луговое к бабушке (машина у Алексея в очередной раз сломалась). Едва девочка вышла за калитку, бывшая свекровь набросилась на Веру с криком: «Это что ж ты такое удумала: ребёнку нос отрезать?! Какая уродилась, такая пусть и будет! Я вон своего Мишку и носатым полюбила, а за мной какие парни ухлёстывали! А на деньги мои не рассчитывай: ни копейки не дам на то, чтобы ребёнка уродовать! И Маше ничего не говори ни про какие операции, чтобы и не знала она ничего про них!»
     — Ну и дурак мой бывший, — подумала Вера. — Это ж надо: бабке-колхознице про ринопластику рассказать.
     Подумать-то подумала, а вслух сказала, что пластические операции детям не делают, их делают после тридцати лет. Да и вообще: откуда такие странные сведения? Свекровь побурчала-побурчала и успокоилась. Вернувшись домой, Вера позвонила бывшему и устроила грандиозный разнос. «Да я ж только матери сказал,  больше никому, — оправдывался тот. Замолчал на немного  и вздохнул: Хотя матери-то и не надо было говорить». Потом рассказал, о каких деньгах вела речь свекровь. Зимой умерла её старшая сестра, вдовая и бездетная, и свекровь на днях вступает в права наследства: становится владелицей дома, который собирается продать. Алексею и Ирине уже заявила, чтобы на её деньги не зарились. А какие там деньги? В Луговом  домов опустевших десятка два, если не больше, и продать их можно разве что совсем задёшево — тысяч за триста от силы.

     Дочка пробыла в деревне неделю и запросилась домой. Субботним утром Вера поехала в Луговое. У свекрови как раз была Ирина, с которой  не виделись после развода и с которой состоялся разговор, надолго выбивший из колеи.
     — Что, боишься замуж дочь не возьмут? — с таким вопросом  приступила к Вере невестка, едва Маша вышла из дома. — Так ведь это у кого как сложится. Ты вот красавица, а Лёшка взял да и ушёл от тебя к двадцатилетней.
     Вера с недоумением смотрела на Ирину. Откуда же в ней столько злобы, даже ненависти? А та громко рассуждала о стоимости пластических операций, на которые за жизнь не заработаешь. Вера молча наблюдала, как презрительно кривятся губы невестки, как вздрагивает кончик её острого «куликовского» носа. С прогулки вернулись Маша и маленькая дочка Ирины Злата. Вера тут же стала прощаться, сказав, что её ждёт дома отчёт, который должен быть сдан в понедельник. Маша подхватила уже собранный рюкзачок, и они поспешили к остановке, где собирался народ в ожидании проходящего автобуса.

     Дома дочка заявила, что в деревню больше не хочет. Что ж, через неделю пойдут в отпуск папа и Алла и заберут её в Сосновск, где ждёт не дождётся не только дедушка, но и его жена и где в просторной квартире у Маши есть своя комната.

    Работы у Веры было не так много, она думала за пару часов управиться и воскресенье посвятить отдыху. Но сосредоточиться не получалось, то и дело  ловила себя на том, что вспоминает разговор с невесткой (а вернее, её злобный монолог) и смотрит на экран монитора, ничего на нём не видя. Почему же Ирина, с которой никогда раньше не ссорились (впрочем, и особо близки не были) так обрушилась на неё? Этот вопрос стоило обдумать.

     Замуж Ирина вышла в восемнадцать, как говорили в семье Куликовых, «по залёту» за Шурика — пьющего парня из соседней деревни. Бросила медицинский колледж, родила сына, но семейная жизнь не задалась, несмотря на то, что перебрались в Котов и родители с обеих сторон хорошо помогали материально. Бывала Ирина и битая, не раз показывала синяки. Но терпела: квартира в райцентре  куплена родителями мужа на его имя, а если возвратиться в деревню, то там работы не найдёшь. Семь лет назад Шурик погиб: пьянствовали с деревенским приятелем, заснули и угорели насмерть. Ирину, как тогда показалось Вере, смерть мужа не очень опечалила. Уже через год молодая вдова снова вышла замуж, на этот раз удачно: безответный, работящий Толик, до тридцати пяти лет бывший холостяком, хорошо зарабатывал, в дочке души не чаял, пасынка не обижал. Наверное, тогда изменилось отношение Ирины к Вере, в её речи появились высокомерные нотки: скорее всего, она гордилась тем, что материально обеспечена и может позволить себе не работать. Вот и сегодня растолстевшая, небрежно причёсанная Ирина говорила с Верой свысока, стараясь уколоть и унизить. В её понимании, Вера теперь брошенка и разведёнка, а она любимая жена, для которой муж в лепёшку расшибётся  — есть чем гордиться по мнению деревенской необразованной бабы, какой невестка была и осталась.

     Перед глазами Веры вставала круглая физиономия, украшенная фирменным «куликовским» носом, впрочем, теперь потерявшимся между пухлыми красными щеками. Очень обидным казалось слово «красавица», произнесённое насмешливым, издевательским тоном. Красавицей Вера себя никогда не считала, да и не называл её так никто. Причин расстраиваться из-за лица, впрочем, не было: нормальное лицо, на твёрдую «четвёрку».

     Лет в тринадцать-четырнадцать, когда пришла пора задуматься о своей внешности, Вера отметила, что она похожа на героинь старых советских плакатов (был у соседей такой большой и тяжёлый альбом «Искусство плаката», который она много раз рассматривала). Правильные, пропорциональный черты лица: густые брови, большие глаза, прямой нос, аккуратно очерченные губы — но в целом лицо не запоминающееся. Став взрослой, поняла, что в её внешности не хватает какой-то «изюминки»: например, ямочек на щеках, как у подруги Светы, или румянца, или спадающих на лоб задорных кудряшек. Но яркой косметики не любила, густые светло-русые волосы красить не хотела, поэтому приняла как должное, что на студенческих дискотеках парни приглашают  её на танец гораздо реже, чем однокурсниц. А потом появился Алексей...

     Только после ужина Вера смогла как следует сосредоточиться на работе. Думала, что неприятный разговор подзабылся, но не тут-то было: почти до рассвета проворочалась на постели, вспоминая слова свекрови и невестки. Уже засыпая, дала себе слово больше никогда ездить в Луговое. Зачем ей это? Она давно уже не жена Алексею, а  его мать и сестра — чужие для неё люди.

     В конце августа, когда папа привёз из Сосновска Машу и она отправилась на встречу с подружками, Вера решилась завести разговор на тему, так  грубо  прокомментированную свекровью и невесткой. Начала издалека: спросила, что, по мнению папы, самое важное во внешности девушки.
     — Личико, конечно, — на мгновение задумавшись, ответил он.  — Для парня главное — рост. И тут уж ничего не поделаешь: каким уродился, таким и останешься. Метр семьдесят (такой рост, как у тебя) это ещё куда ни шло, а вот если меньше (у меня и метр шестьдесят мальчишки были), то  обидно... А лицо можно улучшить: что-то подчеркнуть, что-то замаскировать. Так что девчатам больше повезло...
     — А внешность  влияет на характер? — продолжала задавать вопросы Вера.   
     — Да-а, это непростая проблема. Некрасивые девчонки, малорослые мальчишки... Кто-то озлобляется, становится агрессивным, конфликтным, кто-то принимает всё как есть, кто-то изо всех сил старается выделиться чем-то другим: мальчишки успехами в спорте, бицепсами-трицепсами, девчонки модной одеждой, причёсками... Но заметные недостатки во внешности снижают самооценку —  это однозначно. А что это ты вдруг задумалась над этим? Уж к твоей-то внешности, если и хотелось бы, нельзя придраться. 
     И тут Вера передала папе и свой разговор с Алексеем и всё сказанное его матерью и сестрой.
     — Чтобы ноги твоей больше в этой деревне не было! — разгорячился папа. — Будут ещё бабы базарные тебе нервы трепать! Да и Маша, честно говоря, не очень-то в деревню рвётся.   
     — Не рвётся и скучает там, — согласилась Вера. — А вот в зеркало смотрится часто, переживает, что достался ей в наследство от Куликовых нос.   
     — Да, не лучшее наследство... 
     Насчёт пластических операций папа высказался не очень лицеприятно, но согласился с Верой, что в некоторых случаях они решают серьёзные проблемы. Впрочем, об этом ещё рано задумываться, а выросшая Маша должна сама сделать свой выбор. На этом разговор закончился. Но для себя Вера приняла решение: деньги, которые платят жильцы, больше не тратить, а класть в банк. Конечно, Маша сама выберет: ринопластика или оставить всё как есть. Но деньги на операцию должны быть, и собрать их Вере необходимо.