Бруно Карара. Дракон и драгоценная семья

Маленькая, тесная даже для человека, мастерская на окраине города. Воняет маслом, порохом и почему-то карболкой.
За столом сидит старый оружейник, лет шестидесяти, с усами, седыми, как и остатки волос на голове. Дедал.
Давно мы с ним не виделись. С тех самых пор как… ладно, не до печальных мыслей сейчас.

Иди ко мне, моя хорошая.
С сёстрами этой красотки ходили охоту мой дед.
Ходил и мой отец.
Ходил и я.
Ischlerstutzen – это признак благородства.
Ствол – матово-чёрный, без блеска. Воронение не для красоты – для того, чтобы ни один отблеск не выдал в ночи.
Ложе – из тёмного ореха, инкрустированное серебряной нитью.
Затвор – переломный. Открывается одним движением и патрон 9.3;72R вставляется в патронник с мягким, почти бесшумным щелчком.
Прицел – отсутствует. Теперешнему мне в нём нет нужды.
В комплекте – поясная сумка из тёмной кожи. Всего на пять патронов. Я всё-таки охотник, а не убийца.
Три коробки с патронами. По десятке в каждой.
- Mamma mia! Если ты хочешь с ней уединиться – я могу предложить тебе каморку. – проскрипел Дедал. – За отдельную плату.
Дедуган, как и почти все местные, страдал странной болезнь: когда их рот открывался не для выпивки или еды, то из него доносилось что-то, что можно было счесть оскорблением, или что-то имеющее отношение к женщинам и к деньгам.
И эти их словечки… неужели нельзя на всеобщем говорить, без этих вот словечек?
- Che bello! Очень красиво. Очень дорого. Но для воздушного боя? Macch;! Это штуцер для охоты на оленей, которые стоят на месте и ждут, пока ты прицелишься! Dio mio!
Дедела не очень-то волновало – слушаю ли я его или нет.
Наверное, вздумай я сейчас уйти, он так и продолжил бы говорить.
- Тебе нужна Beretta M1918/30! – на стол, служивший прилавком, легла самозарядная винтовка. – Короче, удобнее. Магазин на двадцать пять патронов. Патронов, замечу, которые в любой оружейной лавке достать можно, не то что твой 9.3;72R.
Говоря, дедуган непрерывно жестикулировал.
Я всё никак не мог привыкнуть в этой манере местных вести разговор.
Интересно, если ему сейчас связать руки – сможет ли он хотя бы одно слово из себя выдавить?
- И ложе из ореха? Красиво, bellissimo. Но в сырости дерево разбухает. Ты ж на острова его потащишь. Твой приклад рассохнется через месяц, и ты будешь стрелять, как… как старуха из окна! Тебе нужно железо! Сталь! Или алюминий! Посмотри на Moschetto Mod. 91, - Дедал выложил ещё один из заготовленным им стволов, - да, он выглядит грубо, но он будет стрелять в грязи, в снегу. Везде.
Нет уж, спасибо.
Хватит с меня местного колорита.
Bodeo M1889… мало того, что мелкий, так его пуля только деревянную обшивку пробить и могла, а от двигателя, так и вовсе отскакивала… ладно, это револьвер, ладно… но была ж ещё Schmidt-Rubin M1889… винтовка… метра полтора длинной… я из-за неё чуть не убился… несколько раз… и это если не вспоминать тех ружей, что мне местные стариканы притащили… да там даже колесцовое оружие было… и пулемёт Villar-Perosa M1915… пулемёт… вот, что у них в голове?
- Я ж к тебе как родному. Ну что ты морду свою корчишь? Ты ж и так у нас не красавец.
Вот тут, пожалуй, соглашусь.
Не красавец.
- Говорили, что у тебя и стрельбище есть. Хотелось бы винтовку в деле посмотреть. – прервал я дедугана.
- Обязательно. Этим хайльбергским умельцам никакой веры нет.
Комментировать я не стал.
С местными вообще лучше особо не говорить, иначе они могут подумать, что тебе интересно их мнение, а тогда всё: день насмарку. Поволокут тебя куда-то там нальют, познакомят с дюжиной-другой людей, чьи лица-имена тут же сотрутся из памяти, опять куда-то поташат, опять нальют, потом перезнакомят со всей семьёй-соседями. И сильно будут обижаться, если у тебя дела и тебе уйти надо.
Ничего удивительного, что война для них закончилась, тем, что уже, спустя каких-то два года иначе, как Vittoria Mutilata, Искалеченная победа, и не называется.

Внутренний двор с натянутыми верёвками, на которых висело всё от постельного белья до трусов, и неровными кругами, намалёванными на стене, оказался тем самый стрельбищем.
Но стрелять я смог после того, как Дедал поругался с толпой каких-то женщин, которым стрельба мешала спать (почему она могла им помешать, ведь они не спали, я не понял), также от запаха порохового дыма у них начинались страшные приступы кашля (что не мешало некоторым из них курить), сушащееся бельё так только на выброс после того, как рядом постреляют, а ещё такое страшилище, как я, если детёнка их не подстрелю, так запомню и ночью утащу (я ж – drago, значит, а детишек по ночам таскаю, хотя, как я знаю, драконы если кого и воровали, так девиц, красивых, на которых их голопузики не сильно и походили).

Стрельба показала: штуцер стоил каждого дня, что мне пришлось его ждать, каждой монеты, потраченной мной.

Нацепил новенькую сумку на пояс. Разместил в ней патроны. Пять штук. Проверил, легко ли достаются. Идеально.
Один зарядил в винтовку, которую разместил на нагрудном креплении.
Оставшиеся патроны рассовал по обеим набедренным сумкам.
Попрыгал.
Один ремень подтянул. Другой чуть расслабил.
Ещё раз попрыгал. Подтянул обратно тот который расслабил.
Крылья расправил: ни за что не зацепился, значит, можно не возвращаться на улицу, а взлетать прямо со двора.

- Maledetto! Полеты над городом запрещены.
- Это вам, людям, запрещено. Я – дракон, меня ваши запреты не касаются.
- Stupido di latta ты, а не дракон.
В ответ я и, хлопнув крыльями, рванул в высь.
;
В Карло Монти, конечно, меня засекли.
Подняли дежурное звено.
Два Ansaldo A.1. Balilla. Бипланы, что появились ещё в самом начале войны. Одни из немногих самолётов, которые венделорцы сами разработали. Быстрее многих, но имеющие проблемы как с маневренностью, так и обзором.

Не спешу. Больше, парю, чем машу крыльями. Пусть догоняют.
На дистанции метров триста резко перехожу в вертикальный набор высоты.
Бипланы, преследуя, тоже идут вверх.
Двигатели ревут.
Моё сердце бьётся чаще, вспоминая этот чудесный звук.
Поглядываю на свой высотометр.
Две тысячи.
Две с половиной.
Три!
- Immelmann!
Переворот, почти на месте, не складываю крылья на секунду дольше, чем нужно.
Наслаждаюсь видом двух беспомощных бипланов подо мной.
Как же им повезло, что теперь мы вроде как на одной стороне.
Складываю крылья, и камнем – вниз.
Проношусь мимо.
И тут же раскрываю крылья, ведь замечаю, что винт левого биплана, резко потеряв баланс, начал разрушаться, передавая всю свою колоссальную вибрацию на корпус машины.
Вижу глаза пилота – он уже понял, что происходит, но исправить ничего невозможно.
Выполняю fassrolle, вращение вокруг продольной оси, называемое местными – бочка – нужно убедить, что я не ошибся.
Биплан начал «скакать и биться» в воздухе, а затем фюзеляж переломился прямо за кабиной, после чего крылья оторвались, не оставляя пилоту ни единого шанса.
;
Я столько раз видел это.

Биплан, только что бывший целым, теперь распадается на части, как хрупкая игрушка.
Двигатель, с кабиной пилота, падает быстрее всего – кувыркается, вращается, но в основном падает носом вниз из-за тяжёлого двигателя.
Крылья кружатся, как сухие осенние листья, закрученные ветром.
Хвостовая часть кувыркается, и в этом кувыркании есть что-то почти танцевальное.
Человеку осталось меньше минуты, и секундная стрелка моего хронометра отмеряет последние мгновения его жизни.

- Schei;e!
Срываюсь вниз.
Сквозь ошмётки того, что было машиной.
К пилоту.
Разрываю когтями сапоги – мне нужно чем-то зацепиться за фюзеляж.
Сразу же сложил крылья – такой нагрузке им не выдержать.
Нет времени возиться с ремнями – срезал одним ударом.
Вцепился когтями в пилота. Где-то прорезал кожаную куртку, одетую на него. Не важно, не времени.
Отталкиваюсь от остатков машины.
Вновь расправляю крылья.
Суставы, сухожилья, так и кричат, что я сделал очередную глупость.
Ну и пусть – я знаю, они выдержат.
Они выдержат, ведь это мои суставы, мои сухожилья, а не какое-то там метал, дерево и парусина.

Не машу крыльями.
Мы просто парим вниз.

Крик пилота у моего уха.
Этот поганец поминал механиков базы и меня – гадов, из-за которых он чуть не сдох.
Очень эмоционально поминал, в результате чего узнал я о том, что мы с механиками в некотором роде родственники, а сам пилот по возвращению на базу тоже собирается породниться с механиками, при чём тем же образом, согласно которого мы с механиками уже состояли в родстве.
Он, похоже, совсем не отдавал себе отчёта в том, что я всё ещё могу его отпустить.

Всё же венделорцы слишком эмоциональны.
Слишком.
;
Садимся мы на поляне.
Я выпускаю пилота из когтей у само земли. Он падает на траву и наконец умолкает, начиная щупать траву, видимо, ещё до конца не веря, что жив остался.
Я пролетел ещё немного.
Сел.
Тело гудит, крылья чуть дрожат. Всё же я дракон, а не тягловое животное, чтоб на себе людей таскать. Но это мелочи – главное – нагрев почти в норме. Сейчас похожу с раскрытыми крыльями, чтобы быстрее остыть, и опять можно лететь.

Слышу. С дороги. Рёв двигателя.
Второй биплан садится прямо на дорогу, поднимая столб пыли. Пилот рулит, как водитель грузовика по горной дороге. Шасси дергается, слышится хруст, и машина заваливается на левое крыло.
Двигатель ещё не заглох, а пилот уже идёт ко мне.
Не идёт.
Бежит.

-  Porca puttana! – орёт он. – Ты мне новичка чуть не угробил!
- Сходи к доктору, сержант, у тебя что-то с глазами, если ты не видел: я вообще-то, как раз спас твоего новичка.
- Да пошёл ты! – похоже он утратил говорить не криком.
- И пойду, а ты, сержант, попроси своего новичка, когда он от механиков будет возвращаться, прихватить от них смазку: когда твоё начальство узнает, что один самолёт разбился, а второй нуждается в ремонте, при этом нарушитель сбежал, тебе она понадобится.
- Бруно, ты ещё большая свинья, чем о тебе говорят!
- Сержант, ты всё же сходи к доктору: нельзя с таким зрением лезть в кабину самолета.
- Да пошёл ты!
- Из смазок, сержант, рекомендую – Graphitfett. И не бери Kugellagerfett – она не рассчитана на сильное трение, а оно тебя ждёт.
- Да пошёл ты!

Вот и спасай таким потом.
Сапоги жалко.
Под заказ шиты.
;
Два часа лёту, не лёту даже, парения, неспешного, наслаждаясь морем, купаясь в солнечных лучах, то поднимаясь ввысь на воздушных потоках, то опускаясь вниз, когда кажется, что протяни руку и можно коснуться гребня волны, и на горизонте появляется С’ансего. Забытая жемчужина Адри-Атики.
В отличие от соседних островов, С’ансего практически полностью состоит из песка, покоящегося на известняковом основании, которое вырываясь вверх, на западе образует скалы. В тех скалах спрятано моё убежище, но сейчас я лечу не туда, а в сторону песчаного пляжа и Сан-Ферро.

База вооруженных сил Венделора, строительство которой с началом войны была остановлено, как-то сама собой стала городком Сан-Ферро, что в переводе с местного значит Святая Ржавчина, а сам остров вернулся в руки тех, кому принадлежал все века до того: в руки контрабандистов и пиратов, к которым после заключения мира, присоединились ещё и ветераны всех противоборствовавших сторон.
С недавних пор стали мелькать и авантюристы всех мастей, охотники за головами и простые искатели славы.
На С’ансего были рады всем.
Казалось бы – эта безумная мешанина, помноженная на характер местных, должна была довольно быстро закончиться знатной такой резнёй, но нет.
Причина крылась в ведьме.
В Цирцее.
Мало кому хотелось превращаться в свинью, поэтому конфликты старались разрешать без кровопролития.

На моей памяти ещё никто не был превращён Цирцеей в свинью, но почему-то все продолжали в это верить.
Местные-то ладно – они вообще странный народец.
Так и приезжие почему-то довольно быстро начинали верить в подобные байки.
;
В Гротта делла Мага Цирче, как обычно, яблоку некуда было упасть.
Ничего удивительного, ведь «Грот волшебницы Цирцеи», как уверяют местные, - лучшее заведение на острове.
У венделорцев странное представление о лучшем.
Шумно.
Тесно.
Накурено.
Из хорошего: выпивка и кормёжка для меня там бесплатные, а в обслуге сплошь красивые девушки.
Ну и завсегдатаи, так почти все меня знают, но тут я не до конца определился – относить это к недостаткам или преимуществам заведения.

Вон Роберто, Роберто Манчини, или как местные его кличут – Il Falcone – Сокол, в который раз рассказывает о том, как ему удалось одолеть обер-лейтенанта Гюнтера фон Хальберштадта, хайльбергского аса.
Эта история, как и история о свиньях Цирцеи, всегда пользуется популярностью, и каждый рассказывает её на свой лад.
У меня тоже есть своя версия истории о том, как погиб обер-лейтенант Гюнтер фон Хальберштадт, прозванный сослуживцами Der Graue Schnitter, Серый Жнец.
;
Я летел на высоте трёх тысяч, когда заметил их.
Три точки на фоне облаков.
Balilla.
Обычный патруль, но на моём Fokker Dr.I не оторваться от них.
Мне просто не повезло.
- Gut. – прошептал я, поправляя шлем.

Двигатель ревёт.
Первый Balilla идёт прямо на него – лобовая атака. Классическая ошибка. Немец ждёт. Сто метров. Восемьдесят. Пятьдесят.
Ухожу вверх – резко, почти вертикально. Halbkreis. Полупетля. Он проскакивает подом мной, пули свистят там, где был мой Fokker Dr.I секунду назад.
Переворачиваюсь переворачивается на спину и оказывается прямо у венделорца на хвосте.
Он видит кабину. Не ожидал такого маневра.
Очередь. Короткая. Четыре пули. В двигатель.
Balilla дёргается. Винт чихает, и дым вырывается из-под капота.
Противник наклоняет самолет – уходит из боя.

Второй заходит слева.
Вижу его краем глаза – пытается зайти в хвост.
Жду. Приближается. Двести метров. Сто пятьдесят.
Fassrolle!
Резко ручку вправо.
Самолет начинает вращаться вокруг своей оси – раз, два, три. Земля и небо меняются местами. Венделорец теряет цель из виду.
Выхожу из бочки и оказывается сбоку. Противник проскочил мимо. Идеальный момент.
Очередь – в двигатель.
Капот начинает дымиться.
Второй готов.

Третий не новичок.
Он не лезет в лобовую. Он не пытается зайти в хвост. Он просто держит дистанцию.
Вижу его в зеркальце. Тот держится чуть выше и сзади. Идеальная позиция.
Пробую уйти вверх. Balilla, имея лучшую скороподъёмность, легко повторяет манёвр. Пробую нырнуть. Венделорец следует за мной.
Пробую бочку. Не клюёт. Он видел этот манёвр. Он знает, что бочка уводит цель на мгновение, но затем самолёт останавливается в той же плоскости. Он просто ждёт.
Двадцать секунд. Тридцать. Сорок.
Немец понимает, что проигрываю. Я теряю высоту. Теряю скорость.
Противник даёт очередь. Трассеры проходят слева. Уклоняюсь, но теряют ещё полсотни метров высоты.
Венделорец снова стреляет. Снова уклонение. Потерял ещё полсотни метров.

Мы уже не трёх тысячах, на полутора.
Смотрю в зеркальце. Тот всё ещё там. Ждёт.
Abschwung. Пикирование с разворотом.
Ручку от себя. Самолет сваливается в крутое пике. Земля приближается со страшной скоростью.
Он бросается в погоню.
Ухожу в пике. Двигатель ревёт на пределе. Скорость растёт.
Жду.
Сто метров до земли. Восемьдесят. Шестьдесят.
Ручка – на себя.
Машина дергается, перегрузка прижимает меня к сиденью. Крылья скрипят, их каркас содрогается от нечеловеческой нагрузки.
Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, проходя над самыми верхушками деревьев. Земля рядом.
Вижу противника.
Balilla проскочил мимо.
Я оказываюсь у него на хвосте.
Почти нажимаю на гашетку.
Треск.
Вибрация.
Перевожу взгляд влево. На крыло. Ткань начинает отрываться, обнажая деревянные рёбра. Расчалки лопаются с металлическим звоном.
Я знаю этот звук. Я слышал его в боях, когда вражеские самолёты разваливались в воздухе.
Пытается выровнять самолёт, уменьшить нагрузку. Бесполезно. Крылья уже повреждены. Вибрация нарастает – она переходит на фюзеляж. Чувствую, как хвост начинает ходить ходуном.
Вибрация нарастает.
Расчалки лопаются одна за другой.
Ткань крыльев разрывается в клочья.
Левое крыло дергается – ещё мгновение, и оно оторвётся.
Отрывается.
Самолёт переворачивается.
Фюзеляж начинает разрушаться – дерево трещит, ткань свистит в воздухе.

- Тебе проиграл не я, а эта машина! – успеваю проорать я.
Это единственное, что мне остаётся.
;
- Бруно. – заметив меня, перекрикивая общий шум, орёт Мончини.
Рукой машет.
Машу ему рукой в ответ и иду дальше, к стойке.
Сделаю вид, что не понял, что меня за стол приглашают: опять будет трепаться, либо убеждая меня в том, что abschwung Гюнтера изначально был обречён, не предназначен Fokker Dr.I для таких нагрузок, что ещё терпимо, ведь я с этим почти согласен, либо, что куда хуже и бывает куда чаще, начнёт рассказывать о своих многочисленных родственниках.
У них, у этих родственников, постоянно что-то происходило. Кто-то на ком-то женился, разводился или изменял. Кто-то умирал, кто-то рождался. У кого-то случился прыщ на носу, а у кого-то большой урожай помидоров. При чём всё это и прыщи, и рождения-смерти, как я понял, для Мончини имели одинаковую важность. И, как это не странно, высокую важность. На столько, что этой информацией непременно нужно было поделиться с окружающими. А если уж среди этих самых окружающих находился кто-то из местных (а они к несчастью были тут на каждом шагу), так тот непременно припомнит, что у его тётки было тоже самое, а после она умерла… или родила… или ничего не случилось, но и об этом всё равно необходимо непременно рассказать.
Розалинда – женщина во всех отношения приметная.
И мягко говоря выдающихся форм находившаяся сегодня за стойкой, когда я всё же добрался до неё, в неуловимое мгновение распалась на двух девчушек лет двадцати – Розу и Линду, отчего-то уверенных, что никто не может отличить одну от другой.
- Бруно, а мадам сказала тебе больше не наливать. – радостно сообщила Роза, Линда же продолжила работать.
- Так пусть не беспокоится, я себе сам налью. – успокоил я девушку и, перевесившись через стойку, подхватил две бутылки.
Поставил на стойку перед собой.
Одним движением открыл крышку, отбросил в сторону. С надеждой, что она в кого-то попадёт.
Раскрыл пасть, опрокинул бутылку.
Подождал пока содержимое вольётся в меня.
Положил руку на вторую бутылку, вознамерившись и с ней повторить тоже самое, но Роза тоже ухватилась за бутылку:
- Бруно, это ж Vecchia Romagna… возьми что подешевле, тебе ж всё равно, что пить…
Конечно, мне всё равно, что пить, ведь с тех пор как стал драконом, я утратил способность пьянеть, но тут вопрос в другом.
- Например, три бутылки апероля? – подмигнул я ей.
- Вообще-то я предпочитаю негрони. – сделала обиженное личико Роза.
- Негрони предпочитает Линда. – не поддался я на обман и разжал пальцы, позволяя забрать дорогой коньяк.
Роза поспешила отвернуться, вроде как чтобы поставить бутылку на место, но от моих глаз не укрылось: девчушка сияла.

- Значит, три бутылки апероля?
- За счёт мадам Цирцеи. – кивнул я.
- И чего-нибудь пожевать?
- И чего-нибудь пожевать.

Грот я покидал с Розой на плече и корзиной руке, под успевшие изрядно надоесть шутки о том, что бессовестный дракон тащит к себе в логово очередную красотку.
;
- Бруно, смотрю опять без сапог.
Сапог действительно нет.
Видимо, их остатки слетели во время полета. Они постоянно слетают, чтобы не делай.
Хотя… не важно… то что он них осталось после того, как я, вытаскивая паренька из кабины, их разорвал сапогами и назвать было нельзя…
- Ещё немного и правда подумаю о том, чтобы ходить босым.
- Ты это говорил в прошлый раз.
- Говорил?
- Точно. И в тот раз, что был до того. Ты всегда так говоришь.
- В этот раз и правда подумаю.
- А почему ты не хочешь босиком, как все, ходить? Я вот хожу.
И тут же, желая продемонстрировать свои босые пятки, едва не свалилась с моего плеча.
Если я не изменил наклон корпуса и не поддержал её – точно бы упала.
Повезло ей, что реакция и чувство баланса у меня теперь куда лучше, чем у людей.
- Боюсь, как бы кто такое не удумал сотворить со мной. – быстрым движением пальцем я пощекотал Розе её нагую ножку.
В этот раз избежать падение оказалось сложнее.
Роза даже ухватилась за моё крыло.
- Che fai, birbante! – своё восклицание Роза подкрепила лёгким ударом по голове. – А если б я свалилась?
- Я б вернул тебя в грот и взял с собой Линду. Не хватало чтобы я, благородный дракон, проводил ночь с падшей женщиной.
- Девушкой. – не без гордости уточнила Роза.
- Девушкой? – чтобы показать своё удивление я специально остановился.
- Девушкой! Глупый ты дракон. – в этот раз удар по голове оказался куда ощутимее. – Думаешь, так легко найти себе парня, если весь остров видит, как ночь-через-ночь ты таскаешь меня в своё логово?
- Я отказываюсь пользоваться твоими услугами при свидетелях. – эту фразу я произнёс как можно громче, чтобы прохожие точно услышали.
- Не называй это так. – она вновь ударила меня по голове.
- Как хочу, так и называю. Если что не нравится – можешь начать звать не помощь.

Звать на помощь Роза не стала.
Звать на помощь было бесполезно.
;
Чтобы попасть в La Culla del Drago, Колыбель Дракона, пришлось взять Розу на руки.
Когда-то это была просто известковая пещера, колодец, но море взяло своё и часть породы обвалилась, образовав уютную бухту, или калетту, как её называли венделорцы. Уютную, хорошо защищённую от ветра и непогоды. Что особенно важно – недоступную для людей: с моря войти было практически невозможно слишком узкий проход, слишком много кораллов, а сверху… чтобы спускаться сверху нужно было быть драконом.

У меня тут было скромно.
Большой штабной шатёр, хайльбергский, – простое по форме сооружение, больше похожее на коробку с двускатной крышей. Не смотря на название – для меня об был маловат. Да и не для себя я его ставил – для девушек, что периодически таскал к себе.
Стол. Стулья, на любой вкус, - для всё тех же девушек. Табурет – для меня (умаявшись искать такой стул, чтобы спинка не мешала крыльям, я решил, что табурет будет идеальным решением).
Ящики, накрытые тентом, - для всякого нужного. Туда, пока Роза раскладывала на столе еду, я спрятал запасные патроны, собирался закинуть и поясную сумку, а потом найти место и для винтовки, но остановился.
- Роза, я тебе показывал свою покупку?
- А я всё думала, когда же ты начнёшь хвастаться…
- И правильно думала – о таком нельзя молчать. Это тебе не всякая мелочь вроде мелких сор и сопливых младенцев. Это – Ischlerstutzen. А Ischlerstutzen – это не просто оружье, это легенда, дыхание самой истории. Эта красавица родился не в оружейной мастерской, среди запахов масла и стружки, как рождаются прочие. Она родилась в императорской охотничьей резиденции в Бадише. Местный оружейник, Вольф Лейт, создал первое ружье этого типа для охоты в горах. Но настоящую славу ему принес император Франц I, который был страстным поклонником именно этой модели. Император был ярым сторонником однозарядного ружья – один ствол, один выстрел…
- Бруно, ты хотя бы постеснялся при мне так её обнимать-нахваливать: я же могу начать ревновать.
- И совершенно зря. Ты же знаешь: есть вещи, для которых я не могу использовать штуцер.
- Знаю. Но ты можешь использовать мою сестру. И регулярно ведь используешь.
Манера местных каким-то образом любой разговор переводить в разговор о родственниках не переставала меня удивлять.
- Но, когда я вас обеих сюда приношу, ты почему-то не против.
- Ты ничего не понимаешь. Это – другое.
Другое, так другое.
Ввязывать в спор у меня не было никакого желания: венделорцы от споров и склок разного толка получали чуть ли не физическое удовольствие.

Спрятал штуцер и пошёл к столу.
Там уже всё было готово.
;
Апероль я пил прямо из бутылки. Не чтобы показать свою мужественность или что-то ещё. (Сомнений в моей мужественности ни у кого и возникнуть не могло. Двухметровый дракон. Чешуйка к чешуйке, как в доспехах минувших эпох. Кожистые крылья сложены за спиной. Голова – морда ящера, с рогами и острыми зубами. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками.) А потому что моя пасть была предназначена для того чтобы рвать плоть и глотать её потом кусками. В связи с чем оставалось загадкой как это так вышло, что я могу членораздельно говорить.
Роза к аперолю сегодня прихватила моцареллой в маринаде: маленькие шарики боккончини, залитые оливковым маслом с базиликом, петрушкой и щепоткой острого перца.
Я позволил ей выловить себе несколько шариков, а потом махом вылил в себя содержимое банки. С моей пастью иначе никак.
- Зачем ты это сделал? Я хотела ещё.
- Как там у вас говорится?.. в большой семье клювом не щёлкают…
- Не так, но ты ж всё равно не станешь запоминать.
- Ну стану, вы все свои поговорки постоянно перевираете.
- Вот, вот из-за этого отношения тебя, Бруно, многие считают свиньёй.
- Просто я честен. И с собой, и с окружающими.
- Но это не отменяет того, что ты иногда ты ведёшь себя как свинья.
- Мы на острове, где заправляет Цирцея, поэтому не вижу в этом ничего удивительного. Тем более от свиньи у меня всё же есть кое-что.
- Кроме манер?
Всё же венделорцы, особенно девушки, обладают поистине феноменальной способностью превращать любой разговор в скандал. Две-три фразы, и вот я уже свинья. И что странно, Роза это со всей любовью ко мне.
Странные они.
Странные, но не злые.
Скорее раздражающие.
И иногда забавные.

- Но что это мы всё обо мне да обо мне. Сама-то как? Мелких, когда выпускать собираешь?
- А с чего ты решил, что я их собираюсь выпускать?
- Рыбные палочки в сухарях. Лепёшки с сыром. Две бутылки лимонада. – стал я перечислять сложенное не столе. – И… миндальное печенье… да, ни единого намёка на это не было…
- Так что? Выпускаю?
- Выпускай, пусть поедят. – усмехнулся я и опрокинул в себя горшочек с тушёным осьминогом.

И вот нет уже милой девушки Розы.
Есть две малютки лет по десять.
Росария и Захира.

- Что смотрите? Ешьте, вот сколько вкусного вам Роза достала. – не слишком строго рыкнул я на них.
В рыке, в общем-то, нужды не было: мелкие всегда радовались возможности поесть и побыть.

Сложно всё в этой семейке.
Я сперва и не поверил, что такое и бывает.
Не так-то просто поверить в то, что живут на свете девушки, которые утратив веру в то, что найдут счастье распадаются на двух себя в половину моложе, живут так, а потом эти две половинки, некогда целого становятся столь различны, что уже не могут вновь стать целой.
Сущая глупость, как и многое остальное у этих венделорцев, - для любого стороннего наблюдателя и единственно возможная реальность для самих венделорцев.
;
- Летать. – наевшись, потребовали мелкие.
Когда я был ребёнком, я тоже хотел полетать на драконе.
Драконов у нас не было.
Были самолеты.
Я стал летать на самолётах.
Я стал если не лучшим пилотом Адри-Атики, то уж точно стал тем, чьё имя знал каждый уважающий себя пилот.
Моя автобиография «Der Graue Schnitter» пусть теперь и казалась мне слишком дерзкой и не в полной мере отражавшей мои чувства, всё же пользовалась популярность.
«Кто убил Серого Жнеца?», написанная по воспоминаниям моих сослуживцев (Мончини, который по десять раз за вечер мог рассказать, как погиб Гюнтер фон Хальберштадт, отказался давать интервью и пригрозил, что разобьёт журналисту лицо, если тот хотя бы слово напишет из тех историй), как и «Der Graue Schnitter» тоже не была шедевром, но её тоже почему-то покупали. Я вот купил. Не дочитал.

- Летать!
- А кричать не будете, как в прошлый раз?
Конечно, обе начали уверять, что не будут.
И конечно же кричали.
Я бы тоже кричал, если бы дракон нёс меня по ночному небу.
;
- Ты ж помнишь, что в отличии от тебя я не железная? – осведомилась Роза, когда мелкие наигравшись вновь стали ней. – И не могу этим заниматься всю ночь?
- Ну на час-другой тебя хватит?
- На час. А то все поели-повеселились, а мне потом отрабатывать.
- Ты постоянно так говоришь, но мы же с тобой знаем, что это тебе нравится.
- А ты меня с Линдой не путаешь?
- Вас невозможно спутать.

Роза поспешно отвернулась и пошла в шатёр.
Улыбку на её губах я не видел, но уверен – она была.
;
Ночь.
Лёгкий плеск волн.
Небо над нами.

Роза вдыхает. Смычок касается струн.
Сначала – лёгкая, почти прозрачная линия скрипки – это тишина перед боем.
Я вступаю. Низкие, гулкие гитарные аккорды – как работа мотора.
Она отвечает – визгливые, рвущие ноты – это пулемётная очередь, проходящая мимо.
Мы не смотрим друг на друга.
Трассеры прорезают ночь – её смычок чертит линии, по которым я когда-то летел.
Мы кружим. Это танец. Прекрасный танец.
Мы кружим, с каждой секундой – всё теснее, всё опаснее.
Мотор ревёт всё злее. Мои пальцы, срывающие струны в rasgueado.
Мне не уйти.
Я знаю это.
Удар ладонью по деке.
Abschwung.
Ухожу вниз – туда, где земля уже раскрыла объятия.
Скрипка – воет, плачет, ликует.
Визг на высокой ноте.
Рука всё быстрее бьёт по струнам.
Я уже не контролирую её.

Треск.
Звук лопающихся расчалок.
Нет, это не металл. Не дерево.
Это всего лишь струны.
Всего лишь гитара.

Тишина.

Плеск волн.
;
- Ты давно не ломал гитар.
- Я заплачу.
- Не в этом дело. На материке что-то случилось?
- Из-за меня сегодня едва не погиб человек.
- Но не погиб ведь?..
- Нет, я успел спасти его.
- Вот видишь. Всё хорошо.

Тишина.
Плеск волн.

- Мне сегодня остаться с тобой?

Тишина.
Плеск волн.

- Можешь, не отвечать. Я останусь.

Тишина.
Плеск волн.
;
Когда-то давно я думал, что нет ничего хуже, чем проснуться от воя сирены, которая хватает тебя за шиворот и кидает в кресло пилота.
Как же наивен я был.

Симон стоял на краю скалы и орал моё имя.
Его чудовищный акцент превращал «Бруно» в какого-то «Бгюно», с ударением на втором слоге и каким-то перекатом «р» в «г», из-за чего имя начинало звучать ещё неприятнее.
- Задушить бы гада… - потянувшись, без и капли шутки в голосе произнесла Роза.
- Может сперва узнаем, что ему надо?
- Узнавай, а я пока приведу себя в порядок.
По мне она и так выглядела прекрасно, что я и сообщил.
Роза, как обычно, запустила в меня подушкой, со словами:
- Дракон, что ты можешь понимать в женской красоте?
- Больше иных, ведь могу позволить себе заполучить любую из женщин этого острова, и поэтому выбираю самых красивых.
В меня полетела вторая подушка.
Недолетела. Как, впрочем, и первая.

«Бгюно» - не унимался Симон, будто вознамерившись утвердить меня в том, что задушить его – не такая уж и дурная идея.
;
- Бгюно, у тгетьего пгичала ждёт Массимо Адзагги из Коголевских Сил. Он огёт и матегится. Тебя тгебует.
В принципе поняв, что скорее всего это вчерашний сержант, я всё же решил уточнить:
- С чего ты взял, что ему нужен именно я?
- Он тгебует, чтобы к нему вышел этот наглый свин.
- И ты подумал, что это он обо мне?
Симон развёл руками:
- А о ком же?
Я слегка наклонился в его сторону, чтобы его удобнее было разглядеть мою пасть, зубы в ней:
- Слушай, а я тебя уже сбрасывал в колодец?
- Два газа. – не моргнув глазом, подтвердил Симон. – И оба ловили.
Определённо: на этом малом мои трюки совершенно не работали, а это значит, что когда его ко мне опять пошлют, то он не откажется.
Это меня печалило, ведь мне куда приятнее было общаться с девушками, чем с мужчинами.
С ними, с мужчинами, я наобщался ещё во время службы.

- Передай сержанту моё восхищение. Я действительно удивлен, что он может сидеть после того, что с ним сделало его начальство, а также, что я скоро буду.
- А что с ним сделало?
- Мне недосуг сейчас тебе рассказывать, но ты по дороге к третьему можешь поспрашивать у прохожих, что такое начальство сделало с Массимо Адзарри, что я сильно был удивлён тому, что тот может сидеть.
- Бгюно, ну что тебе тгудно гассказать?
- У людей спроси. Может, я что не так понял. Я ж дракон. Сам видишь.
- А-а-а-а. – понял малец. – Я побежал тогда?
- Беги.
И малец побежал.

Хороший в общем-то мальчишка, ну если отбросить его манеру произносить моё имя и то, что мне куда больше нравилось, когда за мной посылали девушек.
;
Разумеется, ни о каком «скоро буду» в действительности речи не шло.
Подождал пока Роза искупается.

Тёмная кожа.
Черные спиральные локоны, с которым ворон поделился своим цветом.
Амброво-карие глаза.
Свобода и красота этой земли, которые обрели женский образ.

- Ладно тебе, Бруно, в грот я и сама могу дойти, тебя ж ждут у причала.
- Подождут. Тут дело важнее. Все должны видеть: у кого на плече ты сидишь. Чтоб глупых мыслей в голове не было.
- Бруно, я так никогда не найду парня.
- Меня это устроит.
- А меня ты спросил?
- Хочешь сказать тебя устроит парень, который не способен отвоевать свою возлюбленную у дракона?
Вместо ответа она ударила меня по голове.
;
Macchi M.5 в раскраске Королевских ВВС я заприметил сразу. Не потому что военные к нам не часто заглядывают, а потом что они, когда заглядывают, выбирают не такую приметную технику.
Чрезвычайно маневренным, скоростные характеристики также хороши, поэтому он и мог на равных сражаться с сухопутными истребителями.
По мнению многих, - лучший венделорский гидроистребитель эпохи.
Я это мнение разделял.
Как и многие здешние пираты, предпочитавшие именно Macchi M.5, иным машинам.

У гидросамолёта собралась целая толпа.
В толпе особо выделялся сержант. В своем серо-зелёной парадном мундире.
Воротник и погоны, обшитые золотом.
Качественное сукно и изящный покрой, приближающий военную моду к гражданской.
Четыре накладных кармана на кителе и открытый воротник, под которым рубашка, но вместо галстука – шарф. Хочешь, не хочешь, а головой вертеть всё равно в полёте придётся.
Медали тоже наличествовали.
Этот сержант прям как на парад вырядился. Или на сватовство. Если первое, то он ошибся. Парадов у нас тут в ближайшее время не предвидится. Если второе, то вынужден ответить отказом. Я всё-таки дракон. А драконы они всё же по девушкам.
Примерно об этом, сев на крыло его Macchi M.5, я и сообщил.
Сержант матерился десять минут и тридцать семь секунд. Я замерил.
При этом не повторился ни разу. Я и за этим следил.

- Ты если прилетел чисто языком почесать, так сразу б так и сказал. Вот столб – ему можешь всё, что хочешь высказать, а я тогда полетел. – когда сержант замолчал, плеснул я ещё маслица в огонь.
Заполыхало, как в первый раз.
И я узнал много нового о своих пристрастиях. Осуществимость некоторых вызвала у меня большие вопросы, но их я решил пока отложить в сторону.

- Слушай, сержант, ну правда, чего тебе от меня надо? Я ради тебя такую девушку оставил… хотя ты ж военный… что ты в девушках можешь понимать…
Скрежет зубов сержант слышен был даже через взрыв всеобщего смеха.
Но в этот раз он всё же сдержался.
- Я – Массимо Адзарри сержант Королевских Военно-Воздушных Сил Венделора вызываю тебя, Бруно Карара, на дуэль!
Заявление сержанта было встречено радостными криками.
Развлекаться местные любили.
Опять же ставки организуют, чтоб ещё веселее стало.
- Сержант, я-то не против дуэли, но ты б всё же перед дуэлью к доктору сходил: глаза проверил, а то какая честь мне в победы над полуслепым? – спрыгнул я на причал, вроде как уже давая согласие.
- Нормально у меня в глазами!
- Ты всё же сходи к доктору, потом о дуэли поговорим, а то такую дыру и не заметил. Ну явно ж что-то с глазами.
- Какую дыру?
- Да вот эту. – ответил я и одним движением вырвал крупный такой кусок обшивки из носа гидросамолёта.
Повисла тишина.
Сделанное мной медленно доходило до всех.

- Ты – свинья! Слышишь?! Бруно – ты никакой не дракон, ты свинья! – орал мне вслед сержант.
Кто-то смялся.
Кто-то разделял мнение сержанта в моём отношении.
Первых – меньше.
Это было логично: всё-таки на острове жил уже несколько лет, и все успели хорошо меня узнать.

Ну и пусть орут.
Они – там, внизу, а я уже в небе.
Покружу немного, чисто чтобы позлить, и полечу в грот.
;
Людское скопище не собиралось рассасываться даже после того, как стало понятно: ничего интересного тут уже точно не будет и остаётся только грозить небу и броситься в него (в меня, но не буду уточнять) проклятиями. Но в этом и были все венделорцы – сам факт наличиях более двух в одном месте уже был поводом для разговора, а на причале их собралось куда больше чем двое, что обещало попойку и пару-тройку драк, а может быть и свадьбу (чему я лично несколько раз был свидетелем), ведь чуть ли не у каждого местного был или была родственник или родственница, которая или который вся из себя такая хорошая или такой хороший, а пару себе всё никак не найдёт.

Заприметил Симона.
Мальчуган неприкаянно бродил причалам.
Работу всю разобрали, пока он за мной мотался.

Sturzflug.
Пикирование.
Камнем вниз, к мальчугану.

- Бгюно, я пегедал. Всё пегедал. И спгосил, почему сидеть ему тгудно. И вот. – Симон повернулся, демонстрируя красное ухо.
- Прям у сержанта и спросил?
- Ага. – кивнул малец.
Я ж тоже, наверное, за ухо мальца оттаскал, если б он у меня такое, да ещё и при свидетелях, спросил.
- Болит?
Отмахнулся.
Гордый, как и все местные.
Хоть и не местный он.
Нашли пару месяцев назад в трюме корабля.
Или не пару, а больше? Время на С’ансего как-то странно воспринимается: кажется, вот вчера это было, а тебе в ответ, нет, год уже как прошёл или вообще было это под исход войны.
- Есть хочешь?
Развёл руками, показывая, а кто не хочет.
- Тогда с тебя самое большое ведро самых тухлых и самых вонючих потрохов.
Непонимание и недоверие отразились на его лице.
В общении с детьми полно недостатков и избегать его следует всеми доступными средствами, не гнушаясь в том числе бегства, но всё же есть и веселые моменты. Как этот, ведь у них же на лице всё написано.
- Перед едой надо восстановить справедливость. Или скажешь, это честно, что тебе ухо трепали за какой-то вопрос? Кстати ответ-то хоть получил?
- Не-а. – замотал он головой.
- Тогда дуй за ведром.

Аэродинамика к потрохов ни к чёрту, поэтому досталось не только Macchi M.5 и сержанту, но и всем, кто оказался рядом.

Ведро хотел тоже скинуть куда-то туда, вниз, но Симон сказал, что если потеряем ведро, то ему достанется.
Пришлось возвращать его на место, а потом с мальчуганом под мышкой уже полетел в грот: там всегда есть дармовые еда и выпивка.
;
Стоило Розе увидеть Симона, как к мальчугану присоединились две девчонки.
Этим заканчивалась почти каждая их встреча, как и моя с Розалиндой.
- Линда, покорми детвору. За мой счёт.
- Бруно, нет у тебя тут никакого счёта. – властный голос донёсся с балкона второго этажа.
Цирцея собственной персоной.
Тёмные волосы с сильной сединой на висках, но без попытки их красить. Волосы собраны в пучок. Кожа смуглая, с морщинами, которые, кажется, добавляют если не красоты, так величия лицу, которое изрезали.
Простое чёрное платье без рукавов, с вырезом-лодочкой, перехваченное в талии широким кожаным поясом с медной пряжкой. На плечи накинута тёмно-бордовая шаль.
Из украшений – ожерелье из красного коралла и золотые серьги-кольца.
- Линда, детей – покорми, а ты, Бруно, поднимайся ко мне. Нужно поговорить.
;
- Слышала, ты был у Дедала.
- Нужно было забрать штуцер.
- Кому нужно?
- Мне.
- Кому из тех, что внутри тебя? Тому хайльбергскому асу? Бруно ни за что не купил бы Ischlerstutzen, а дракон не нуждается в оружии, он сам – оружие.
Цирцея, эта женщина, которую почти все считали ведьмой, а некоторые поговаривали, что она та самая Кирка, дочь Забытых, она говорила каждый раз об одном и том же.

Дедал – он слишком хорош для нашего мира. Он даёт каждому, что тот попросит. Даёт даже если просящий не готов. Так было и с Икаром. Разумеется, мальчишка нарушил запрет отца. Это природа мальчишек. Так было с Пасифаей. Царица попросила – он сделал. И родилось чудовище, прозванное Минотавр, которого сам же Дедал, по просьбе царя, и запер в лабиринте. Потом была Ариадна. Ариадна получила, что просила. Клубок ниток. Минотавр умер, но и судьбу Ариадны нельзя назвать счастливой. Дедал всегда давал всем вам, людям, то что вы просили и то, чего вы были недостойны. Это всегда оборачивалось трагедией. Всегда.
А ты его – самое последнее, самое совершенное творение.
Дракон.
Только ты, как и прочие, не был готов к тому, что Дедал дал тебе. Ты не был готов к тому, чтобы стать драконом, ведь внутри тебя всё ещё живёт обер-лейтенант Гюнтер фон Хальберштадт, Серый Жнец в тебе всё ещё жив.
Но тебе и этого было мало.
Ты принял в себя ещё и Бруно Карару.
Три личности внутри одного, даже такого совершенного, как твоё, тела – это слишком много.
Ты должен сделать выбор.
Сделать пока не стало слишком поздно.

- Я знаю. Я стараюсь.
- Я верю в тебя, Бруно, и тем больнее мне каждый раз напоминать тебе об этом, тем больнее вновь бросать тебя в бой, к которому ты, быть может, ещё не готов.
- Всё хорошо. Я не могу проиграть, ведь я видел, чем заканчивается моя история. Мне просто нужно найти правильную дорогу к тому причалу.
- Возможно, это был лишь морок, иллюзия твоего умирающего мозга. Это ведь С’ансего и его печальная тайна тебе уже известна.
- Возможно. Но я лучше умру, пытаясь достигнуть того причала, чем буду жить, зная, что я даже не пытался.
- Постарайся, Бруно. Очень постарайся. Я хочу увидеть, увидеть хоть раз как Дедал радуется тому, что его творение принесло радость, а не горе.
- Постараюсь.;
Когда я спустился, мелкие уже поели и куда-то сбежали. Это ж дети – ни минуты на одном месте усидеть не могу.
Уже не в мундире, а как и большинство местных (не которые не щеголяли военной формой, при чём не факт, что той стороны, за которую воевали во время войны) в светлой, выцветшей от солнца и стирки безразмерной рубашке, тёмных штанах и берете.
- Сержант, кому мундир в карты продуть успел? Ты говори, не стесняйся – сейчас же пойдём и всё отберём. – со всей широтой своей духи и во всю мощь своих лёгких обратился я к нему. – Не будь я Бруно Карара, если позволю каким-то мошенникам обыгрывать моего полуслепого друга-пилота.
- Porca puttana!.. – ругнулся он в кружку с пивом. – Ты будто не помнишь, как обдал меня потрохами…
- Было и прошло, сержант. – отмахнулся я, будто бы он приносил мне извинения за что-то. – А чего дуешь это пойло?
- Да столкнулся с одной свиньёй. Вот она мне самолёт и попортила. Пришлось почти все деньги за ремонт отдать.
- Прям так и со свиньей? – изобразил я искреннее удивление, протягивая руку за бутылкой джина. – Кошмар, совсем свиньи распоясались, уже честному пилоту и полетать спокойно нигде нельзя.
Рядом с бутылкой джина опустились ликёры Мараскино и Cr;me de Violette.
- Бруно, я пожалуюсь мадам. – заявила мне Линда.
- Это правильно. Обязательно пожалуйся. – согласился я, взяв ещё и бутылочку негрони. – Но перед этим принеси бокалы и лимончики.

Разумеется, когда появились бокалы, первый наполнил негрони – для Линды.
- Это подкуп?
- Это извинение за предстоящую ночь. Сегодня мы не сможем быть вместе. Дела.
- Тогда, пожалуй, выпью, а потом пойду на тебя жаловаться.
- Но я бы повременил с жалобой. Возможно, придётся сообщить, что я ещё сыр взял.
- Сыр… вряд ли. Сегодня я бы хотела горький шоколад.
- Вот, горький шоколад. И ещё неизвестно что я могу захотеть я ж – дракон, а ты – хрупкая девушка. Как ты могла мне отказать?
- Никак.

Для сержанта, что б тот не сидел с такой кислой рожей, смешал коктейль «Aviation»: плеснул две части джина, по одной части ликёра Мараскино и свежевыжатого лимонного сока и капельку фиолетового цвета ликёра Cr;me de Violette, что придала жидкости небесно-голубой цвет.
- Неплохо. – оценил сержант.
- Стал бы я другу наливать гадость?
- Другу?.. если ты так с друзьями, то боюсь представить, как ты с врагами…
- А врагов у меня нет.
- Удивительно.
- Ничего удивительного – меня ж все любят.
Сержант что-то неразборчивое пробурчал по поводу глупых свиней.
Пусть бурчит.
Побурчит, побурчит, а там я ещё налью.
И ещё.
;
Вылетел с приходом ночи.
Направление – не важно.
С некоторых пор я вообще не был уверен, что бои происходят именно в том небе, под которым расположен С’ансего.

Звук мотора.
Низкий, мощный, вибрирующий, не привычное тарахтение, - звериный рык.
За звуком, быстрее, чем можно было вообразить появился тот, кто его создавал.
Моноплан. Крыло всего одно, и оно расположено внизу. Шасси нет. Совсем. Полностью металлический, с закрытой кабиной и очень гладким, обтекаемым фюзеляжем. Хищный и стремительный.
Машина уже сейчас была раза в два быстрее всего, что мне приходилось видеть.
Что будет, когда завяжется бой?
Не важно.
Я должен победить.

Вскинул штуцер.
Нет, не в пилота.
В двигатель.
Тух!
Самолёт вильнул и пошёл вниз, выполняя abschwung.
Никакого видимого эффекта моё попадание не оказало, но я и не рассчитывал на это. Важно, что пилот меня заметил.
Переломил винтовку.
Выкинул гильзу.
Достал из поясной сумки ещё один патрон.
Зарядил.
Клац.
Опускаюсь ниже, скрываясь в туче.

Самолёт развернулся по широкой дуге, пошёл в ту сторону, где он меня видел.
Но меня там нет.
Я – ниже, в облаке, где он меня не видит.
В этот раз мою цель не двигатель, а радиатор.
У этой машины он оказался сразу за местами крепления крыльев к фюзеляжу, ближе к задней кромке крыла.
Тух!
Ударивший из отверстия фонтан жидкости подтвердил, что я не ошибся с выбором цели.
Самолёт сразу сбросил скорость – видимо пилот отпустил газ, чтобы двигатель протянул хоть сколько-нибудь дольше.

Наблюдая за тем, как машина спускается всё ниже и ниже, перезарядил штуцер.

Не знаю, кто этот пилот и что он здесь делал, но я свою миссию выполнил и теперь могу возвращаться на С’ансего.
;
Как обычно после вылета долго не мог уснуть, а когда уснул, снилось не то, что я хотел бы видеть в своих снах.

Этот зал был создан не для войны, а для парадного портрета.
Он напоминал собор – высоченный, с рядами светильников под потолком. На стенах – не картины, а громадные полотна: боевые самолёты, среди которых я почти не узнаю тех, на которых летал сам и летали мои товарищи.
На трибуне стоит высокий, худой, седой человек, который пережил свою эпоху, но не изменил ей. Единственный его уцелевший глаз говорит о том, что его обладатель устал и от войн, и от смотров, но всё ещё готов воевать.
Мундир – строгий, серо-синий, с серебряными галунами и множеством орденов.
У человека за не хватает одной руки и рукав мундира аккуратно подмотан.
Он говорит.
Его голос был не громким, но он заставил замолчать даже шум собственного дыхания в зале.
«Господа.
Я не буду утомлять вас лозунгами.
Я скажу вам одно.
Скажу не как оберст-генерал Гюнтер фон Хальберштадт, а как ваш старший брат, брат-пилот.
Война в воздухе не имеет ничего общего с войной на земле. Это рыцарский поединок. Мы сражаемся друг с другом, а не с беззащитными.
И мы, пилоты, - рыцари новой эпохи.
Рыцари неба.
Помните это».
Он умолкает.
Несколько секунд в зале – тишина.
Затем он поворачивается и уходит.
За ним захлопывается дверь, но овации слышны даже через неё.
;
«Бгюно» - надрывался где-то в высоте Симон.
Чтоб два дня подряд за мной кого-то посылали, это что-то новенькое.

- Что случилось?
- Сегжант сказал, чтоб я тебя позвал.
- Опять к причалу? На дуэль?
- Не. В ггот.
- Что ему нужно – не сказал?
- Жгать он хочет, а денег нет.
- И он решил, что я его кормить буду?
- Ага. Ты ж – дгуг.
Я поглядел на мальца.
На его чумазом лице было написано: «Может и мне чего перепадёт».
Сержанта надо было б послать, что не наглел, но отказывать такому лице нельзя.
- Жди.

Спланировал вниз.
Пошёл к ящикам.
Там всякого было в достатке.
Нужно только найти.
Открыл один ящик.
Не то.
Второй.
Третий.
Ага, деньги.
Золотые и серебряные кругляши соседствовали с зелёной медью, какими-то прямоугольными пластинами, с монетами в центре, который было отверстие (почему-то квадратное), и банкнотами самых разным цветов и размеров – всё это бестолковое многообразие имело хождение на острове. Как местные не путались в этом – об этом я старался не думать.
Взял охапку бумажек, сыпанул сверху монет.

- Накормишь сержанта. – вернувшись наверх, ссыпал я деньги в ладошки мальца. – И сам поешь.
- А ты, Бгюно?
- А я – спать дальше.
- Я побежал тогда?
- Беги.
;
Долго поспать мне не дали.

Припёрся сержант в компании Манчини.
И начали орать.
Противно так, явно притворяясь более пьяными, чем были на самом деле.

- Спишь, свинья?
- Сплю. – не имя особо намерения подниматься, ответил я.
- А друга проводить?
- Разве что в последний полёт.
- Роберто, держи меня, я сейчас покажу ему.

Я приоткрыл глаз, чтобы посмотреть, что он там мне показывать собрался, и немного опешил от наглости: сверху летела, блестя на солнце, ярко-жёлтая струя.
Шутники, дошутились.
Сейчас я им покажу.
;
Стоило мне подняться, как эти два шутника начали ржать.
Сержант, согнувшись от смеха чуть ли не пополам, выронил пустую бутылку лимончелло.
Оно и понятно, что чего-то такого и стоило ждать, – не совсем же они без понятия, чтоб нужду справлять в Колыбель Дракона.

Когда эти двое вдоволь насмеялись пришлось идти к третьему причалу – провожать сержанта.
Дыру в фюзеляже ему худо-бедно заделали.
Выглядело так себе, о чём я и сообщил сержанту.
- А кого я за это должен благодарить? А?
- Да можешь не благодарить, мы ж друзья. – отмахнулся я, сделав вид, что не понял о чём он.
В ответ сержант сделал вид, что не разозлился.

- Ты должен мне сапоги, сержант. – вдруг вспомнил я о том, что всё это время как животное какое-то хожу без сапог.
- Жду в Карло Монти. Может не только сапоги тебе присмотрим, но и галстук. Пеньковый.

Мы с Мончини ещё какое-то время постояли, наблюдая за удаляющимся Macchi M.5, а потом Роберто предложил:
- В грот?
- В грот.
;
Пока ждали еду, Мончини опрокинул стопку холодной граппы.
К этому моменту я уже знал об его кузине Элена, кажется, даже больше, чем обер-лейтенант Гюнтер фон Хальберштадт когда-либо был осведомлён о любом из своих родственников.

Ну, та, с кудряшками, которая вечно плакала на всех свадьбах. Да нет, не та, что вышла за адвоката. Я тебе про неё рассказывал, когда мы пили пиво посла. Так вот, она, представляешь, опять замуж выходит!
Нет, ты меня вообще слушаешь? Какой «второй»? В пятый! Пятый, Бруно! Я сам сбился со счёта, когда мама рыдая сообщила, что ей опять надо шить новое платье, потому что Элена не может слезть в то, в котором выходила замуж в прошлый раз.
И знаешь, кто этот счастливчик? Ты не поверишь. Паоло. Ну я тебе о нём говорил, тот подлец, из дома напротив, который оставил её одну и с ребёнком на руках? Думаешь, она сделала выводы? Нет! Он вернулся! Точнее, не он, она к нему вернулась. Говорят, он принёс ей букет и сказал, что всё эти годы «искал себя». И она, представляешь, купилась! А когда тётя Ро узнала, она три дня ходила по дому кричала, что «в нашу семью вселился бес, а не жених».
И вот сижу я ужинаю и тут влетает дядя Джузеппе. Да у себя, не в гроте. Он красный, как помидор, кстати, и орет: «Ты слышал?! Она объявила о помолвке у Бьянки! Не у нас, а у Бьянки, через стенку! Мы для неё кто, чужие?!»
И тут началось. Мама плачет, потому что она уже седьмая - слышишь? – седьмая свидетельница на свадьбе у Элены, и у неё нет больше подходящих туфель. Папа молчит, потому что он знает: если он откроет рот, тётя Ро обзовёт его «предателем рода». Даже наш сосед синьор Бруно, который вечно копается в гараже, выглянул из окна и сказал, что «этой женщине надо памятник ставить за терпение, но только не свадебный, а психиатрический».
И самое смешное, что жених этот Паоло – он же в прошлый раз сбежал от неё прямо с алтаря! Ну, ты помнишь? Он сказал, что пошёл за сигаретами, и его не было восемь лет. А она, дурочка, хранила его пиджак. И теперь она собирается надеть фату, которая была у её прабабки – её, кстати, надевали уже трижды на свадьбах в нашей семье, и все три брака развалились, но бабушка говорит, что это «просто совпадение, а фата святая».
А тётя Ро вообще заявила, что не придёт. Сказала, что «ножки её не будет в той церкви». Но мы-то знаем, что она придёт, потому что пропустить такой скандал – это против её принципов. Она будет сидеть в первом ряду и сверлить Паоло взглядом, как будто он украл у неё золото.
И представляешь, они уже начали делить места за столом! Кто с кем сядет, кто с кем в ссоре, а кто с кем не разговаривает уже десять лет. Я вчера подсчитал: из нашего квартала приглашены почти все. Даже те, кто живёт через три улицы, у которых собака лает на нашего осла – и те придут, потому что у них «нет сил пропускать такое зрелище».
И главное, кто будет свидетельствовать со стороны жениха? Его брат! Тот самый, который в прошлый раз помогал Паоло сбегать из-за алтаря! Я, когда услышал, подавился оливкой. Дядя Марио чуть инфаркт не схватил и говорит: «Они что, решили превратить свадьбу в комедию?»

И это всё не смотря на то, что я изо всех сил старался игнорировать болтовню Роберто, а также его бесконечные жесты… всё же надо будет как-то связать кому-то из местных руки и поглядеть, смогут ли они говорить со связанными руками.
;
Опрокинул в пасть тарелку супа из морепродуктов.
Мончини же предпочёл граппу, отодвинув суп в сторону.
Я вылил в себя и его порцию.
Поданный мне стейк из рыбы меча был просто огромен, и я смог растянуть его на три укуса. Приятно всё же погрызть что-то, а не просто закидывать в глотку еду, как заливаешь топливо в самолёт.
Роберто, пойдя на снижение градуса, перешёл на красное вино, при этом продолжая делиться со мной фактами из жизни многочисленного семейства Мончини. И судя по тому, что венделорец уже сам начинал в них путаться, он всё же напился.

Подождал ещё немного, пока Сокол Адри-Атики перестанет подавать признаки жизни.
Что забавно – руками он продолжал пытаться что-то объяснить даже после того, как не был уже способен ворочать языком.
Оттащил Роберто в ангар, где стоял его биплан.
Отоспится до вечера и либо вернётся в грот, травить свои байки, либо полетит на материк – там, как я понял, со дня на день свадьба у его кузины должна приключиться.
Скорее второе. Сокол старался на задерживаться у нас тут больше чем не два-три дня, иначе, как говорил, трудней дорогу домой найти.
В этом Мончини не был одинок – к нам сюда часто причаливали заблудившиеся корабли, при этом даже те, кто знали, где искать С’ансего, порой промахивались и не могли его найти. Это, ещё не говоря о том, что я не видел ни одной карты, где б остров был обозначен. Но тут было вполне логичное объяснение: должно быть венделорские военные, когда строили тут базу, постарались стереть всю информацию об острове.
Цирцею и островитян подобное положение дел более чем устраивало.
Меня тоже, ведь именно здесь я нашёл тот самый причал.
Осталось только сделать так, чтобы на него ступил именно Бруно Карара, а не кто-то иной.
;
Решил побродить по округе.

Заприметил у причала, одного из трепачей, которых на острове хватало, наконец-то готовился к отплытию.
Год он тут со своей командой провёл. Ел-пил со своими людьми, да всё рассказывал, как все ему мешали домой вернуться, что раньше у него не один этот корабль был, а целый флот из двенадцать.
Я ему сказал недавно: «Как тебе, Многострадальный, который столько вынес ради возвращения домой, не стыдно задерживаться у нас здесь?»
Видимо, что-то в его голове щёлкнуло.
Вон решил наконец-то плыть дальше, мешки грузят.
Помочь им что ли?
Подумал некоторое время.
Решил всё же помочь.

Со мной дело у них пошло веселее.
Мигом перетаскали всё потребное на их деревянную посудину, стоило которой отплыть, как Многострадальный затянул что-то пафосно-печальное, как он любит:
- Друзья, поскольку не подобает, чтобы один или двое знали те предсказания, которые мне дала божественная Кирка, я скажу вам их, чтобы, зная о том, что нас ждёт – или гибель, или мы избежим её и спасёмся от смерти – вы были предупреждены…
Дальше слушать не стал, наслушался я речей этого хитреца, который раз-через-раз новым именем назывался.
;
Нашёл Симона.
Росария и Захира были с ним.
Играли с ракушками и морскими звёздами.
Немного полетал с детворой над причалом, затем пошли в грот – время ужина как раз уже подходило.
Симон, подумав, что ужин его не касается, начал было прощаться с девчонками.
Пришлось объяснить ему, что я решил его съесть, а какой смысл мне такого костлявого есть? Вот откормлю – потом съем.

Сразу после ужина девочки вновь стали Розой, а когда подошла Линда, не стало и их, ведь Розалинда желала со мной говорить.
- Кьянти, как обычно? – предположил я.
Розалинда снисходительно кивнула.
Сходил к барной стойке.
Взял пузатую бутылочку Fiasco, в соломенной оплётке, и бокал.

- Всё никак не успокоишься?
- А должен?
- Ты ведь отдаёшь себе отчёт в том, что у тебя нет шансов? Ни единого. После того как разделение произошло в первый раз, материнская личность обречена. Ни у Розы, ни тем более у меня нет ни единого шанса. Мы ещё можем как-то жить на этом острове, но за его пределами – никогда.
- Если все всё равно обречены, то это ведь значит, что хуже уже не будет. Так ведь?
Розалинда улыбнулась.
Подставила бокал, чтобы я вновь его наполнил.
- Подобный ход мыслей привёл к гибели того хайльбергского аса… как его там звали?.. – притвориться, что она забыла, как меня звали, у неё вышло очень натурально.
- Его звали обер-лейтенант Гюнтер фон Хальберштадт. И как, я слышал слухи о его гибели сильно преувеличены, ведь его тело так и не удалось найти. К тому же, как я опять же слышал, нынешняя его жизнь ему нравится куда больше, чем та, что была до катастрофы.
- Значит мы говорим о разных людях.

- Я уже говорила, что ты мне не нравишься, и я никогда не приму такого как ты?
- А я уже говорил, что собираюсь жениться на Розе, а не на тебе?
- Роза тебе дочери годится.
- А ты мне – в матери.
- Я – твоя ровесница, если ты не забыл.
- Об этом я и говорю – мои ровесницы слишком старые, чтобы я мог с ними встречаться.
- Наглец.
- Но именно такие нравятся девушкам.
- Какое совпадение – именно такие разряжают их матерей больше иных.
- Это проблема этих самых матерей.
- Если тебе удастся задуманное это станет твоей проблемой. Я тебе обещаю.
- Не если, а когда.
- Наглец. – скорее фыркнула, чем сказала Розалинда.
- Но именно это наглец станет мужем твоей дочери.
Комментировать это она посчитала ниже своего достоинства.
;
Розалинда пила и находила всё новые поводы меня упрекнуть.
Поводов было достаточно.
Некоторые даже звучали не такими и надуманными.
В какой-то момент мне это надоело, и я сходил к бару.
Вернувшись, поставил на стол две бутылки.
Негрони и апероль.
- Грязно играешь. Но чего ещё ждать от такого свина, как ты?
- Ничего личного, просто не люблю долго общаться со старухами.
Розалинда выдохнула, уступая место свои дочерям.

- Не называй маму старухой. – тут же заявила мне Роза.
- Кому мама, а кому – будущая тёща.
- Бруно, какая ещё «будущая тёща»? Ведь мне даже ещё предложение не сделал.
- Почему сразу тебе, Роза? Может быть я имел ввиду твою премилую сестрёнку? – перевёл я взгляд на Линду.
- Буду я ещё с ящеркой какой-то семью заводить. – сестра Розы демонстративно отвернулась.
- Вообще-то я дракон и мнение девушек меня совершенно не волнует. – напомнил я.
- Роза, ну ты слышала? Вот он и показал свою истинную сущность. Он же – настоящий тиран. Враг всех женщин.
- А ещё у меня есть собственный дом, и я на гитаре играть умею.
- Это ты ту палатку домом назвал?.. – хмыкнула Линда. – А гитары ты чаще ломаешь, чем играешь на них, да и тут каждый первый играть имеет.
- Так уж и каждый?
И тут Линда окликнула одного, второго, третьего, пятого – и все ж ответили, что умею играть.
Нет, с местными определённо что-то не так.
Лучше бы их в детстве дисциплине учили, а не игре на гитаре.

За перепалкой поужинами кальмарами, фаршированными рисом и морепродуктами.
Девушки выпили по два бокала – остатки содержимого бутылок я влил в себя, как и кьянти, что недопила их мать.
Линда отказалась идти ко мне, поэтому грот я покинул с Розой и гитарой, которую она умудрилась где-то для меня достать.
;
Забывшая времена своей юности гитара пахла солнцем.
На пробу взял аккорд.
Немного подкрутил колки.
Вновь взял.
Прозвучало гораздо лучше.

Аккорды простые, как дыхание, как мерный шум волн: C, G7, C, F, C, G7, C.
Не спешу, растягиваю каждый бас, чтобы звук плыл над водой, как серебряный след луны по морской глади.
Старая песня о том, как мир замирает, когда ты рядом с тем, кого любишь сама льётся из меня.

Sul mare luccica l'astro d'argento…
Placida ; l'onda, prospero ; il vento…
Venite all'agile barchetta mia,
Santa Lucia! Santa Lucia!

Следующая моя песня была родом из других мест, язык её был иным.
В ней не было сладких слов о луне и розах.
Была нежность, которая переросла в горечь.

Green sleeves was all my joy,
Green sleeves was my delight,
Green sleeves was my heart of gold,
And who but my lady green sleeves?

Только замолчала моя гитара, как вступила скрипка Розы.

Однажды ранним утром, в предрассветный час,
Когда гомон птичий не слышен,
Раздался девы-тролля тихий нежный глас,
Сладко рыцарю так говоривший:

Герр Маннелиг, герр Маннелиг, супругом будь моим,
Одарю тебя всем, что желаешь!
Что только сердцу любо, получишь в сей же миг,
Лишь ответь мне – да иль нет?

Песня сменялась песней, история историей.
Мы пели о разном и всегда об одном.
;
Проснувшись от невозможно противного «Бгюно», я задумался: может, и не зря тогда на стрельбище у Дедала, женщины голопузиков своих от меня прятали, потому что идея слопать одного конкретного представителя племени детей мне в конкретный данный момент не виделась такой чудовищной.

- Мы сейчас! – хором прокричали в ответ мелкие.
- Сейчас! – также хором добавили они же.
Я посмотрел на близняшек: на лицах было написано, что это манёвр был задуман ещё вчера.
Симон умолк, а мелкие начали приводить себя в порядок.
Хотя какой там «порядок» в их возрасте… но девочки всегда девочки, вне зависимости от возраста…

- Вы б хоть его что ли говорить нормально научили, а то – позорище. – для виду буркнул я, чтоб не наглели слишком, ведь просыпаться с красивой девушкой это одно дело, а рядом с этими мелкими, совсем другое.
О том, что зря я это, я понял, когда на меня обрушился поток абсолютно несвязных фактов о Симоне, которые по мнению близняшек должны были мне объяснить мою несостоятельность. Из более или менее относящегося к делу было то, что Захира учит его говорить нормально, а Росарии и так всё нравится.

Поднял я малышек наверх, и пошли мы вчетвером в грот: детей надо было покормить, а мне поговорить с Цирцеей.

По дороге размышлял над тем, что что-то уж слишком часто стал мелькать в моей жизни Симон.
;
- Бруно, смотрю вновь близняшки бегают. – сказала ведьма, когда, оставив детей внизу, я заглянул к ней.
- Чем больше их, тем меньше Розы. – не сказала ведьма, ведь я это и так знал.
- Путь бегают, пока могут, а то ведь скоро мы покинем остров, и, надеюсь, уже никогда не вернёмся.
- Твоя уверенность иногда радует меня, но потом я вспоминаю историю о том, как погиб обер-лейтенант Гюнтер фон Хальберштадт. Он ведь тоже был уверен в своей машине, но на одной вере нельзя летать: вера не изменит, не перепишет законы этого мира… те времена прошли так давно, что даже я уже почти не верю в то, что они когда-то были…
- Да, мотор может заглохнуть, расчалка не выдержать нагрузки, много ещё может приключиться в небе, ведь не смотря на все успехи – люди по-прежнему гости в облачном океане… но Дедал создал тело не гостя, а хозяина… я знаю, это тело не подведёт, как не подведут навыки Серого Жнеца…
- И всё же три личности в одном теле… три личности, три будущих… за пределами этого острова, за пределами С’ансего… возможно только одно будущее. Один выбор. – медленно проговорила ведьма.
- Всех не спасти. Кем-то придётся жертвовать. Розой и Розалиндой – ради близняшек. Близняшками – ради Розы. Всеми – ради Розалинды. – не стала добавлять ведьма.
- И это выбор я уже сделал. Мы трое его уже сделали. Просто, даже зная, где тот причал, и чем всё закончится, я всё ещё ищу дорогу к нему.
- Я пожелаю тебе удачи, Бруно. Пожелаю. Пусть это лишь слова. Пусть. Может быть именно этих слов как раз и не хватало, чтобы склонить весы Судьбы в твою сторону.
Я с благодарностью поклонился.

- Этой ночью вновь вылет?
- Острову нужен защитник, Бруно.
- И он у него есть.
;
Ночь.
Взял Ischlerstutzen. Не стал прикреплять к груди. Полечу так.
Проверил ремни, слегка подтянул.

Поднялся в небо.

Я любил его.
Любил небо. Искренне, как, должно быть, любит моряк море.
Любил как можно любить лишь стихию, опасную, своенравную, но своим избранникам дарующую несравненное чувство свободы.
Ветер, бьющий в лицо, и рокот мотора.
Холодный дождь и обжигающее солнце.
Я любил небо во всех его проявлениях.
И оно мне отвечало взаимностью.

Пять тёмных точек на фоне тёмного неба.
Вооружённые силы Хайльберга, соотечественники и братья по оружию обер-лейтенанта Гюнтера фон Хальберштадта – их Albatros D.III ни с чем не спутаешь: нижнее крыло было уже, чем верхнее, поэтому их часто звали полуторапланом. Фюзеляж – полумонокок из фанеры – гладкий, обтекаемый (фирменный знак фирмы Albatros) тоже трудно было с чем-то спутать.
Старые-добрые Albatros D.III, а не Albatros D.V, которые стали появляться ближе к концу войны, но имевшие те же проблемы, что и их предшественник – внезапно отваливающиеся в воздухе крылья, поэтому пилотам запрещали выполнять sturzflug, крутое пике.

Их не должно быть в небе Адри-Атики.
Война окончена давно.
Теперь небо принадлежит Королевским ВВС Венделора.

Albatros D.III шли плотным строем.
И, похоже, ещё не успели заметить меня: она в отличии от меня всё же были людьми.
Я начал набор высоты, скрываясь в облаках.

Когда дистанция между нами составляла четверть километра, я произвёл выстрел.
Пуля ушла в крайний левый борт: пробила радиатор. Белый пар хлынул из-под капота. Самолёт качнулся, пилот начал снижаться. Один уже выведен из строя.
Albatros не успели понять, что их кто-то атаковал, а я уже пикировал вниз, переламывая на лету Ischlerstutzen.
Строй распался, но выбранная мной цель уже была обречена. Я нажал на спуск.
Почти в упор.
Тух!
Двигателю пришёл конец.
Второй самолёт пошёл вниз, туда, где чернели воды Адри-Атики.

Остальные ринулись на меня.
На полутора тысячах два Albatros зашли с разных сторон.
Я ушёл в крутой вираж и оказался у хвоста ведущего.
Два выстрела – два попадания в двигатели.
Мои противники перестали быть угрозой, пытаясь удержать машины в воздухе.

Пятого я нагнал на восьмистах метрах над поверхностью.
Я видел, как он пытается уйти в облака.
Я догнал его и выстрелил в радиатор.
Пар смешался с дымом.

Остался всего один патрон (и не осталось бы ни одного, если бы не привычка всегда один держать в стволе).
Возможно, Дедал в чём-то был прав, когда критиковал, выбранный мной штуцер.
Возможно.

Лечу в Колыбель Дракона, лечу домой, вспоминая, старый, почти забытый разговор, ещё времён войны, о звене Albatros, которое было послано разыскать какой-то странный остров, но так и не вернулось.
Теперь я знаю название острова.
И я знаю – почему звено так и не вернулось.
А ещё я знаю, что, как и многие обитатели неба Адри-Атики пилоты тех Albatros, нашли свой приют на С’ансего.
;
Спать не хотелось, поэтому я взял гитару.
Подстроил немного.
Морской воздух был слишком немилосерден к бедняжке.

Взял аккорд.
Другой.
Нет, это нельзя было назвать песней.
Скорее я перебирал струны, умолкал, слушал плеск, слушал ветер, слушал звуки, что доносились со стороны Сан-Ферро.

В тишине слушал я песнь без слов о прошлом этой земли, а может быть она мне просто приснилась.

Слушайте, о смертные, ибо я буду петь не о героях, что убивают чудовищ, но о чудовище, которое было честнее героев.
Было это во времена, когда боги ещё ходили по земле, а смертные не смели поднимать глаз на золото бессмертных.
Далеко в море, там, где волны сливаются с небом, лежал остров, что не значился ни на одной карте. Остров тот был посвящён Кирке – дочери Гелиоса, той, что знала травы и звёзды, той, что превращала дерзких в свиней, а смиренных – в мудрецов.
Остров тот лежал рядом с Аидом, у самого края мира, где подземные реки выходят на поверхность, а тени умерших бродят по берегу, не зная, куда им пойти. И потому остров был порогом – местом для тех, кто ещё не решил, жить ему или умереть. Для тех, кто заблудился между жизнью и смертью, между памятью и забвением.
Кирка призвала к себе Дедала – величайшего из смертных мастеров, того, чьи руки знали, как вдохнуть почти жизнь в мёртвые материалы.
Дедал многомудрый для защиты острова сотворил ей Дракона.
Верно служил Дракон, остров Эй-я оберегая от любой угрозы, но пришло время, когда боги оставили землю совсем. Больше не взирали на дела смертных.
Помнили боги о службе верной Дракона. И в благодарность за службу Дракон был вознесён на небо, и стал созвездием.
Он извивается вокруг северного полюса, и никогда не заходит за горизонт. Его глаза – две яркие звезды, которые не мерцают, ибо он не спит. Его хвост указывает путь путникам, а его молчание – напоминание о забытом.
И сегодня, если вы посмотрите в ночное небо, вы увидите его. Он не говорит, не угрожает, не предупреждает. Он просто есть. Он – граница, которую никто не может пересечь, потому что она уже не на земле, а небе.

В вышине, среди звёзд спал тот, кого хайльберцы звали Drache, а венделорцы – Draco.
Дракон.
Дракон на небе.
Дракон на земле.
Один и тот же?
Разный?
;
Проснулся.
Без Симона и его противного «Бгюно».
Задумался.
Без Симона и его «Бгюно» утро показалось каким-то неполным.

Полетел к причалам.
Малец нашёлся быстро.
Он с остальными многочисленными детьми острова занимался обработкой утреннего улова, уборкой лодок, а также любой прочей мелкой и грязной работой, за которую взрослые не взялись бы за те гроши, которые платились детям.
Сосредоточенность и старание, с которыми Симон драил палубу двухмачтовой брагоццо, не могли не вызвать уважение.

- Симон, долго ты тут ещё? – с причала крикнул я пацану.
Можно было и красиво спикировать, сев на борт или антенну, к которой крепился парус, но рыбаки народ странный: сперва бьют, а только потом ругаются, что сильно отличает их от остальных местных.
Для драки или скандала сегодня особо настроения не было, поэтому и кричал я с причала.
- Бгюно! – обрадовался малец мою появлению. – Уже почти. А что?
Улыбка на чумазом лице мне понравилась.
Всё же в детях, в их этой глупой искренности и радости, есть что-то.
- Как закончишь – жду в гроте.
- Бгюно, я ского.
- Помыться не забудь.
Симон развёл руками недовольно так, как бы говоря: когда это от меня воняло.
Дети… даже когда обижаются – всё равно продолжают смотреться весело.
- Не заставляй меня долго ждать. – бросил я ему и взмыл в небо.
;
В гроте как это и бывает в ранний час было пусто.
Линды нигде не было видно, зато близняшки суетились: наводили порядок.
После сообщения о том, что скоро сюда должен заявиться Симон порядок они стала наводить ещё активнее.

Влил в себя несколько бутылок граппы и заказал обед.
Ни вкуса, ни лёгкости, даруемой хмелем.
Будто топливо в бак.

Близняшки справились со своими делами как раз к моменту, когда пришёл Симон.
Мокрый с ног до головы – понятное дело, искупался.
- Что стоишь? За стол садись. – прирыкнул я на мальца, чтоб он занял место за столом, где уже сидели я с близняшками.
Крупный окунь, запечённый в соли, как раз успел остыть. Я разделил его на три порции, доставшиеся мелким. Также на три порции разделил и отварной картофель, посыпанные зеленью и политый маслом.
Фокачча, чтобы удобнее её было макать в сок, который остался от рыбы и картофеля, оказалась мной порезана на тонкие ломтики.
Сделал вид, что не заметил, как Росария отделала кусочек от своей порции и положила на тарелку Симона. Потом пришлось притворяться, что я не заметил, как тоже само проделывает и Захира.
Симон в благодарность раскраснелся и всё умял.
После был мятный чай и марципановые шарики с орехами и виноградом внутри, вывалянные в кокосовой стружке.

- А что за дело? – когда все сладости уже были почти умяты, наконец спросил Симон.
- А это так важно? – ответил я вопросом на его вопрос. – Главное ты с ним неплохо справляешься.
Симон, кажется, ничего не понял, в отличии от близняшек, которые потащили своего друга на улицу – играть.

Цирцея наблюдала за всем сверху.
Хотел подняться, но она остановила меня жестом.
Сегодня остров в моих услугах не нуждается.
Что ж тогда пойду, погуляю.
Может быть Линду встречу.
Может быть ещё кого.
;
Моё хождение по острову вылилось в несколько безобидных шуток, которые, начавшись с криков и ругани быстро, переросли в добрую пьянку с обсуждением родных-близких, а также очень уж наглые попытки выдать незамужних знакомых девушек-женщин за меня. В такие моменты я даже был немного рад том, что утратил способность пьянеть, иначе бы к вечеру точно обзавёлся женой, а то и тремя-четырьмя, ведь, приняв предложение одного уважаемого человека, никак нельзя было бы отказать другому не менее уважаемому человеку.
А что поделать?
Война забрала слишком многое и слишком многих, вот и готовы родственнички оженить своих дочерей-сестёр на любом крокодиле.
Неожиданно вспомнился Мончини с этой его кузиной Эленой, которая в пятый раз собиралась выйти замуж. Прикинув сколько шума моё появление на свадьбе может произвести, решил обязательно эту самую свадьбу посетить, тем более, как я понял, она со дня на день должна была состояться.

С мыслями о предстоящем веселье поднялся в воздух: нужно было найти мелких, покормить их, а после уже хватать Розу и тащить к себе.
Одну ночь без девичьего тепла я ещё может и вытерплю, но вытерплю ли две – это проверять я не собирался.
;
С высоты разыскать мелких не оказалось проблемой.
Проблемой оказалось отказать им, когда близняшки начали проситься, чтобы в грот я отнёс их на крыльях (моя грузоподъёмность позволила бы донести всех троих, но рук у меня всего две, поэтому кому-то всё равно пришлось бы шагать ножками).

В гроте, не смотря на привычную вечернюю толчею, без проблем отыскалась компания, которая уступила нам столик: достаточно было улыбнуться во всю свою зубастую пасть и попросить покинуть столик.
Себе, особо не размышляя, опять заказал стейк из рыбы меча – хоть что-то погрызу уже хорошо.
Мелким – суп-пюре из белой рыбы и овощей, рыбные палочки в панировке и на десерт запечённые яблоки с мёдом и корицей и травяной чай.
Детишки умяли всё. За милую душу. Конечно, за день набегались-наигрались.

- Куда собрались? – остановил я близняшек, которые, думали, что им удастся незаметно слинять.
- Поиграть. – почти хором ответили они. – Так ведь, Симон?
Симон от такой подставы не знал куда деваться, поэтому кивнул так, что это одновременно выглядело и как кивок, и как отрицательное покачивание головой.
- Сегодня вы и так довольно играли, а теперь хочу поиграть я, и для этого мне нужна Роза.
Близняшки попробовали повозмущаться, но я сделал вид, что мне их слова безразличны.
Это помогло, и скоро вместо двух недовольных девочек была одна довольная девушка.
- Бруно, ты ж помнишь, что прежде чем играть девушку нужно накормить и напоить? – мило осведомилась Роза.
- А кормёжка детей не идёт в счёт?
- Кормёжка детей идёт в счёт кормёжки детей, Бруно. А девушку нужно напоить и покормить. Если ты, конечно, хочешь с ней поиграть.
- Тогда почему ты ещё тут, а не собираешь всё потребное?
- А может быть у меня нет настроения сегодня ночью играть с одним наглым драконом?
- Тогда будешь играть без настроения.
Роза аж вспыхнула в ответ на эти мои слова, и высказала многое из того, что думает обо мне.
Во время представления, Симон под шумок сбежал.

- Всё? – осведомился я, когда мне показалось, что Роза уже начала повторяться.
Оказалось: не всё.
И даже не половина.

- Теперь всё?
- Теперь – всё.
- То есть сегодня мы не идём ко мне? – на всякий случай уточнил я.
- Почему же не идём? – возмутилась Роза. – Идём.
- Тогда я жду тебя тут?
- Жди.
;
В Колыбель, как всегда, Роза отправилась на моём плече.
По дороге поделился идеей, что собираюсь завтра заглянуть к Мончини.
- Хотела б и я с тобой…
- Отправишься.
- Когда ты найдешь свой причал?
- Когда я его найду.
- И мы все будем на нём?.. все пятеро?
- Все пятеро.
- И ты?..
- И я…

- Ты же в курсе, что Линда к тебе неровно душит?
- Ты же в курсе, что это её проблемы?
- А что маме ты не нравишься, ты ж помнишь?
- Ответ всё тот же – её проблемы.
Роза несильно ударила меня по голове.
- Это ещё за что? – не понял я.
- Она всё-таки моя мама. Не так грубо.
- А я всё-таки твой будущий муж, поэтому начинай уже привыкать, что у нас с тобой будет своя семья, в которую я никому не позволю лезть, ни твоей мамане, ни твоей сестре, ни кому бы то ни было ещё.
- Да ты, оказывается, тиран. И вообще – какой-такой муж? Ты мне даже предложение не сделал.
- Сделаю.
- На том причале?
- На том причале.

А потом… потом слова стали не нужны, и ночь наполнилась звуками гитары и скрипки.
;
Утро принесло сцену купания Розы.
Даже одна из Забытых богинь, вздумайся ей заняться тем же, не смогла бы выглядеть прекрасней, чем Роза.

- Тебе не надоело за мной наблюдать? Каждый ведь раз смотришь. Ну чего ты ещё не видел?
- Есть вещи, которыми можно любоваться вечность. Небо. Море. Огонь. Ты.
- Дурак.
Румянец был заметен даже на её темной коже.
;
С’ансего исчез также внезапно, как и обычно появлялся, оставив меня наедине с моим небом.
Голубое, непостижимо огромное – оно было отражением Адри-Атики.
Две стихии.
Такие разные и всё же в своей сути, в своём сердце – неотличимые друг от друга.
Думалось, если бы я не стал пилотом, я бы точно стал моряком, ведь в море всё тоже дерево, всё та же парусина, а корабли, быть может, это самолёты, которые ещё не научились летать. Или, быть может, давно забыли, как летать?
Море и небо.
Небо и море.
И шум ветра.
И шум волн.
И я понимаю забывшего обо всём, поднявшего высоко-высоко к самому солнцу, поднявшегося и рухнувшего вниз с опалёнными крыльями Икара.
Понимаю, ведь так легко оказаться ослеплённым солнцем, великим будущим, в котором ты становишься оберст-генералом Гюнтером фон Хальберштадтом, легендарным асом, будущим (а может быть прошлым?), в котором сами боги признают твои заслуги… легко оказаться ослеплённым блеском величия, золотом, и забыть о том, что действительно стоит ценить, забыть о своём причале.

Мой причал. Моя драгоценная семья.
Они ждут меня.
Я обязательно долечу, дойду, доползу до них.
;
О том, где живёт Мончини, я имел приблизительное представление, поэтому, когда я добрался до города, пришлось поспрашивать.
Разумеется, первый же остановленный мной паренёк с огромным удовольствием рассказали, что конечно же он знает, где живёт Il Falcone, и пришлось приложить немало усилий, чтобы мне просто указали дорогу, а не проводили.
Во время того как паренёк рассказывал мне как добраться до дома Мончини, какой-то случайный прохожий встрял в разговор, начав говорить, что паренёк-то молод-глуп, и к дому Сокола есть куда более удобная дорога, которая проходил мимом лавки тётушки Фиоры, у которой как раз можно прикупить цветов, а то заявляться на свадьбу и без букета это дурное дело.
Через некоторое время уже человек пять спорили о том, какая дорога к дому Il Falcone более живописная и что помимо цветов нужно с собой взять, поэтому, чтобы не мешать людям, я решил продолжить свой путь в направлении, указанном мне пареньком.

Как я и предполагал, чтобы найти дом Мончини, достаточно было и направления: всё же венделорцы слишком шумный народ, чтобы такое важное событие как свадьба прошла так, чтобы о ней не было слышно минимум за несколько кварталов.

Пока пробирался к эпицентру празднества с удивлением узнал, что это свадьба какой-то Джины. Вторая свадьба, если быть точным.
Я на всякий случай уточнил: дом Мончини в той стороне или меня ветром снесло куда-то не в ту сторону.
Мне подтвердили, что иду я верно, а также поспешили поделиться тем, что лично знакомы с самим Il Falcone, и попытались вызнать кто я сам таков, и что мне нужно от Сокола Адри-Атики.
Я кое-как выкрутился, попутно не без удивления узнав, что Джина – это дочь Элены, кузины Мончини, которая ещё третий год замужем за Сальваторе Пончелло, своим седьмым мужем, и судя по тому, что детишек она ему рожает каждый год – дела у семьи идут отлично.

Мончини я нашёл вдали от общего шума.
Перед моим старым другом была початая бутылка граппы и небольшая тарелка с оливками.
- Роберто, ты постарел за те несколько дней, что мы не виделись. – повернув стул так, чтобы спинка не мешала крыльям, сел я рядом.
- А ты, Бруно, ничуть не изменился за те годы, что мы не виделись.
;
- С’ансего… - только и сказал я.
Роберто кивнул.
Он всё понимал.

Мы помолчали.
Он выпил.

- Помнишь Массимо?
- Сержанта? – удивился я, а потом устыдился своего удивления.
Это для меня прошло несколько дней, а для них тут – целая жизнь.
- Sergente? Нет, он давно уже maresciallo di 1-а classe.
- Так что там с ним?
- Сколько уж лет прошло, а он до сих пор ругается, поминает тебя. Говорит, что потратил месячное жалование на сапоги для porca puttana, а он так и не заглянул.
- Что не может дорогу на С’ансего найти?
- Не может.
- Значит, не так он на меня и зол: в прошлый раз без проблем ведь долетел.
- Значит, не так и зол. Но ты б всё же заглянул в Карло Монти: забрал у него эти злосчастные сапоги. Заодно передал бы этому сухарю bomboniera, а то придумал ещё – дежурством от свадьбы прикрываться. Будто я не служил и не знаю, как в самом деле дела обстоят.
- Можно и заглянуть. Я удовольствием погляжу на его постаревшую рожу.
Роберто прикрикнул на пробегавшего рядом мальца, и скоро передо мной на стол опустились несколько bomboniera – небольшие мешочки из тюля, перевязанный ленточкой, с пятью засахаренными миндалинами внутри. Говорили, что сладкая сахарная оболочка символизирует сладость жизни, а горьковатый миндаль внутри – трудности, которые молодым предстоит преодолеть вместе.

- Внук? – уловив сходство Роберто и мальчугана, спросил я.
- Сын. – в ответ улыбнулся мне старый друг, а потом, указав на такого же мальчугана, разве что подороднее немного, добавил. – А вон тот – внук.

В общем ни о чём важном мы с Роберто не говорили, а вечером, прихватив bomboniera, я направился в Карло Монти.
На крыльях.
;
Поток ругательств, который вырвался изо рта Массимо, когда я, рухнув с ночного неба, оказался стоящим перед ним в полный рост, не мог не вызвать восхищения.
Бывший сержант-то годы не терял даром: выучил много нового. Строчил как из пулемёта.
Я ждал.
Вот уже и часовые прибежали.
За ними дежурный по части.
Пять минут.
Из казарм стали выходить солдаты.
Семь.
Одиннадцать.
Вокруг нас собралась приличная такая толпа и никто не решался сунуться по стрёкот, вырывавшийся из Массимо.
Четырнадцать.
А он всё не выдыхался.
Нет, так мы тут до утра простоим.
- Я ж говорил: с глазами у тебя что-то. – не мог не прокомментировал я очки на его носу.
Пулемёт дал осечку.
Массимо глотнул воздух, но новое ругательство не последовало.
Бывший сержант огляделся вокруг, осознание отразилось в его глазах, и тут же пулемёт вновь застрекотал:
- А вы что уставились? Что велит Устав? Почему нарушитель ещё не задержан? Да я вас!

Досталось всем.
И часовым.
И дежурному.
И те, кто, покинув казармы, оказался на плацу.
И тем, кто решил, что покидать казармы не стоит.
Досталось даже командиру авиабазы.

- А я тебе bomboniera принёс. – когда инцидент был исчерпан, и мы с Массимо остались наедине, достал я презент.
- Да пошёл ты! – ожидаемо ответил он мне, а после неожиданно добавил. – Сапоги мерять будешь?

Сапоги оказались малы.
И за нужно было выпить.
Массимо достал бутылку группы – себе и полканистры авиационного спирта – мне.

Подходить и задавать какие-то вопросы по поводу происходящего желающих больше не нашлось.
 
Выпив достаточно Массимо потащил меня хвастаться самолетами.

Свинья, ты хоть понимаешь, на что смотришь? Нет, ты не понимаешь. Но я тебе расскажу.
Ты на своём острове только и делаешь, что девок таскаешь, да в небе мелькаешь! А это – вот это, я тебе скажу – техника!
Macchi C.200 «Saetta». Молния. У него мотор Fiat A.74 – почти девятьсот лошадей! Девятьсот! Он разгоняется до пятисот километров в час! Пятьсот, ты представляешь?
И знаешь, что самое главное?
Он цельнометаллический! Весь! Никакой тебе фанеры, никакой парусины. Ты представляешь?

Мы идём к другой машине.
А вот там, видишь? Fiat G.50 «Freccia». Стрела. Тоже хорош, я не спорю. Хайльберцы научили нас делать самолёты… кстати, ты в курсе, что мы теперь с ними вроде как друзья?... вот и получился такой же серьёзный, как их машины. Моноплан. Убирающееся шасси. Закрытая кабина. На бипланах ещё летать можно было бы, но после «Freccia» я как будто всю жизнь с закрытыми глазами летал, честное слово!
Но у него движок слабоват, и вооружение… два пулемёта, и всё.
И всё равно я уважаю «Freccia». Уважаю за то, что он первый. Первый, кто показал нам, что небо может быть другим.

А вон тот красавец, в конце полосы. Fiat CR.42 «Falco». Сокол. Это уже не наш самолёт, это пережиток. Биплан! Ты слышишь, свинья? Биплан! В войну, в двадцатые годы, мы думали, что биплан – это вершина. Маневренность, виражи – это было всё. Но тут… тут уже не про виражи. Тут про скорость. А «Falco» быстрый! Он до четырёхсот тридцати разгоняется. Это же почти «Saetta»!
Но он устарел.

Массимо говорит и говорит, сыплет неизвестными мне названиями и немыслимыми характеристиками.
А я его не слушаю, и понимаю.
Это не слова пилота.

Тот, кто любит небо, летает, а не говорит о нём.
;
- Что случилось? – спросил я, обрывая поток его слов.
Миссимо замолчал, а когда заговорил голос его звучал совсем иначе.
Это был голос старого механика, сообщавшего, что, если дорога жизнь, нужно менять машину:
- Компрессионная микротравма позвонков. Мой позвоночник как перегруженная конструкция самолёта: пока держится, но следующая перегрузка может стать последней.
Пауза.
Он собирается с мыслями, продолжает:
- Кучка людей в белых халатах забрала у меня небо.
Вновь пауза.
А после заговорил всё тот же Миссимо, что и раньше:
- Выпьем ещё, свин?
- Выпьем, а потом ты прикажешь готовить к полёту Молнию: ты был должен мне сапоги и дуэль. Сапоги оказались дрянь. Посмотрим, как с дуэлью.
;
Macchi C.200 поднялся в небо уже под утром, к тому моменту бывший сержант успел и напиться, и частично протрезветь: достаточно чтобы влезть в кабину самолёта, но недостаточно чтобы внять требованиям командира базы и увещеваниям сослуживцев.

Молния оказалась хороша.
Только самолёт летел рядом, мы едва не касались крыльями, и вот он уже далеко впереди.
Вертикальный подъём, немыслимо быстрый.
Бочка, петля. У биплана уже давно бы отлетели крылья от выполнения этих фигур на таких скоростях.
Массимо красовался, показывая, что у меня нет никаких шансов, а рассвет уже забрал моё главное преимущество, даровавшее победу над такой же машиной, - темноту.

Земля закончилась.
Под нами расстилалась утренняя гладь Адри-Атики.

Я помахал рукой, чтоб Массимо снизил скорость, и мы могли поговорить.

Когда его Молния вновь оказалась рядом, бывший сержант открыл кабину и начал мне орать, говоря, что он готов к дуэли.
Слов я не слышал, но Массимо точно орал именно это.
Ну и ещё что-то про свина, у которого нет шансов.

Тух!
Из своего Ischlerstutzen я выстрелил почти в упор.
Ещё до того, как Массимо понял, что произошло, из-под капота ударит фонтан масла.
А когда понял бывший сержант…

Он орал так, что в этот раз я смог расслышать всё даже через свист ветра.
Мощность начала падать, и машина неумолимо пошла вниз.
Дым и масло заливали кабину, бывшего сержанта, который всё орал и орал про бесчестного свина.
Пусть поорёт, может быть, тогда, когда мы с ним встретимся на С’ансего хоть немного меньше будет ругаться.
Или не будет – Массимо ведь кровь от крови Венделора, для него ругаться, что дышать.
;
Соваться в грот, куда первым делом ломанётся искать меня Массимо желания не было, как и возвращаться в Колыбель, куда бывший сержант ломанётся во вторую очередь, поэтому по прилёту на остров разыскал Симона.
Мальчуган слонялся по пристани в поисках хоть какой-то работы.

- Есть хочешь? – приземлившись рядом, и смотря куда-то в даль, а не на мальца, спросил я.
- А кто не хочет?
Вовремя заурчавший живот подтвердил искренность сказанного им.
- Значит, идёшь в грот, находишь Розу. Берёте еды-выпивки – сколько унесёте и идёте… - я призадумался, выбирая, где будет спокойнее отсидеться, пока Массимо будет бегать по острову с криками, - где лучше пересидеть день-другой, как думаешь?
Симон почти без раздумий выдал:
- На свалке.
Хотел было сказать, что это уж перебор, а потом согласно кивнул: там-то меня точно никто искать не станет.

- И главное – чтоб никому. Понял? Никому ни слова, что меня видел.
- Бгюно, я ж не маленький. – его немного обиженное лицо почему-то вызывало у меня улыбку.
- Тогда – дуй.
Мальца и правда, как ветром сдуло.
;
Свалка, не смотря на название, была не таким дурным местом, как это могло показаться, если опираться лишь на название.
Просто люди, жившие в этой части Сан-Ферро, меньше пили, чем в той части, где находился грот, и больше работали.
Тут же размещалась старая мастерская Дедала, где он творил до того, как перебрался на материк. Это было давно, ещё до того, как я попал на остров.

- Бгюно!
Симон заявился не в компании Розы, а близняшек.
Кто б сомневался.
Да ничего, пусть погуляют-поедят вместе, - вечер и ночь всё равно будут мои и Розы.

Пока мелкие бегали-прыгали, я немного погулял по округе.
Ничего такого.
Нашёл выброшенный кем-то книжный шкаф.
Взял одну.
Robinson Crusoe.
Взял другую.
Tarzan delle Scimmie.
Похоже, его владелец любил приключения.
Хотел уже оставить шкаф в покое, но увидел название, которое привлекло внимание.
La veridica vita delle straordinarie avventure e dei viaggi di Bruno Carara, asso dell'aviazione e nobile pirata, raccontata dal figlio Simone Carara.
Улыбнулся.
Похоже, мне придётся терпеть «Бгюно» куда дольше, чем это виделось мне раньше.
Открывать книгу не стал.
Вернул на полку.
Пошёл искать мелких – уже вечерело, значит, пора ужинать.
;
Наблюдая за тем, как едят близняшки, как уплетает за обе щёки Симон, я наконец понял, как попасть на тот причал.
И слезы потекли по щекам.
Обычное дело для пилота.
Такое бывает, когда долго летишь в облаках, в серой мгле, а потом вдруг вылетаешь, и солнце бьёт тебе в глаза.
Слёзы сами собой появляются. В этом нет ничего постыдного.

- Бгюно, ты плачешь? Тебе больно?
Близняшки перестали жевать.
Некоторое время смотрели на меня, а потом ни с того ни с сего заплакали.
Дети.
Что с них взять?
Ещё ничего в жизни не понимают.
И хорошо, что ничего не понимают: иначе бы в этом мире не осталось бы и крошечного места, в котором живёт самое настоящее чудо.

- Нечего сырость мне тут разводить. – для порядка прирыкнул я на мелких. – Давайте жуйте быстрее: мама Роза с бабушкой Розалиндой и тётушкой Линдой уже, верно, уже давно ждут на причале, а вы тут есть отказываетесь. Ох и перепадёт кому-то… когда я на вас им нажалуюсь.
Непонимание в глазах, заполненных слезами.
- Мама Роза?..
- Бабушка Розалинда?..
- Вы что за лето успели маму забыть? Ох… теперь точно на вас нажалуюсь. Ладно, бабку забыли – я б сам такой рад забыть, что она вообще есть, но мамку… ох влетит кому-то…
Непонимание смылось слезами.
- Дядя Бруно, не говори маме.
- Тогда жуйте быстрее и пошли.

То с какой скоростью близняшки начали есть, вызвало у меня немое уважение.

- А тебе что?.. Особое приглашение нужно? – заметив, что Симон нерешительно замер и не знает, не понимает, что происходит, рыкнул я на мальца. – Жуй быстрее – мы покидаем С’ансего.
- Вместе?
- Конечно. Должен же я услышать, как ты наконец сможешь правильно выговорить моё имя.

Трое детишек, давясь слезами, пытались быстрее доесть ужин.
;
По дороге удивительное дело – встретилась Цирцея.

- Нашёл, значит, выход?
- Помогли. Сам бы я, даже зная, куда прийти вряд ли бы дошёл.

- Мончини, я так понимаю, больше не стоит ждать в гости?
- Нет, ему и без острова хорошо.
- Мне будет не хватать его рассказов.
- Найдётся ещё кто-то. Это же С’ансего.

- Массимо огорчится, что ты не попрощался с ним.
- Этот сквернослов? Передай ему, что по поводу того, что сапоги дрянь, я погорячился. Что настоящая дрянь, так это дуэль. Ему ещё миллион лет летать прежде чем сможет бросить мне вызов.

Больше поговорить не дали – мелкие тянули меня к причалу.
;
У причала была пришвартована небольшая лодка, без паруса.
Рядом стояли четверо.
Я знал всех.
Парень – повзрослевший сын, а может быть внук Роберто, размахивая руками похлеще своего говорливого предка, что-то рассказывал Линде. Судя по её смеху: та была не против на что-то большее с этим парнем, чем просто разговор.

Близняшки, стоило им увидеть мать, бросились к ней со всех ног.

- Девчонки. – наблюдая за поцелуями-объятиями отчего-то пояснил я для Симона.
Тот согласно кивнул:
- Девчонки.

- Что стоишь? Иди сюда. Поцелую и тебя.
- Я давно этого ждал. – улыбнулся я человеческим ртом, а не драконьей пастью.
- А как давно я этого ждала, Бруно. Как давно…

- Che vergogna! Дети же на вас смотрят! – только и ждавшая повода, начала возмущаться Розалинда.

А в небе над нами всеми кружили бессмертное творение гениального Дедала, дракон, отказавшийся от дара богов, и вечно молодой, отринувший своё великое будущее, обер-лейтенант Гюнтер фон Хальберштадт на своём верном Fokker Dr.I.