Кожа

1

До встречи с Ириной, вдохнувшей в его бессмысленное существование целительный аромат любви, он имел весьма смутное представление о профессии актера. Молодой человек, так же, как и большинство простых смертных, живущих хлебом насущным, знал лишь, что это мучительно сладостное и одновременно нестерпимо тяжелое ремесло, которое многими актерами воспринимается, как призвание, ведущее к саморазрушению. В газетах и журналах он читал увлекательные истории о том, как актеры злоупотребляют алкоголем, вскрывают себе вены, иммигрируют в надежде обнаружить за рубежом лучшую жизнь или, напротив, тихо существуют на скромные гонорары, доставшиеся им за второстепенные, если выразиться менее корректно, поверхностные роли.

Глеб был студентом-филологом и, ко всему прочему, очень одиноким молодым юношей, только перешагнувшим двадцатилетний рубеж. Кто-то скажет, что он безденежен, что он гол, как сокол, и что пройдет еще немало лет, прежде чем Глеб отыщет свою дорогу в жизни. Его нисколько не волновало мнение окружающих и, почти как каждый самодостаточный человек, он завел привычку прислушиваться лишь к своему собственному. Он часто размышлял о любви. Ему безумно нравилась юная Ванесса Редгрейв, и он пересматривал «Фотоувеличение», старую артхаусную картину 60-х годов. В фильме было немало захватывающих сцен и персонажей. Больше всего его, однако, поразила героиня Джейн, которую так талантливо, так эмоционально и, как бы парадоксально это ни звучало, столь лаконично, почти эпизодически, сыграла молодая в те времена Ванесса Редгрейв. Он запомнил хриплый смех заядлой курильщицы, отчего-то больше всего ему запал в душу именно этот обаятельный, с надрывом и хрипотцой, смех Джейн. В фильме присутствовали девушки-модели, смазливые, слащавые и стандартные, как сама жизнь. Джейн была гостьей из другого мира. Она была высокой, выше среднего женского роста, с очень обаятельным и одновременно строгим лицом, длинноногой, с густыми темно-коричневыми бровями и тонкими, улыбающимися без всякого намека на улыбку, губами.

Он любил и уважал многих советских актеров и режиссеров. Феноменальным событием для молодого человека стал просмотр в восемнадцатилетнем возрасте фильма «Асса», снятого замечательным режиссером Сергеем Соловьевым на киностудии «Мосфильм». Он пересматривал его еще и еще раз, много лет спустя, уже в более зрелом, скажем так, «состоявшемся» возрасте. Для него навсегда стала открытием картина того же Соловьева «Сто дней после детства», которая на определенный, пусть и недолгий промежуток времени, сделалась культовой в среде советских пионеров и, уж тем более, взрослых, с упоением отдавших полтора часа свободного времени ради того, чтобы вернуться домой обновленными, свежими, полными новых впечатлений.
Все его походы в кинотеатры, все попытки осознать, пропустить сквозь себя сюжеты и героев, оборачивались полным провалом до тех пор, пока юноша не познакомился с Ириной. Весной, когда он наконец впустил в себя новое тысячелетие, когда так отрадно цвела сирень, и он готовился к летней сессии, в их семье случилось несчастье, - погиб отец. В тот майский вечер Глеб вернулся от приятеля позже обычного. Мать сидела в кухне уже за полночь и курила папиросы, одну за другой, она всегда курила крепкие, «мужские», как в шутку выражался отец, и сын понял, что это снова «Беломор».

Улыбка на долгие месяцы ушла с лица юноши, и ему вдруг показалось, что его мать – вылитая Катерина Ивановна, супруга вечного пьяницы и просто неудавшегося человека Семена Мармеладова из романа великого классика. До сих пор, к нему не приходило на ум подобное сравнение. Он был очень похож на мать. Заметив сына, женщина начала кричать, как будто он был виноват в том, что ничего не знал, как если бы отца можно было вернуть с того света более ранним возвращением домой.

В любом произведении искусства и, прежде всего, в литературе, Глеба интересовали женские образы. Он во многом посвятил всю последнюю курсовую работу героине, действительно значительной женщине Катерине Ивановне, позволив себе пренебречь Сонечкой и даже Пульхерией Александровной. Юноше нравились чувственные, эмоциональные натуры. Все они были заключены в многотомные сборники произведений классиков, которые впоследствии были неоднократно экранизированы.

У матери случилась настоящая истерика, которую она до последнего держала в себе, поскольку до появления сына в квартире не было ни одного зрителя. Пытаясь расслабиться, Глеб смотрел куда-то сквозь лицо матери, и беззвучно шептал выученные наизусть строки из романа Достоевского, где он описывал внешность Катерины Ивановны. Он уловил суть – отца больше нет в живых, и его вовсе не интересовало, как это случилось. В отличие от матери, он никогда не любил отца, и долгие годы вынужден был притворяться, что любит. Всю жизнь отец ставил на пути сына постоянные препятствия. Он хотел, чтобы Глеб отслужил в армии, хотел, чтобы мальчик пошел по его стопам и также стал обыкновенным рабочим на заводе. В сорок лет отец мечтал нянчить внуков. Сын ненавидел отца за то, что последний был не в состоянии воспринимать его таким, каков он есть на самом деле, и неизменно желал вырастить из него идеал, не существующий в природе.

Теперь юноша стоял напротив так любящей его матери, переминался с ноги на ногу, плотно сжав губы. Он не хотел идти на отпевание и похороны отца, но знал, что мать заставит его это сделать и, если будет нужно, потащит его на кладбище силой. На заводе, где работал отец, случился несчастный случай, - никто не вдавался в подробности, что именно произошло. Важно было лишь одно – по причине чьей-то халатности погиб человек.

Мать появилась на похоронах мужа в больших затемненных очках и длинном траурном черном платье. Ей так тяжело стоять на высоких каблуках, у нее погиб любимый муж, но все, что может сказать и почувствовать в этот момент вдова, это то, что у нее болят и затекают ноги, потому что по глупости она надела туфли на высоком каблуке. Сын придерживал мать рукою за плечи, которые вздрагивали от безудержного плача, - в этот момент перед глазами сорокалетней женщины проносилась вся ее долгая, отмеченная невзгодами и страданиями, жизнь. Глеб следил боковым зрением за выражением лица матери и в то же время смотрел на гроб, в котором лежал его мертвый нелюбимый отец. Гроб не вызвал в нем никаких эмоций, и юноша неожиданно начал презирать мать, не понимая ее слез, не ведая, отчего в ее сердце вдруг родилась неукротимая буря.

Когда мать и сын неспешным шагом покидали кладбище, придерживая друг друга под руку, Глеб неуместно размышлял о том, как хорошо женщины выглядели раньше, в советское время. Они были приятны, опрятны и, в большинстве своем, миловидны, в отличие от современных девушек, стремящихся быть стильными, гламурными и популярными, но, в конце концов, получающихся дешевками.

Его мать была красива – зеленоглаза и темноволоса, правда, теперь от ее былой привлекательности практически ничего не осталось, и некогда гладкие, блестящие волосы тронула изрядная седина. Глеб унаследовал рыжеватые волосы отца и его васильковые, почти Есенинские глаза, в остальном же он вырос сильно похожим на мать. Сын отпустил руку матери, и женщина дальше брела одна, не имея представления, куда она идет, и зачем.

2

Первые лучи по-весеннему раннего, быстротечного солнца проникли в окно спальни сквозь незакрытые накануне жалюзи в то время, когда, гордый своим участием в ежеутреннем пробуждении хозяев дома, подал голос старый, знавший лучшие времена, будильник. Пожилой мужчина честно пытался найти возмутитель спокойствия освободившейся от бремени тяжелого старческого сна рукой и скоро выключить его.
На левой стороне кровати мирно спала, но, наверно, скорее делала вид, что спит, не услышав вовремя пронзительную трель будильника, его молодая жена Ирина. Он знал наизусть приметы ее внешности: блестящие рыжие волосы, которые теперь хитрой ухоженной змейкой струились по тщательно выстиранной наволочке. Видел блеск ее огромных серо-голубых глаз. Касался нежным поцелуем ее тонких изящных губ. В будущем месяце ему исполнится шестьдесят семь, в то время как девушке было двадцать пять, - ее смело можно считать его дочерью.

Он был стареющий преуспевающий московский режиссер, она же была молодой, талантливой, но еще не состоявшейся актрисой и, по совместительству, женой мужа, которого нисколько не любила. Каждое утро, без преувеличения, он приносил ей кофе в постель, - девушка всегда пила только горький кофе, отказываясь от завтрака. Сегодняшний день не стал исключением – Михаил оставил чашку ароматного, насыщенного и такого крепкого кофе на прикроватной тумбочке жены. Она обязательно выпьет его, когда проснется. Режиссер одевался, неторопливо, степенно, - по какой-то причине он всегда приезжал на съемки своих фильмов в костюме с галстуком, отказываясь от раздражающей его повседневной одежды. Ирина наблюдала за его приготовлениями к новому рабочему дню сквозь полуприкрытые глаза, и в ней все сильнее пробуждалось отвращение. Михаил поцеловал ее в щеку, наивно думая, что девушка еще спит, однако она не спала и все чувствовала. Сегодня не ее съемочный день, по крайней мере сегодня вся творческая команда, работающая над созданием нового фильма, как-нибудь обойдется без нее.

Он ушел, тихо прикрыв за собой дверь. Он всегда был так заботлив, что девушка впервые за долгое время устыдилась своего черствого равнодушного отношения к талантливому мужчине, в свое время показавшему ей совершенно другой мир, нежели чем тот, в котором она существовала все двадцать три года жизни. Ирина вылила теперь уже едва теплый кофе в раковину в кухне. Она вновь прошла в спальню, где долгое время искала в своей сумочке папку с распечатанным сценарием, одну единственную роль из которого разучивала в течение целого месяца. Ирина легла в постель и прикрыла глаза, она мысленно перенеслась на два года назад, когда на одной из сугубо творческих актерских вечеринок познакомилась со своим будущим мужем. Он ничего не сказал ей о том, как сильно она похожа на знаменитую английскую актрису Ванессу Редгрейв, хотя об этом знали все ее друзья, преподаватели в ГИТИСе, даже отец с матерью. Они сошлись на общей любви к советскому кино, и все то время, что продолжалась эта вечеринка, которая проходила в одном из закрытых клубов столицы, и на которую ей, на тот момент действительно никому не известной выпускнице ГИТИСа, посчастливилось получить приглашение, именитый режиссер не сводил глаз с высокой рыжеволосой красавицы.

Ирина обожала старые советские фильмы, однако ничего не слышала о Михаиле до тех пор, пока злая судьба не свела их друг с другом. В этом первом диалоге между мужчиной в годах и совсем еще юной, двадцатитрехлетней девушкой, состоялась игра в кино, и они вспоминали поочередно «Доживем до понедельника» и «Семнадцать мгновений весны», «Бриллиантовую руку» и «Жестокий романс». Картины эти принадлежали к совершенно разным периодам существования Советского Союза и, что естественно, в полной мере отражали быт и нравы описываемой эпохи. Режиссер сообщил своей новой знакомой, что видел фильм Станислава Ростоцкого «Доживем до понедельника» на закрытом показе в Кремлевском дворце, однако Ирина засмеялась, ибо знала, что это неправда, - попасть в Кремлевский дворец в то время, фактически ничего не имея за душой, было попросту невозможно.

Они потягивали шампанское из хрустальных бокалов, и опьяненная мужским вниманием Ирина толком не заметила или, что точнее, не сочла нужным заметить, как известный режиссер обнимает ее за плечи и вскоре целует в губы, ярко-накрашенные, в тот утомивший ее вечер, едва способные членораздельно выговаривать слова, губы. Ему было наплевать, что его белоснежная рубашка запачкана губной помадой девушки. Мужчина отвез Ирину домой и на следующее утро прислал ей в подарок цветы, роскошный букет белых хризантем. С этого замысловатого подарка и начался их роман, впоследствии плавно перетекший в брак. Он полюбил ее, в то время как она лишь делала вид, что любит.

 Молодая женщина прошла в ванную комнату, где в красивом, обрамленном золоченой рамой зеркале, принялась изучать свое припухшее после тяжелого ночного сна лицо, к слову, очень привлекательное, живое, яркое и эмоциональное лицо. Она размышляла о своей коже и о коже супруга; о том, сколь различна наощупь мужская и женская физическая оболочка, именуемая кожей. Она была помешана на тысячах, если не больше, запахах, которые способна источать приукрашенная духами кожа человека. Покров мужской кожи может быть до неприличия грубым, в то время как покров кожи женской, - необыкновенно мягким, нежным, как у младенца. Сильные мужские руки, покрытые обильным волосяным покровом; лица, облагороженные трехдневной щетиной; интимные места; солнечные сплетения; слегка заросшая грудная клетка.

Иногда она снимала с себя всю одежду и покрывала тело духами, после ложилась в свою одинокую постель и дышала, страстно дышала ароматом, которым теперь была полна ее кожа. Она будет совершать подобное и в тридцать, и в пятьдесят. Ирина одержима идеей чистой, ясно сияющей, тщательно вымытой кожи. Девушка принимала душ по три-четыре раза за день. Она смывала с кожи всю грязь, которая к ней пристала, даже если ей в этот день не было необходимости покидать пределы квартиры. Она хотела быть чистой, как лепестки цветка, раскрывающиеся поутру.
В мире есть люди с кожей сморщенной, как у обезьянки или черепахи, - это, как правило, относится к пожилым людям. В мире есть те, у кого кожа гладкая и кристально чистая, - это юные девушки или те же юные, приглаженные и смазливые парни. Живут люди с кожей, как у пиона, - это роскошь, доступная исключительно юности. Есть люди с кожей твердой и несгибаемой, как кремень, - это прерогатива красивых мужественных лиц.

Михаил любил ее, но порой эти мысли о привязанности к молодой привлекательной женщине становились ему ненавистны. Когда она доставляла ему удовольствие в постели, и когда она делала ему так хорошо, как не делала больше ни одна женщина до нее, и не сделает кто-то еще после нее, он в конце концов испытывал лишь жестокое разочарование. Поздней ночью Ирина сжималась под его телом или лежала на его крепком плече и гладила мужественные руки нелюбимого ею супруга. Она плакала и говорила, что хочет вернуться в детство, вновь стать легкой, чистой и обновленной, пока не начались все непоправимые ошибки, все то, чем теперь полна ее жизнь.

Михаил знал, что она помешана на чистоте кожи. Восковая эпиляция зоны бикини, увлажняющие крема, постоянные маски на лицо, мази, подпитывающие кожу и крема, предотвращающие преждевременное старение. Удаление редких волос на ногах и подмышками. Тонкие, аккуратно выщипанные брови. Ногти на руках, обработанные специальной пилочкой, и те же ногти, покрытые в салоне нежно-бордовым лаком. Его любимая очень хороша собой. Он смотрит в ее лицо и видит то загадочную, прелестную шведку Гарбо, то сменившую цвет волос на более темный Марину Влади; хрупкую и всегда неотразимую Изабель Аджани или юную, двадцатилетнюю француженку Кароль Буке из кинофильма «Этот смутный объект желания». Анна Самохина в лучшие годы, на пике актерской карьеры. Однако он так ни разу и не разглядел в ней Ванессу Редгрейв.

Ирина постоянно недовольна своим внешним видом, однако Михаил убежден в том, что ей не стоит накладывать никакой макияж, - она и так красива. Он готов снимать ее в своих фильмах без всякой косметики. Когда она пребывает «во всеоружии», иными словами, когда она сильно накрашена и одета в одно из своих любимых вечерних платьев, он совершенно ее не хочет. Он даже слегка боится ее. Желание начинает пробуждаться в мужчине в тот момент, когда Ирина смывает с кожи лица весь этот «маскарад», как он любит его называть, и когда она снимает платье, готовясь ко сну. Михаил смотрит на нее, когда она в одних трусиках дефилирует по спальне, в которую более не вхож ни один посторонний, и он испытывает потрясающее по своей силе влечение. Он никогда и никого так не желал, как ее.

Когда мать строго-настрого запретила ей думать о желаемой будущей актерской профессии, девочка-подросток нашла себе иное занятие, - наблюдение и фиксирование всех типов и вытекающих из них особенностей человеческой кожи. Она записывалась во все московские библиотеки подряд, начиная от совсем маленьких, камерных, и заканчивая большими, известными, которые у всех на слуху. Многие книги, которые Ирине выдавали читать на дом, она попросту выбрасывала в мусорный бак. Она мстила за морщинистые руки, старые, такие дряхлые, с висячей кожей руки пожилых женщин-библиотекарей, которые передавали девочке эти книги. Ирина отдавала себе отчет в том, что поступает безнравственно, аморально, больше того – преступно. Она ничего не могла с собой поделать. Ей четырнадцать, и девочке страшно нравится избавляться от умных библиотечных книг, - она никогда в жизни не забудет эти мелкие отклонения от нормы.

Мать нашла у нее в комнате книгу, взятую в библиотеке, всю изжеванную, с порванными страницами, с ранами, исписанную ручкой. Она ничего не знала о невинных забавах родной дочери. Книги, которые Ирина брала в библиотеке, она потом попросту не возвращала. Она бросала их на дорогу или намеренно портила. Мать отвесила дочери звонкую пощечину, тогда Ирина послушно подставила родительнице другую щеку. И получила еще одну пощечину. Дочь твердо смотрела в карие глаза матери, такие простые, такие искренние, и видела в них глубокую печаль. Дочь сказала, что хочет быть актрисой, это единственное, чем она хотела бы заниматься по жизни. Мать начала плакать.

Мать этого совершенно не хотела – она мечтала однажды стать бабушкой, как и все, она мечтала о внуках. О дочери, которая выйдет замуж и овладеет какой-нибудь приземленной профессией.

Родители безнадежно устарели, они – люди советской закалки. Мать строго спросила у дочери, сколько книг она испортила, и тогда Ирина ответила, холодно и надменно, что в общей сложности она позволила себе подвергнуть домашнему насилию более, чем двадцать книг. Мать любила повышать на ребенка голос, и подавляющую часть детства Ирина видела ее: неистовствующую, кричащую, злую, с капелькой слюны, запекшейся в уголках губ. Однажды девочка неправильно повязала красный пионерский галстук и понадеялась выйти из дома, прежде чем мать это заметит. Не вышло. Высокая женщина склонилась над маленькой девочкой и, все так же брызжа слюной, принялась кричать, так громко и так противно, что соседи бы услышали и, улыбаясь, отметили: в семье, которая живет прямо рядом с ними, вновь разразился скандал. Должно быть, Иринка вновь сделала что-то не так, и шумная, жестокосердная мать ее теперь за это отчитывает. Она кричала, визжала, захлебываясь в собственных словах, и от страха у ребенка подогнулись колени, - она действительно едва не упала на пол. Мать уже несколько раз показывала ребенку, как нужно правильно повязывать галстук и, если дочь не в состоянии это запомнить, ей просто не место в их с отцом доме, и не место в школе. Ей лучше не возвращаться сегодня вечером домой. Мать подняла на нее руку один единственный раз в жизни, когда Ирина была подростком, но крики, постоянные вопли, от которых тряслась люстра на потолке, запомнились навсегда. Когда в семнадцать лет Ирина успешно прошла вступительные испытания и поступила в ГИТИС, родители перестали с ней разговаривать. Вскоре девушка съехала от них и временно поселилась у подруги. Своих родителей с тех пор она так и не видела. 
 
3

Что-то приключилось с сердцем молодого человека в тот, по большому счету, ничем не примечательный июльский полдень. Девушка, только спешившая перейти дорогу, оказалась непостижимо похожей на юную Ванессу Редгрейв. Это обстоятельство заставило его навсегда покинуть грязный, испитый сигаретными окурками сторонних посетителей столик в открытом кафе, где он сидел в полном одиночестве последние полчаса, и решительно пойти ей навстречу. Девушка казалась эмоциональной, даже злой – у нее была очень подвижная мимика. Он стоял на противоположной стороне улицы и улыбался ей, так вызывающе дерзко улыбался до тех пор, пока ему не стало понятно, что незнакомка разглядела его улыбку, и даже ответила. Она ведь могла пройти мимо молодого мужчины.

Вскоре дымка рассеялась, и в силу вступила жизнь. Он увидел на ее тонком безымянном пальце обручальное кольцо, и это могло значить все, что угодно, в действительности же не имело ровным счетом никакого значения. Она могла бы снять кольцо и бросить на шоссе, тем самым навсегда отказавшись от своей настоящей любви. Девушка шла вперед, прелестно улыбаясь, вероятно, спешила домой, и он был невероятно удивлен тем, что она заглянула в кафе, то самое кафе, что он только что покинул, увидев ее. Она села за столик, и он, будучи страшно одиноким, неискушенным в вопросах любви юношей, не сумел придумать ничего другого, кроме как присоединиться к ней.

Глеб действительно был одинок, и он смертельно, до тошноты был отягчен этим нелепым, тусклым и таким посредственным чувством. Новая знакомая сидела и просто смотрела на него. Она не листала журнал и не курила, ведь ей нравилось следить за выражением его симпатичного лица. Если она была похожа на юную Ванессу Редгрейв, то что, в таком случае, можно было сказать о нем? Он был бедняк, в то время как она была принцессой или, может, даже королевой. Она была высока, стройна, изящна. У нее были длинные рыжеватые волосы, и она носила красивую, слегка небрежную челку. Голубые глаза как будто упрашивали о любви. Зачем же она вышла замуж, будучи столь молодой и, вдобавок, очень несдержанной, излишне эмоциональной? Глеб мысленно просчитывал варианты: деньги, знакомство, любовь. Он сидел, безвольно опустив руки на колени, и ничего не мог поделать со своим чувством, которое рвалось, стремилось вперед, превращая его собственную личность в ничто. Он мог бы всего себя отдать этой красивой девушке, которой не было больше двадцати пяти. Молодая, подвижная, озорная. Они вдруг, так же молча, не прикасаясь друг к другу, отправились домой к девушке, смахивающей на выдающуюся английскую актрису. Когда они ехали в такси, девушка смотрела на него. Когда они прошли в ее квартиру, оба уже чувствовали, что влюблены и не представляли свою жизнь без другого.

       Кожа человека, неприкрытая одеждой, настолько ранима, настолько эротична и желанна, что от нее невозможно так быстро оторвать взгляд и губы, полные страсти. Она прошептала ему на ухо свое имя, и оно прозвучало почти так же красиво, как Ванесса, - в действительности девушку звали Ириной. Она оставила на прикроватной тумбочке теперь уже совершенно не нужное ей обручальное кольцо, и отправилась в ванную. Она мылась, избавляясь от пятен любви, которые он оставил на ее коже, в то время как ее мимолетный возлюбленный взял с этой же тумбочки папку, в которой хранилась какая-то напечатанная рукопись. Глеб догадался, что девушка, вероятно, была молодой начинающей актрисой, состоящей в браке со стареющим, давно позабывшим всякий стыд, режиссером, который в угоду ее прекрасному телу помогал ей стать признанной и знаменитой. Он никогда не видел девушку на экране. Он никогда не ходил в театр на спектакли с ее участием. Он знал одно лишь ее имя, раскатывал его на кончике языка, и полагал, как это грязно и как банально, - выйти замуж за старика исключительно для того, чтобы прославиться.

Ирина прошла в спальню. Ее рыжие волосы были мокры и, вероятно, источали аромат любимого шампуня девушки. Она была закутана в полотенце, и даже этот нехитрый наряд подчеркивал длину ее красивых стройных ног. Глеб еще раз взглянул на название сценария, однако оно было несколько раз жирно зачеркнуто цветным маркером. Глеб поинтересовался, про что будет еще не состоявшееся кино, и девушка отмахнулась от этого вопроса, как от какой-то заурядной нелепицы. Она имела в виду, что сейчас об этом говорить не стоит, именно сейчас – слишком рано. Глеб с самым невинным видом спросил, что значит для актрисы переспать с первым незнакомым парнем, случайно встреченным ею на улице и так же случайно приглянувшимся ей. Он полагал, что этот дурацкий вопрос оскорбит девушку, однако она осталась совершенно невозмутимой, и только по ее миловидной улыбке Глеб вдруг осознал, что здесь нечто большее, чем «просто приглянулся».

      Они еще долго целовались в постели, когда Ирина наконец объявила, что ей пора ехать на съемки. Он не знал ее фамилию, но мельком подумал о том, что мог бы открыть для себя новое имя в современном отечественном кинематографе. Глеб поднялся с ее широкой, очень красивой белоснежной кровати, и, будучи обнаженным, принялся одеваться и приводить себя в надлежащий вид. Ирина стояла и смотрела. Она протянула свои тонкие руки к его крепким плечам и обняла на прощание, сверившись макушкой головы с его накачанными мускулами. Ирина сказала, что он может подождать ее на улице, после чего каждый из влюбленных пойдет в своем направлении.

Девушка вновь заперлась в ванной комнате. Он долго взвешивал свое решение, потом наконец взял сценарий нового фильма, которому не было даже названия, положил его в рюкзак и неслышно, весьма спокойно покинул квартиру актрисы, не подозревая, вообщем, что ждет его дальше. Он возвращался домой.

Ирина вышла из ванной и, не обнаружив на месте сценария, присела на краешек постели. Она вдруг поняла, что совсем не жалеет о том, что он забрал ее роль, которая в данной конкретной картине была главной. Любовное чувство проникало в каждый свободный миллиметр покрова ее нежной, действительно по-женски нежной кожи. Ирина приняла решение – она пойдет за ним, так же, как любая другая молодая красивая женщина идет за мужчиной, который заставил ее полюбить его.

4

Ирина с мужем неспешным шагом прогуливались по парку Горького в покойный, предвечерний, выходной час. Он держал ее под руку, выказывая необыкновенные галантность и знание хороших манер, как было принято вести себя джентльмену в отношении дамы во времена его юности. У Ирины сильно раскраснелось лицо; ее супруг отметил это и, вдобавок, в последнее время стал замечать, что молодая жена все время находится в приподнятом, воодушевленном состоянии. Он приписывал эти перемены в настроении на свой счет, не подозревая, не ведая, что девушка встретила наконец настоящую любовь. Ирина знала, что у Михаила имеются дети от первого брака, знала, что есть дочь от второго. Она была третьей женой режиссера, фильмами которого восхищалась вся страна.

Михаил гулял в красивом светлом костюме, при галстуке, который ему обыкновенно повязывала утром жена. Ирина – в простом легком летнем платьице и туфлях на невысоком каблуке. Чувства бурлили в этой молодой красивой женщине. Она пребывала здесь, в чудесном, покрытом зеленью парке, и в то же время была в спальне с возлюбленным юношей-филологом. Она почти не слушала речь, которую теперь держал муж, - он разглагольствовал о временном упадке киноиндустрии в 90-е годы двадцатого века и ее же бурном развитии в самом начале нынешнего столетия. Михаил коснулся в своем монологе драмы Алексея Балабанова «Про уродов и людей», назвав ее, несмотря на всевозможные девиации, присутствующие в героях картины, «величайшим шедевром нашей эпохи». Ленты «Брат» и «Брат 2» он тактично не осветил в своей речи, но выразил искреннюю надежду, что весь этот «гангстерский мусор», и все эти фильмы и сериалы вроде «ДМБ» и «Каменской» однажды затмит кино о высоком, о чувствах, о родине и патриотизме, наконец, о самом дорогом, что есть в жизни у каждого человека, - об отце и матери.

Ирина улыбалась и послушно кивала на все его невыносимые, как она порой выражалась, сентенции. Человек влюбленный, как это принято, нередко рассеян, и не замечает ничего вокруг. Муж и жена сели на скамейку, чтобы отдохнуть и осмотреться кругом. Этот бедный студент с филологического факультета неизвестного вуза, рыжеволосый и голубоглазый парень, как и многие до него, в весьма нетактичной манере сказал, что начинающая актриса похожа на Ванессу Редгрейв. Глеб спрашивал ее тогда, в их последнюю встречу, состоявшуюся несколько дней назад, необходимо ли актеру, так же, как и писателю или поэту, вдохновение. Она с детства не читала книг, вообще ничего не читала, за исключением опубликованных киносценариев. Глеб не знал и был не в состоянии объяснить, почему спустя несколько часов после их первого свидания, он неотступно преследовал ее. Он думал исключительно о ней – так люди пересматривают иногда сильно понравившийся им фильм много раз подряд, чтобы не забыть сюжет.

Одновременно с этим жизнь Глеба превратилась в сплошной, бесконечный, ни на минуту не прерываемый кризис. В разгар дня он ложился в постель, из взрослого молодого мужчины вдруг превращаясь в маленького беззащитного мальчика, и ждал, когда кто-нибудь придет, пожалеет и успокоит. Подарит ему родственное тепло. Мать сильно переменилась со дня смерти отца и по сути давно перестала быть настоящей любящей матерью. Глеб более не находил в ее лице страстную, положительно жертвенную натуру Катерину Ивановну, которая, пусть и готова была прибить своих детей и низвести мужа до состояния жалкого насекомого, но все же любила семью. Теперь мать была молчаливой, отстраненной и, казалось, не замечала ничего вокруг. Она почти перестала выходить из дома. Глеб звал ее из своей комнаты в надежде на разговор, но получал в ответ лишь дым и никотиновую вонь от неизменных материнских сигарет. Юноше больше не с кем было поговорить, некуда податься. Он все острее чувствовал свое одиночество.

Именно поэтому он стал с удвоенной силой преследовать Ирину, так похожую на звезду старых английских фильмов. Он знал ее адрес и знал, что она ездит на съемки фильма либо с мужем-режиссером, либо на служебной машине. Ирина выходила из дома, нарядная и накрашенная, распространяя вокруг себя стойкий аромат парфюма, и он уже ждал ее. Она не замечала. Его чувство постепенно превратилось в одержимость. В ее лице он любил исключительно молодую Ванессу Редгрейв, едва ли саму девушку. Ирине становилось страшно. Раньше она никогда не думала о том, что станет объектом преследования со стороны юноши, который был только студентом, изучающим в университете филологию. По ее меркам он был вообще никем. Она всю жизнь будет держаться сильных, интересных, влиятельных и, что особенно важно, обеспеченных мужчин. Что мог ей дать этот голодранец? Ирина рассказала мужу о своих опасениях, о том, что стоит ей покинуть квартиру, как ее ждет этот несчастный студент. Она пригрозила юноше, что, если он и дальше продолжит ходить за ней, она будет вынуждена обратиться в милицию, и дело едва ли кончится чем-либо хорошим. Режиссер пообещал, что примет меры и отвадит неудачливого ухажера.
Глеб возвращался с занятий поздним вечером, он едва высидел последнюю пару, - он все время думал об Ирине. Как обычно, юноша поехал в центр, к дому девушки, которую нельзя было даже назвать его возлюбленной. Он уже подходил к ее подъезду в надежде застать актрису возвращающейся со съемок, однако какие-то черти застали его врасплох, взяли в кольцо, оцепление, и опешивший молодой человек утратил всякую способность к сопротивлению. Его избивали, четко, уверенно и хладнокровно. Четверо на одного – шутка ли? Однако это была горькая правда, и в окнах квартиры Ирины горел свет. Она стояла у окна и наблюдала, как бьют этого нелепого студента, с которым она однажды легла в постель. Она кусала губы и ничего не говорила, не реагировала и не просила мужа дать сигнал, чтобы он прервал это преступление. Девушка закрыла глаза в надежде навсегда расстаться с образом Глеба. Она чувствовала, что «братки» ждут приказа режиссера, твердого слова, которое положит конец всему, что у нее до сих пор было. В этой же спальне, в которой Ирина сейчас стояла у окна, она видела молодого человека полностью голым, - прелестный молодой мальчик. Она заставила себя думать только о будущей карьере, о славе, творческих вечерах и новых многообещающих ролях. Она повернулась к мужу и одним умоляющим взглядом, без слов попросила его. Он взял в руки трубку телефона и набрал чей-то номер. Крики с улицы вскоре прекратились.

Глеб лежал в небольшой луже собственной крови и смотрел только на ее окна. Девушка больше не смотрела на него. Он еле полз домой, с какой-то параллельной, лихорадочно тяжелой, давящей мыслью думая о том, что, по прибытии домой, мать даже не заметит, что сын искалечен. Она будет погружена в мысли об отце Глеба. Она будет стараться вернуть мертвого с того света. Юноша еле шел, и горели уличные фонари, и проходили какие-то люди, не стремящиеся помочь ему. В этот страшный вечер он навсегда похоронил свою первую настоящую любовь к Ванессе Редгрейв.

Ирина долго лежала без сна, как человек, совершивший страшный грех, и всецело раскаивающийся в этом. Она любила студента, мешающего ей строить актерскую карьеру. Она попросила всемогущего супруга принять меры по устранению опасного насекомого, и эти меры были немедленно приняты. Девушка горько заплакала. Она не могла поступиться своим амбициями и связать свою жизнь с человеком, который ничего собой не представляет, однако она любила его. Ирина вдруг вспомнила свою семью – бесхарактерный отец и властная, шумная, нередко жестокая мать. Она должна узнать, в какую больницу определили Глеба, если вообще определили, и выручить его из беды. Девушка решительно поднялась с постели. Она просто обязана наконец сделать правильный выбор.

Актриса давно не была в столь бедных квартирах – на стене висел ковер, в кухне грязь и смрад от немытой посуды, в одной комнате лежала еще не старая женщина в расстегнутом халате, однако, приглядевшись к ее лицу внимательней, Ирина пришла к выводу, что женщина – сорокалетняя старуха, не имеющая более ничего, за что можно было бы уцепиться в этой жизни. Ирина догадалась, что это мать Глеба, и прошла в другую комнату. Она явилась сюда, чтобы помочь умирающему возлюбленному. Он не прощал ее, но и ни в чем не обвинял, у него еще был шанс выжить, она же была наполовину мертвая. Ирина поцеловала его в губы. Раньше она никогда не думала, что сможет жить на «две семьи». Она целовала его руки, зная, что они искалечены. Взяла с его письменного стола сценарий, который он у нее когда-то украл, и который теперь был ему без надобности. И вновь уходила, спешила на съемки, где девушка была всецело во власти режиссера. Сегодня Глеб не проронил с ней ни слова.

5

Потянулись долгие, мучительно однообразные дни лечения и восстановления. Глеба выхаживала мать, которая наивно полагала, что сын, вероятно, связался с какими-то бандитскими группировками, и это счастье, что он еще остался жив. Юноша продолжал думать об Ирине и о названии сценария фильма, в котором она сейчас была задействована. Он не мог прийти к умозаключению, что же за слово было зачеркнуто, и знал только, что это слова из четырех букв. Глеб не мог понять, осознать в полной мере предательство девушки, с которой он переспал однажды, и которая хладнокровно велела мужу-режиссеру убрать его с дороги. Он по-прежнему любил ее.
Ирина больше не появлялась, и тогда юноша задался вопросом, не приснилось ли ему все, с ним случившееся. Он страстно хотел жить. Хотел учиться и любить. В конце концов, ему было только двадцать лет, и он чувствовал себя опустившимся. Ирина стала первой женщиной, которую он полюбил, и это уже говорило о многом. Когда Глеб стал поправляться, и, когда он полностью восстановился после жестокого и несправедливого ночного нападения, юноша стал ждать ее звонка, ее объяснения, что же, собственно, произошло. Любовь застила ему взор, и он стал все равно что слепец, работающий в ресторане, где зрячих посетителей обслуживают и развлекают незрячие официанты.

Мать, поставив сына на ноги, вновь впала в жуткую депрессию. Глеб продолжал жить, но жизнь без Ирины приобрела тусклый, серый или, больше того, совершенно бесцветный оттенок. Его не смущало, что они виделись всего несколько раз. Не волновало, что у него нет денег и профессии. Не дождавшись звонка от молодой актрисы, он совершил наиболее глупый поступок, который только можно было представить, - по вечерам вновь стал ходить к ее дому. И, когда в новостях показали небольшой репортаж о том, что молодая жена знаменитого российского режиссера найдена в подъезде своего дома мертвой, с изрезанной, изуродованной кожей, Глеб ничего об этом не знал. Он помнил, как у него онемели и стали отказывать ноги, когда в дверь его квартиры неожиданно позвонили, и как на руки надели наручники, и как мать вновь превратилась в Катерину Ивановну: упала перед нарядом милиции на колени, жалкая, в рваном халате и тапочках, с немытыми волосами, на самом деле, почти убогая, и страшным голосом кричала, чтобы сына оставили дома, потому что она одна и после смерти мужа парень – ее единственная надежда и отрада. Всегда такая гордая и решительная, женщина вдруг превратилась в посмешище. Глеб по-прежнему ничего не понимал. Матери не разрешили его сопровождать.

Юноша разговаривал со следователем, и этому же следователю всего только несколько часов назад убитый горем режиссер рассказывал о том, как видел рядом с их подъездом молодого любовника жены. Показания дали все, кто не был равнодушен к жестокому убийству актрисы. Глеб не реагировал, потому что знал, что невиновен, и знал, что на этом злосчастном дне его жизнь подошла к концу, что теперь здесь можно поставить жирную точку. Его сорокалетняя мать разом постареет еще на двадцать лет. Кто придет в зал, когда его будут судить? Он не был даже уверен, что она найдет в себе силы явиться и поддержать сына.
Государство назначило ему адвоката, но Глеб осознавал, насколько это бессмысленно. Все было куплено. Он лежал на нарах в следственном изоляторе и умирал, не думая ни о ком и ни о чем. Даже о несчастной матери, которая орала «оставьте его, оставьте нас, Господи, мальчик ни в чем не виноват!». Он вдруг понял, как назывался фильм, который так никогда и не будет завершен, за неимением лучшей актрисы. Он назывался «Кожа». Для актрисы очень важно следить за красотой и молодостью своей кожи, но это не имеет особого значения для филолога. Какой-то левый преступник «убил» ее кожу и убил девушку, и во всем обвинили студента, открыто влюбленного в нее.

Общаясь с адвокатом, также купленным, Глеб размышлял о долгих годах жизни, что он проведет на зоне. О матери, которая умрет раньше, чем он успеет вернуться домой. Об Ирине, которая, надо полагать, скоро будет лежать в сырой земле.
Он стоял за решеткой, в небольшой клетушке, когда юноше объявляли приговор. Все доказательства были против него. Мать тоже сидела в зале и глухо выла, пока ее грубо не попросили удалиться и затем вывели стражи порядка. Последняя мысль, промелькнувшая в слабом, утомленном сознании Глеба, прежде чем ему обозначили количество лет, на которые он осужден, была о том, что убитая девушка вовсе не была похожа на молодую Ванессу Редгрейв. Он сам придумал этот образ и теперь расплачивался за свой идеализм. Она никогда не была похожа на Ванессу Редгрейв.

Москва, весна-осень 2001 года