Субботин 3

6. Меры, принятые императором Николаем I-м к уничтожению беглопоповства, и их влияние на старообрядчество
Быстрое распространение беглопоповства, особенно после издания указа 26 Марта 1822 года, равно как вообще широкое развитие раскола вследствие злоупотреблений раскольников предоставленною им религиозною свободою, обратили на себя особенное внимание императора Николая Павловича и внушили ему заботу о принятии необходимых мер к искоренению таких, по его искреннему убеждению, оскорбительных для православной церкви и нетерпимых в благоустроенном государстве явлений. В течении первых десяти с небольшим лет его царствования были изданы им одно за другим многочисленные распоряжения и узаконения, направленные к постепенному сокращению полученных раскольниками в прежние времена разного рода вольностей и льгот, – узаконения, в общей своей совокупности выражавшие именно твердое и неуклонное намерение императора положить конец если не самому существованию, то по крайней мере процветанию и дальнейшему распространению раскола, в частности же – прекратить „прискорбное для православной церкви“ беглопоповство.

Первым стеснительным для раскольнических беглых попов распоряжением императора Николая было воспрещение им разъезжать из одного места в другое. По возбужденному пермским гражданским губернатором вопросу, „могут ли старообрядческие священники отлучаться от своих мест для исправления треб в другие губернии“, Комитет министров 10 Мая 1827 года мнением положил: „переходы раскольническим священникам для исправления треб из уезда в уезд, а тем более из губернии в губернию, решительно воспретить, в случае же переездов их, если не будут иметь надлежащих видов, поступать с ними, как с бродягами“. 24 числа того же месяца, утверждая это мнение, император Николай собственноручно сделал следующую, многозначительную в отношении к дальнейшим делам подобного рода, надпись: весьма справедливо52. В том же 1827 году, 8-го Ноября, состоялось Высочайшее определение о попах Рогожского Кладбища, чтобы находившихся там до этого времени „оставить в покое“, но отселе „новых отнюдь не принимать53. Это распоряжение было тем важнее и тем чувствительнее для раскольников, что касалось одного из главных центров поповщины и внушало опасение новых в том же смысле распоряжений, которые действительно и не замедлили последовать относительно раскольнических попов некоторых других мест, – именно Петербурга и Пермской губернии54. Затем распоряжение это повелело было применить и ко всем старообрядческим обществам в России: 31 Января 1832 г. именно состоялось Высочайшее утверждение сделанного секретным комитетом постановления – „распространить на все губернии последовавшее Высочайшее повеление для С.-Петербурга, Москвы и Пермской губернии, чтобы вновь не позволять появляться беглым попам у раскольников, но прежних оставить в покое, как живущих на местах“55. В 1836 году, Января 17-го, распоряжение это еще раз, и с особенной силой, подтверждено было относительно Иргизских монастырей, занимавшихся по преимуществу добыванием и доставлением в разные места беглых попов: повелено было „обязать старшин, или, как раскольники их называют, настоятелей Иргизских монастырей подписками впредь не принимать в сии монастыри на исправу беглых попов, так как сие противно и церковным и гражданским законам, с тем, что ежели кто осмелится сделать такую исправу, то допустившие сие старшины, а равно совершившие и принявшие оную попы будут преданы суду, как распространители ересей“. Вообще принятие беглых попов раскольниками под исправу было объявлено делом „сколь постыдным для них, столь же прискорбным для православной церкви“56.

В своей постепенности и в своей общей совокупности, все эти направленные против беглопоповства распоряжения и узаконения, при более или менее точном и строгом их приложении, должны были привести к той именно цели, какую правительство и имело в виду, – к так называемому у раскольников „конечному оскудению бегствующего священства“, или, говоря проще, к совершенному прекращению „прискорбного для православной церкви“ беглопоповства. И никто не понимал это лучше самих раскольников. Правда, они умели, а теперь и еще больше научились, безнаказанно уклоняться от исполнения разных правительственных распоряжений: имея возможность и будучи готовы во всякое время какою бы то ни было ценою купить благосклонную снисходительность ближайших исполнителей этих распоряжений, они успевали парализовать всякую меру правительства, направленную против раскола, как бы разумно ни была она придумана. И строгие постановления относительно бегствующего священства они умели обходить до известной степени: не смотря на все строгости, беглые попы, только уже соблюдаемые в тайне, являлись у них и теперь. Но все же нельзя было не видеть, что постановления эти, угрожавшие в близком будущем, с постепенным вымиранием наличных дозволенных попов, окончательным прекращением этого „дозволенного“ священства, нанесли роковой удар беглопоповству вообще. Тайные, с величайшими предосторожностями с места на место переезжавшие попы не могли вполне заменить дозволенных. Кроме того, что их приобретение, препровождение с места на место и охранение во время отправления ими своих обязанностей сопряжены были с большими расходами и угрожали постоянной опасностью, личные качества этих, так называемых „проезжих“ попов внушали сомнение и отвращение даже невзыскательным на этот счет раскольникам: все они предавались безобразному пьянству и распутству; а так как относительно их уже нельзя было раскольникам собирать такие точные справки, какие делались о прежних „дозволенных“ попах, то между ними нередко оказывались запрещенные, лишенные сана, даже самозванцы, никогда не бывавшие священниками; явились, наконец, промышленники, торговавшие поповством и попами. Все это очень скоро дало почувствовать старообрядцам действительную силу и важность постепенно издававшихся правительственных распоряжений против беглопоповства: в виду той настойчивости, с какою следовали одно за другим эти распоряжения, они ясно поняли, что их „бегствующему священству“ действительно угрожает опасность „конечного оскудения“. Необходимо было придумать для отвращения этой опасности какие-либо более верные средства, нежели приобретение и содержание тайных попов под негласным покровительством продажных чиновников.

7. Неудачные попытки раскольников восстановить дозволенный указом 1822 г. способ приобретения беглых попов
Более верного и удобного средства отвратить угрожающее „оскудение священства“ старообрядцы не находили, как просить Верховную власть о возвращении к прежним порядкам, о восстановлении в полной силе и действии изданных в 1822 году правил относительно священников, уходящих от православной церкви в раскол. И действительно просьбы такого рода были во множестве подаваемы от разных раскольнических обществ высшим правительственным липам и даже на Высочайшее имя. Почин в этом деле принадлежал московским поповцам, прихожанам Рогожского Кладбища, которых, как выше сказано, прежде других старообрядцев коснулись новые, стеснительные для их духовенства мероприятия. Как только последовало воспрещение принимать новых попов на Рогожское Кладбище, в том же 1827 году, главные по своему богатству и влиянию члены московского старообрядческого общества, от имени всех прихожан Рогожского Кладбища „возымели смелость, – как сами они впоследствии писали, – повергнуть к стопам великого государя императора все подданническое прошение“, в котором, изложив подробно, каким „бедственным положением в деле спасения“ угрожает им лишение возможности получать „законным порядком“ священников от Великороссийской церкви, какие отсюда могут проистекать „затруднения и недоумения“ для самого правительства по делам о старообрядцах, „умоляли благость Его Императорского Величества о дозволении им по-прежнему, на основании дарованных в 26 день Марта 1822 года правил, принимать приходящих к ним священников и диаконов“. Более трех лет напрасно ожидали они ответа на эту просьбу. Между тем воспретительный указ о недопущении новых беглых попов на Рогожское Кладбище, приведенный в действие, успел уже отозваться весьма невыгодными последствиями для московских старообрядцев, так что в 1831 году они решились сделать косвенное напоминание о поданной ими просьбе. Но теперь, после первого и недавнего неудачного опыта, они уже не „осмелились“ обращаться непосредственно к Государю и просить именно о восстановлении правил 1822 года, а подали просьбу на имя тогдашнего министра внутренних дел Новосильцева, и притом о дозволении только временного, частного отступления от изданного в 1827 году указа: они именно просили „о принятии вновь на убылое место одного уволенного от своего начальства заштатного священника, изъявившего согласие иметь жительство при московском старообрядческом Рогожском Кладбище и отправлять богослужение и христианские таинства по древлепечатным книгам“. Прошение это было представлено министром на Высочайшее воззрение. Император Николай, обратив внимание на употребленные в нем, очевидно с намерением, неопределенные выражения о тех обязанностях, какие должен исполнять просимый священник на Рогожском Кладбище, велел истребовать у подателей просьбы объяснение, не желают ли они принять этого священника, „как правильно уволенного духовным начальством, на правилах единоверческих церквей“. Взять у просителей это объяснение предписано было тогдашнему московскому генерал-губернатору князю Голицыну, который для этого и пригласил их к себе в Июне месяце того же 1831 года. Никак не ожидавшие предложения принять Единоверие, – предложение, которое, по их понятиям, было равносильно совершенному отказу на их просьбу, – московские старообрядцы ответили, что „на правилах единоверческих церквей принять просимого ими священника не желают, и впредь принимать на таковых правилах священников по совести своей изъявить согласие не могут“57. Таким образом, и вторая просьба московских старообрядцев о восстановлении прежнего порядка в принятии беглых попов потерпела неудачу. Однако же оставить окончательно всякие попытки в этом роде они все еще не хотели, так как затруднения в приобретении священников, успевшие обнаружиться и по другим местам, настоятельно требовали какого-либо выхода из них.

Для совещания и рассуждения о средствах к отвращению этих затруднении, в начале 1832 года, памятного распространением на все старообрядческие общества воспретительного указа о беглых попах, съехались в Москву значительнейшие представители старообрядчества из разных мест, – из Стародубья, с Ветки, с Иргиза, Керженца, из поволжских и других городов. Все это были люди, имевшие значение и влияние в своих обществах; но между ними особенно выдавался по уму, начитанности и предприимчивому характеру молодых еще лет старообрядцев Афеоний Кочуев, приехавший с Иргиза с настоятелем Верхнепреображенского монастыря – Силуаном. Совещания происходили на Рогожском Кладбище, в так называемой конторе. Кроме приехавших иногородних депутатов на них присутствовали из прихожан Кладбища только самые значительные по своему богатству и общественному положению, также по своему влиянию на старообрядцев. Здесь, по настоянию более осторожных членов собрания, было, между прочим, решено сделать еще раз попытку просить правительство о восстановлении правил 1822 года, – присудили именно, чтобы московские старообрядцы, не утруждая более непосредственными просьбами ни государя, ни министра, подали прошение о ходатайстве за них пред Верховною властью своему ближайшему начальнику – московскому генерал-губернатору, и чтобы в то же время к участию в этом деле привлечь и петербургских старообрядцев, которые с своей стороны должны были ходатайствовать пред высшим правительством за все вообще старообрядчество.

Прошение от московского старообрядческого общества на имя князя Голицына, составленное Кочуевым, было подано князю в Мае 1832 года, – и, как следовало ожидать, было оставлено правительством без всякого внимания. Между тем отправилась из Москвы в Петербург депутация, состоявшая из нескольких влиятельных старообрядцев, в числе которых находился и Кочуев, для приглашения петербуржцев к участию в общих заботах о приискании мер для отклонения угрожающих старообрядчеству бедствий. Во главе петербургских старообрядцев поповского согласия в это время стоял купец Сергей Громов, известный своим богатством и имевший близкие связи со многими высшими сановниками: на это богатство и, особенно на эти его связи всего больше и рассчитывали старообрядцы. Московское прошение о восстановлении правил 1822 года Громов готов был охотно поддержать подачей такого же содержания просьбы на Высочайшее имя от лица всех российских старообрядцев; но, как человек опытный в делах подобного рода, он признал нужным предварительно справиться чрез сведущих людей, можно ли сколько-нибудь рассчитывать в настоящем случае, что просьба будет принята Государем благосклонно. Он решил именно объясниться и посоветоваться о своем деле с одним из самых близких к особе императора лиц – тогдашним шефом жандармов, графом Бенкендорфом, вниманием и благосклонностью которого имел счастье пользоваться. Вполне знакомый с характером и образом действий императора Николая, непоколебимо твердого в своих законодательных распоряжениях, граф Бенкендорф решительно отсоветовал Громову беспокоить Государя просьбою об отмене изданных им мероприятий против беглого раскольнического священства, так как просьба эта не может иметь ни малейшего успеха58. Громов и последовал его совету.

Таким образом все попытки раскольников восстановить действие указа 1822 года о дозволенных попах, сделанные в течение первых пяти лет после его отмены, остались без успеха и достаточно показали им, что та же участь должна ожидать и дальнейшие в этом роде попытки. Однако же ходатайства о дозволении принимать священников от Великороссийской церкви были предпринимаемы старообрядцами различных обществ и в последующее время. В видах удобнейшего достижения своей цели некоторые из этих просителей предлагали оградить способ приятия священников разными законными формальностями, вообще подчинить его строгому надзору правительства. В 1838 году прошение с проектом подобного рода было подано екатеринбургскими старообрядцами: они предлагали именно, что будут избирать священников только достойных, о избранных ими будут сообщать немедленно гражданскому начальству и тех, которые окажутся неблагонадежными, будут чрез тоже начальство возвращать в ведение местных архиереев для святительского суда над ними. Проект сей, имевший вид благонамеренности, вызвал со стороны духовного правительства весьма сильные и справедливые возражения, изложенные в особой записке, содержавшей разбор проекта. Неопровержимыми доводами было доказано, что раскольники в своем проекте требуют себе права „беспримерного с благоустройством управления несовместного, что „если предлагаемые ими правила о священниках сравнить с известными правилами 1822 года, то окажется, что они требуют не только того же, но и гораздо большего: ибо прежде поступающих от церкви в раскол брали они украдкою и правительство как бы не примечало сего; а теперь они хотят тех же священников брать открыто и формально, и сему беззаконию священников дать вид законности“... „Прискорбно видеть, – говорилось в заключение записки, как дерзновенно рассчитывают раскольни на непроницательность начальства... Они вставили в свои правила неискреннюю статью, что светский начальник может дать духовному начальству сведение о раскольнических метриках и о священниках к ним поступающих и от них выбывающих, и думают, что обманут сим призраком сближения, тогда как они не уступают духовному начальству ни суда, ни надзора над их священниками, ни даже права призвать и спросить их священника, о чем может быть нужно по делам“59. Таким образом поданный екатеринбургскими старообрядцами проект правил о принятии священников от православной церкви, отличавшийся невидимому благонамеренным стремлением сблизить старообрядцев с церковью, был разоблачен, как имевший в сущности одну сокровенную цель – предотвратить угрожающее старообрядчеству конечное «оскудение бегствующего священства», и представившим его лицам было решительно отказано в их просьбе, с воспрещением и впредь начинать какие-либо ходатайства по раскольническим делам.

8. Замыслы раскольников об учреждении собственной архиерейской кафедры, как единственном средстве избежать конечного «оскудения священства»
В то время, когда оренбургские старообрядцы потерпели неудачу с своим проектом, бывшим в сущности новой попыткой достигнуть восстановления правил 1822 года, явились предприимчивые люди, замыслившие иным, по их мнению, более верным и прочным способом обеспечить старообрядчеству беспрепятственное получение священства, – возникла опять давно оставленная мысль об учреждении старообрядческой архиерейской кафедры, и было уже приступлено к ее осуществлению.

Когда именно возникла эта мысль и кто первый ее высказал, с точностью определить нельзя; но то не подлежит сомнению, что она вызвана была опасением неизбежно предстоящего старообрядцам «оскудения» бегствующих священников и утвердившеюся после первых неудачных опытов уверенностью, что предотвратить эту опасность восстановлением прежнего порядка, узаконенного правилами 1822 года, нет никакой надежды. Сами старообрядцы не отвергают того, что эти именно побуждения вызвали их на сей раз к заботам об учреждении старообрядческой архиерейской кафедры60. Итак, у новых искателей архиерейства уже не было тех, если можно так выразиться, чистых побуждений, какими руководились их предшественники сто лет тому назад. Теперь к исканию архиерейства побуждало не сознание недостаточности церковно-иерархического устройства старообрядческих обществ, лишенных епископства, не сознание существенной необходимости архиерейского чина в истинной церкви Христовой, которая не может существовать при одних только священниках, к тому же еще бегствующих от своего епископа: теперь искать архиерейства побуждала только крайняя трудность приобретать этих беглых попов, которыми вполне довольствовались старообрядцы, как нельзя более справедливо называемые посему поповцами; теперь епископ нужен был не как существенно необходимый член церкви Христовой, без которого она не может и существовать, а единственно как лицо, могущее снабжать старообрядцев попами. Не будь теперь тех строгих распоряжений против беглых попов, которые одно за другим издавал император Николай, не угрожай поповцам «оскудение бегствующего священства», или удайся им, хотя одна из их попыток восстановить действие правил 1822 года: они бы не стали и помышлять об учреждении старообрядческих архиерейских кафедр, как не имели о том помышления в течение целых пятидесяти лет при Екатерине II-й и Александре I-м. Поэтому напрасны позднейшие умилительные разглагольствуя учредителей и защитников старообрядческой иерархии о стапятидесятилетнем вдовстве их церкви (которым старообрядцы в течение полувека отнюдь не тяготились), о неизреченных действиях Божия промышления, прекративших сие вдовство дарованием старообрядческой церкви жениха-епископа, и проч. и проч. Несомненная историческая действительность показывает, что вовсе не здесь, но в этом якобы сознаваемом и оплакиваемом старообрядцами вдовстве их церкви истинная причина, вызвавшая существование нынешних раскольнических архиереев, а в созданной от вне необходимости во что бы ни стало изменить свое прежнее положение с одними бегствующими иереями, приобретение которых сделалось крайне затруднительным и в близком будущем угрожало еще большими затруднениями.

Нельзя допустить, чтобы мысль об учреждении ныне существующей у старообрядцев иерархии своим происхождением была обязана исключительно одному какому-либо лицу. Она была прямым последствием того положения, в какое поставлено было старообрядчество стеснительными для него распоряжениями правительства и естественным образом должна была возникнуть у многих внимательных к этому положению старообрядцев. Тревожные известия о «настатии гонительных времен», о близком и неизбежном «скудении священства» очень скоро распространились во всем старообрядческом мире, по всем старообрядческим общинам, и, само собою разумеется, повсюду вызвали много разного рода толков, предположений, замыслов о том, как избыть гонения: естественно приходили на память прежние гонительные времена, когда предки уходили от гонения во иные страны, за границу России, где в безопасности можно пользоваться священством; вспоминались и старые толки о том, что будто бы в тех, иных странах имеются даже «древлеправославные» епископы. Удаление в эти страны, отыскание этого древлеправославного священства для людей, горячо преданных расколу и не слишком связанных житейскими заботами, представлялось и теперь наилучшим средством избегнуть ожидаемых зол, отвратить бедственное оскудение священства. И вот действительно в конце двадцатых и начале тридцатых годов являются у старообрядцев предприимчивые люди, идущие отыскивать за границей якобы имеющихся там епископов древнего, дониконовского благочестия61. Таким образом, прежде, нежели образовался в более или менее определенных чертах замысел об учреждении за границей старообрядческой архиерейской кафедры, толки о заграничных «древлеправославных епископах» и стремление найти их, как первоначальная основа этого замысла, явились под влиянием указанных обстоятельств у многих старообрядцев. Нет сомнения, что в тех местах, которые служили средоточиями старообрядчества, толковали об этом с большей обстоятельностью, даже строили планы относительно приобретения собственных архиереев. Одним из таких средоточий и притом наиболее заинтересованным в судьбе бегствующего священства, а в начале тридцатых годов и наиболее угрожаемым правительственными карами, был Иргиз. Здесь то, в Верхнепреображенском монастыре, у настоятеля Силуана, в кругу его приближенных, между которыми видное место занимал Кочуев, действительно, обсуждали тщательно вопрос о приобретении архиерейства, и Кочуев предлагал даже некоторые планы относительно устройства старообрядческой архиерейской кафедры. Об них секретным образом сообщили в Москву наиболее влиятельным членам здешнего старообрядческого общества, между которыми занимал тогда особенно видное место купец Федор Рахманов, весьма богатый, но довольно ограниченный и крайне тщеславный человек: ему, равно как его родичам и приятелям, иргизские планы пришлись по душе. На рогожских собраниях 1832 года, которые, как сказано выше, были составлены вообще для обсуждения способов к отстранению угрожающего старообрядчеству «оскудения священства», была предложена на общее рассмотрение и мысль о приобретении епископа. Сам Кочуев, присутствовавший здесь в числе иргизских депутатов, изложил свои соображения о том, как мысль эта может быть приведена в исполнение. Рахманов и его сторонники старались поддержать Кочуева; но люди более рассудительные и осторожные находили учреждение архиерейской кафедры предприятием слишком смелым, неудобоисполнимым, и для самих старообрядцев не вполне удобным. Главным противником мысли о старообрядческих епископах явился тогда купец Николай Царский: он считал более верным и удобным делом снова ходатайствовать пред правительством о восстановлении правил 1822 года, и его мнение поддержали некоторые другие из значительных прихожан Рогожского Кладбища. В заключение всех совещаний решено было воспользоваться планами той и другой стороны, – хлопотать о восстановлении прежнего порядка в приобретении священников, а в то же время, на всякий случай, приискивать и способы к устроению архиерейской кафедры; но к участию в том и другом деле признали нужным пригласить непременно петербургское общество, особенно главу этого общества – Сергея Громова, с каковою целию и снарядили в Петербург депутацию. Депутация, в которой участвовали самые горячие ревнители мысли о раскольнических епископах – Рахманов и Кочуев, подробно изложила Громову обсуждавшиеся на рогожских собраниях планы. Мы уже видели, что Громов не отказался принять участие в хлопотах о восстановлении правил 1822 года, но после объяснений с графом Бенкендорфом признал их бесполезными и нашел необходимым вовсе оставить. Что касается другого предприятия – учреждения раскольнической архиерейской кафедры, оно также не было отвергнуто Громовым, и, как надобно полагать, в объяснениях с Бенкендорфом, он осторожно завел речь и об этом предприятии. Бенкендорф не возражал против него, – он даже высказался в смысле совершенно благоприятном для учреждения особой раскольнической иерархии, находя, что старообрядцы избавились бы тогда от необходимости брать тайком священников от православной церкви, чего правительство никогда не потерпит, между тем как гораздо снисходительнее, может быть, отнесется к попам, поставляемым собственными раскольническими епископами62. Это замечание лица, столь близкого к особе императора, имело для Громова весьма большую важность: мысль о приобретении епископа, об учреждении самостоятельной раскольнической иерархии, теперь заняла его сильно, и он серьезно начал помышлять о приведении этой мысли в исполнение.

Но чем важнее было дело, тем большей, по мнению Громова, требовало оно осторожности, тем осмотрительнее и искуснее нужно было вести его. А между тем личное знакомство с Рахмановым, главою московских ревнителей старообрядческого архиерейства, убедило Громова, что этот ограниченный и болтливый человек, при своем мелком самолюбии, скорее способен испортить дело, нежели помочь ему: Громов признал нужным, поэтому благовидным образом устранить Рахманова на некоторое время от участия в замыслах о приобретении епископа. Посоветовавшись с некоторыми доверенными лицами и с самим Кочуевым, на благоразумие которого вполне полагался, Громов действительно объявил Рахманову, что учреждение старообрядческой архиерейской кафедры считает слишком смелым, опасным, вообще неудобоисполнимым предприятием, что участия в нем принять не может, да и московским старообрядцам советует его оставить. Сам же с этого времени усердно занялся приисканием людей, на которых с полным к ним доверием можно было бы возложить поручение – отправиться в странствие для приобретения потребного старообрядцам епископа. Что касается вопроса, где и как устроить пребывание будущего владыки старообрядцев, то в этом отношении у Громова и тогдашних доверенных людей его не было еще условлено ничего решительного, не было составлено каких-либо точно определенных планов. Указаний на этот счет ожидали от времени и обстоятельств; теперь главная забота была об одном – обрести епископа и именно из «древлеправославных», так как ходившим между старообрядцами толкам о существования таких епископов, и они вместе с другими верили.

Прошел не один год, пока явился человек, по мнению Громова, вполне способный послужить общему делу, обладавший всеми качествами, потребными для совершения такого подвига, как искание «древлеправославного» епископства и учреждение старообрядческой архиерейской кафедры: это был Петр Васильев Великодворский, впоследствии стяжавший себе великую известность в старообрядческом мире под именем инока Павла Белокриницкого.

9. Жизнь Петра Великодворского до поступления в Лавр