Кровь и штемпель. Часть 4

Томас с Эмили решили перенести коробки с документами в кабинет Дитриха. Классический стиль, тяжёлые дубовые панели на стенах, встроенные книжные шкафы до потолка, массивный письменный стол с черным сукном и кожаное кресло, в котором, кажется, до сих пор сохранился силуэт прежнего хозяина. На стене висело старое фото двадцатых годов: два мужика в костюмах, с усами, позировали на фоне железнодорожной цистерны с надписью «Gotlieb - Hessen».

Эмили поставила свою коробку на пол, отряхнула руки и подошла ближе к фотографии, всматриваясь в застывшие лица.

— Который из них твой прадед? — спросила она, обернувшись к Томасу, который молча выкладывал папки на стол, стараясь создать хоть какую-то систему в этом хаосе.
— Без понятия, — ответил он, не поднимая глаз. — И, честно говоря, мне всё равно. Они все мертвы.

Эмили грустно оглядела кабинет: тяжёлые портьеры, приглушающие серый стокгольмский свет, запах старой бумаги.
— Бедный Дитрих, — тихо сказала она. — Он прожил здесь тридцать лет. В этом доме… один. Ты задумывался, каково это? Просто сидеть в кресле, смотреть в окно и знать, что твоя семья… их больше нет. И ты ничего не можешь сделать.
Она провела рукой по кожаной спинке кресла, будто прикасаясь к чьему-то невидимому присутствию. Томас наконец поднял голову. Его лицо было безучастным, почти раздражённым.

— Он был взрослым человеком. Миллионером. Если он не смог ничего сделать, значит не захотел. Или боялся. Я не знаю. Мне жаль, но я не могу оплакивать людей, которых никогда не знал. Даже если они моя кровь.

Эмили повернулась к нему. В её глазах мелькнула тень обиды, но она сдержалась, вздохнула и взяла следующую коробку.
— Томми, ты иногда меня пугаешь.

— Чем? Я просто не вижу смысла в сантиментах. Это не помогает и не возвращает мертвых.

— А что помогает? Ты почти не спишь… Ты позволил мне приехать, но всё равно проходишь через это один. Так что, если я говорю «бедный Дитрих», я не жду, что ты разрыдаешься у меня на плече. Но хотя бы… хотя бы просто скажи: «Да, это хреново». Просто признай, что это хреново. Что мы имеем дело с дерьмом, которое случилось с реальными людьми. С твоими родственниками.

Томас замер. Рука с бумагами повисла в воздухе. Он смотрел на Эмили — на её глаза, в которых была усталость, но не от дороги, а от него самого. От его глухой стены. 

— Это хреново, — наконец сказал он, но голос его звучал механически, как будто он просто повторял заученную фразу. — Да. Это хреново. Мы имеем дело с дерьмом. Так лучше?
Он посмотрел на неё, ожидая реакции. Но вместо того, чтобы обидеться, Эмили подошла ближе и положила руки ему на плечи. Она чувствовала, как его мышцы напряжены, как он буквально дрожит от внутреннего напряжения, которое отказывался выпускать наружу.

—  Ты не железный, Томми. И это нормально — быть уставшим. Нормально бояться. И я здесь, с тобой.

Томас хотел что-то резко ответить — огрызнуться, отшутиться, как он делал всегда, но внезапно слова застряли в горле. Вместо этого он просто опустил голову, упёршись лбом в её плечо. Он не плакал. Он просто стоял так, и Эмили молча обнимала его, поглаживая по спине, как ребёнка.
— Ладно, — выдохнул он, возвращая себе деловой тон, — давай заканчивать с этим. У нас ещё много дел.

Эмили посмотрела на него, в его глаза, в которых всё ещё стояла боль, которую он упорно прятал, и ничего не сказала. Она знала: сейчас он закрылся. Снова.

Они молча разбирали папки ещё около часа. Томас раскладывал документы по темам: «Юридические», «Финансовые», «Переписка». Эмили нашла старый фотоальбом с чёрно-белыми снимками Стокгольма 1950-х и с интересом рассматривала их, иногда комментируя, пытаясь разрядить обстановку. И это сработало. Томас посмотрел на нее и слегка улыбнулся.

— Спасибо, — тихо произнес он.
— За что?
— Что приехала. Что не даёшь мне провалиться в это дерьмо. Что слышишь.
Эмили улыбнулась в ответ, но в глазах у неё была лёгкая грусть.
Томас ее заметил.

— Я просто боюсь. Боюсь представлять, что чувствовал человек, когда весь мир отключается у тебя на глазах, а у тебя нет даже интернета, чтобы проверить новости. Просто тишина. И бумажки с печатями. Я не хочу ставить себя на его место. …Что тогда было? Телексы, телеграфы, международные звонки через операторов. …День, когда они отрезали ему провода.

Эмили посмотрела на него. Впервые за несколько дней в его голосе послышался не холодный расчёт, а живой интерес — не к деньгам или мести, а к человеку.
— Как думаешь, что он чувствовал, когда понял, что всё кончено?

Томас молчит несколько секунд, а потом тихо произносит:
— Думаю, то же, что и я, когда увидел отца на полу. Пустоту, ярость. И невозможность дать волю чувствам, потому что нужно действовать здесь и сейчас. И невозможность принять, что всё так просто кончается. Что какой-то незнакомый человек с другого конца мира может перерезать тебе жизнь, даже не зная твоего лица. …Я не хочу быть жертвой, не хочу быть Дитрихом. Или отцом… Я хочу быть тем, кто перерезает провода.

— Тогда будь осторожен, — шепчет Эмили. — Потому что, если ты начнёшь резать провода, они могут ответить тем же.

--------------------------------------

27-е сенября, 1976-го года, утро, 09:00 Дитрих приезжает в офис Scandia-Hessen AB в центре Стокгольма. Обычный серый понедельник. По распорядку дня в 09:15 из Буэнос-Айреса должен прийти ежедневный ночной телекс с подтверждением отгрузки сырья для Quimica GH и реестром платежей. Дитрих заходит в телексную комнату. Аппарат (громоздкий желтоватый прибор Siemens) молчит. На полу нет привычной рулонной ленты с пробитым текстом. Дитрих просит секретаря отправить запрос в Буэнос-Айрес. Секретарь садится за клавиатуру телекса, набирает уникальный номер аргентинского завода 33-9122 QGH BA и нажимает кнопку вызова. Аппарат должен выдать автоматический ответ: QGH BA (подтверждение, что связь установлена). Вместо этого аппарат несколько секунд надрывно стрекочет и выбивает на бумаге сухой сервисный код: OCC (Subscriber occupied — линия занята). На той стороне просто выдернули шнур телекса. Дитрих не паникует. В Латинской Америке вечно проблемы со связью. 

Проходит два часа. Связи по телексу нет. Дитрих решает позвонить отцу на личный домашний номер в Сан-Исидро. Он поднимает трубку тяжелого дискового аппарата и набирает 00 (вызов международной телефонной станции Стокгольма). В трубке раздается голос шведской девушки-оператора: «Международная станция Стокгольма, оператор 14. Какой город вы запрашиваете?». Голос шведского оператора: «Господин Гессен, ваш вызов на Буэнос-Айрес. Соединяю». На том конце провода раздается далекий гудок. Наконец, трубку снимают. Но вместо привычного голоса отца или матери Дитрих слышит сухой мужской голос на испанском: «Алло. Линия временно находится на профилактическом обслуживании Министерства связи. Звонки не принимаются». И короткие гудки. Дитрих начинает чувствовать легкий озноб.

Самый страшный удар происходит на финансовом уровне. Чтобы оплатить текущие расходы шведского офиса и закупку комплектующих, Дитриху нужно подтверждение перевода из Буэнос-Айреса. Он идет в центральное отделение Handelsbanken. Заходит к управляющему, своему старому знакомому, который выглядит бледным и прячет глаза. Час назад в Handelsbanken из Панамы пришел официальный юридический телекс, заверенный международным нотариусом. В нем — копия генеральной доверенности, согласно которой, Вильгельм Гессен снимает Дитриха с поста управляющего директора Scandia-Hessen AB и передает все права подписи новому поверенному — панамскому офшору Quimica Hessen. Управляющий банком разводит руками и передает Дитриху распечатку телекса.

— Дитрих, мне жаль. Вот ордер. Подпись твоего отца. Счета вашей дочерней компании заморожены до верификации новых управляющих. Я больше не могу выдать тебе ни кроны. Ты больше не имеешь права подписи.

Дитрих возвращается в офис. На рабочем столе в его кабинете лежит экспресс-телеграмма от шведского Министерства торговли. Короткий текст, набранный заглавными буквами на желтой полоске бумаги:

ЛИЦЕНЗИИ НА ЭКСПОРТ КОМПОНЕНТОВ ДЛЯ QUIMICA GH ПРИОСТАНОВЛЕНЫ ДО УТОЧНЕНИЯ ПРАВОВОГО СТАТУСА СУБЪЕКТА ТЧК.

Дитрих обессилено садится в кресло. Вокруг него всё тот же офис: деревянные панели, дорогие телефоны, печатные машинки IBM, но шнуры из этих машин виртуально перерезаны. Здесь больше нечего делать. Тогда он едет домой, в свою квартиру в районе Эстермальм. На двери уже висит официальное бумажное уведомление, заверенное печатью Стокгольмского окружного суда и ведомства по принудительному исполнению (Kronofogden). «В связи со сменой руководства Scandia-Hessen AB и аннулированием вашего трудового контракта, право на пользование служебным жилым помещением прекращено. Вам предписывается освободить помещение в течение 48 часов».

Он заходит внутрь, все еще не веря в реальность происходящего. Пытаясь прийти в себя, заваривает чай.
- Все это какая-то ошибка, страшный сон… Я должен что-то придумать.

Только он садится пить чай, как в прихожей раздается телефонный звонок. Дитрих срывает трубку, надеясь услышать адвоката или хоть какое-то разъяснение.

Но на том конце провода вежливый, сухой голос старшего операциониста из центрального Handelsbanken. Банкир сообщает, что час назад из Панамы пришел нотариальный телекс с новой генеральной доверенностью от его отца. Новое руководство компании обвинило Дитриха в финансовых махинациях и растрате. Поскольку его личный Checkkonto был открыт банком внутри корпоративного зарплатного проекта, Handelsbanken, следуя инструкции, заблокировал его. Дитрих медленно опускает трубку. Единственные наличные деньги, которые у него остались — это последние восемьсот с чем-то крон, лежащих в его кошельке. А сейчас ему нужно взять себя в руки и начать собирать вещи.

В вечерней газете он находит объявление о сдаче гаража в аренду, платит сразу за два месяца и перевозит туда свой жалкий скарб. Мебель и технику он оставил в квартире, они принадлежали компании. Ключи положил в конверт вместе с предписанием о выселении и бросил его в почтовую щель конторы управдома. Мосты были сожжены, он сюда больше не вернется. Пора приступить к плану Б.

---------------------------------------

Стокгольм — Копенгаген (через паром в Хельсингборге) — Гамбург — Франкфурт — Базель — Женева. Тридцать с лишним часов в эконом классе. Два дня пришлось питаться только хлебом и водой из привокзальных кранов, экономя каждую крону на пересадках. В Женеву он прибыл абсолютно измотанным, с серым от дорожной пыли и бессонницы лицом, но с ледяной ясностью в голове.

Швейцарский банк встретил Дитриха абсолютной тишиной. Или ему так показалось после изматывающего пути. Он ненадолго погрузился словно другой мир, где все предсказуемо и безопасно. Седой банкир в безупречном твидовом костюме молча принял из его рук паспорт и старые семейные документы.
 
— Пройдемте, господин Гессен, — негромко произнес швейцарец и жестом пригласил его в закрытую переговорную комнату с глухими дубовыми стенами.

Банкир удалился и вернулся лишь через пятнадцать минут, неся в руках тяжелую кожаную папку. Он сел напротив Дитриха, открыл ее и развернул к нему балансовую ведомость, напечатанную на плотной бумаге. Банкир деликатно коснулся пальцем нижней строчки, не называя цифры вслух. На листе значилось: 3 124 500 CHF

— Счет вашей матушки, госпожи Шарлотты Гессен, активен. Согласно условиям вклада и распоряжению владелицы, в случае чрезвычайных обстоятельств или отсутствия связи с ней, вы, как старший сын, имеете право единоличного распоряжения данными средствами. Юридически вы вступаете в права соуправляющего счетом.

Банкир на мгновение запнулся, оценивая изможденный вид Дитриха, но его голос остался профессионально-нейтральным.

— Учитывая, что тайна вклада в нашей юрисдикции абсолютна, никто за пределами этой комнаты не знает о существовании данных активов. Нам подготовить для вас наличные или открыть новый, конфиденциальный личный счет?

Дитрих смотрел на ровный ряд нулей на бумаге, и в его истощенном уме управленца мгновенно сработал калькулятор. Три миллиона франков. Больше пяти миллионов шведских крон.

- Мне понадобятся наличные на текущие расходы, - негромко произнес Дитрих, впервые за три дня расправив плечи. - Скажем, три тысячи франков.

Банкир понимающе и едва заметно наклонил голову.

- А всю оставшуюся сумму я прошу немедленно перевести на новый счет в вашем банке. Оформите его как дискреционный траст под управлением вашего номинального поверенного. Моё имя должно быть полностью исключено из любых внешних реестров.

Седой швейцарец едва заметно улыбнулся. Этот язык он понимал в совершенстве.

- Будет исполнено, господин Гессен.