Берегите ноги

Голова моя... О, это была не голова.
Чугунный утюг, в который кто-то насыпал раскалённых углей, закрыл заслонку и забыл на плите.
Кашель разрывал грудную клетку с хрустом сухой половицы под сапогом извозчика, а в носу шумел и пенился прилив — такой обильный и неудержимый, будто вся прибрежная зона решила переехать жить в мои носовые пазухи.
Я сидел в приёмной поликлиники «Север».
Место это пахло старым линолеумом и вековой, неистребимой тоской.
Напротив меня на стене висел плакат, призывающий бороться с мухами.
Мухи на плакате выглядели сытыми, довольными жизнью и явно побеждали в этой неравной борьбе.

Вдруг из-за закрытой белой двери кабинета, где на табличке золотом по жести было написано «Терапевт», раздался звонок.
Телефон кричал пронзительно и требовательно, как голодная чайка.
В кабинете зашуршали. Послышался высокий мужской голос.
Он говорил неспешно, с той неподражаемой интонацией, с какой обсуждают крупный проигрыш в карты:
— Алло! Да... Нет, я говорю — нет! Ну и что, что он приехал? Пусть едет обратно. Если у него есть голова на плечах, он поймёт, что эти помидоры не доедут до вокзала... Что? Я занят, ко мне пришёл больной.
Ну как — пришёл... Сидит там, кашляет, мешает думать. Всё, до вечера.
В замочной скважине что-то лязгнуло. Дверь медленно, с достоинством распахнулась.

Из недр кабинета, колыхаясь, как мачта баркаса в лёгкий шторм, выдвинулся мужчина.
Он был невероятно, вызывающе длинён.
Белый халат сидел на нём так, словно его накинули на пожарный гидрант, а из рукавов торчали огромные, сухие кисти, способные одним движением задушить поросёнка.
Он замер на пороге. На лице застыла скорбь всех терапевтов мира, начиная со времен Гиппократа.
Посмотрел на меня сверху вниз. Ни «здравствуйте вам», ни «добрый день», ни хотя бы элементарного сочувствия к человеку, у которого из левой ноздри как раз готовилась закапать вечность. Он просто смотрел.
— Вы по-русски говорите? — спросил он глухо, с лёгким разочарованием, будто надеялся, что я окажусь глухонемым иностранцем и инцидент исчерпает себя сам.
— Да... — прохрипел я. — Говорю...
— Больной, — произнёс он, и в его голосе зазвучал металл прокурора на процессе по делу о крупной растрате. — Почему без маски?
— Я... — я попытался вдохнуть, но кашель снова схватил меня за горло.
— Я забыл... У меня голова... раскалывается.
Можно я присяду? Там, у вас в кабинете, стул...
Я робко указал пальцем на сиротливый стул в глубине кабинета, обещавший долгожданное спасение.

Длинный мужчина не произнёс больше ни слова. Он совершил одно-единственное движение рукой. Это был грандиозный, категорический жест.
Его длинный, костлявый указательный палец упёрся прямо в табличку «Выход».
— У нас все доктора в отпуске, — сообщил он с лёгким вздохом облегчения, как сообщают о закрытии магазина на учёт. — Придите через месяц.
— Как через месяц? — изумился я, зажимая нос платком.
— А сейчас? Мне же плохо! У меня температура!
Длинный доктор посмотрел на меня с глубокой, почти отеческой жалостью.
— Слушайте меня сюда, — сказал он, наклоняясь так низко, что я почувствовал тонкий аромат хорошего коньяка. — Если вам действительно плохо, вы не будете сидеть тут и портить мне остаток рабочего дня. Вы пойдёте домой, ляжете в постель и будете пить горячий чай с малиной. Если вы выживете — значит, организм у вас крепкий, и доктор вам без надобности. А если, не дай бог, нет... — он философски пожал плечами, — то зачем вам терапевт через месяц?
Идите с богом. И наденьте маску, вы же приличный человек, а кашляете, как недорезанный кабанчик на рынке.
Дверь перед моим носом захлопнулась с тихим, победным щелчком.

Я остался стоять в пустом коридоре. Голова продолжала болеть, но в этой боли появилось какое-то странное, возвышенное прояснение.
В конце концов, подумал я, протирая нос, он ведь прав.
Наша медицина — это не наука, это религия. Тут главное — верить.
Верить, что через месяц все доктора вернутся из отпуска загорелыми, сытыми и, возможно, даже захотят нас вылечить.
А пока... пока надо жить. Хотя бы назло этой поликлинике «Север».

Я выполз на улицу. Солнце висело над городом, как раскалённый медный таз, в котором варят абрикосовое варенье — густое, липкое и невыносимо горячее. Воздух можно было пить, но от него только сильнее хотелось кашлять.
Добравшись до своего двора, я рухнул на лавочку под старой акацией.
Мой вид, очевидно, выражал такую глубокую готовность встретиться с праотцами, что мадам Беркон — дама во всех отношениях весомая — тут же высунулась из окна второго этажа.
— Молодой человек! — закричала она на весь двор. — Если вы будете кашлять с таким трагическим выражением лица, у нас во дворе упадут цены на аренду комнат! Что вам сказал этот коновал из поликлиники?
— Он сказал... — я закашлялся так, что акация сбросила пару сухих листьев, — ...что у них сезон отпусков. И чтобы я пришёл через месяц. Если выживу.
Мадам Беркон презрительно фыркнула и скрылась в недрах квартиры, чтобы через минуту явиться пред мои очи с мутным графином и дымящейся кастрюлей.

Следующие две недели превратились в грандиозную битву моего организма со здравым смыслом. Двор принял в моём спасении самое живое и беспощадное участие. Меня лечили всем, кроме того, что продаётся в аптеках по рецепту:
Тяжелая артиллерия: сто граммов водки с чёрным перцем внутрь, пахучая мазь на грудь и колючий шерстяной носок на горло.
Ингаляции по-домашнему: дышать над кастрюлей с варёной картошкой под старым ватным одеялом. На десятой минуте я понял: если не умру от простуды, то точно сварюсь до состояния праздничного гарнира.
Психотерапия от соседки: на все мои робкие попытки протестовать мадам Беркон авторитетно заявляла сверху: «Молодой человек, просто не думайте за эту болезнь, пусть у неё за вас голова болит!»

И ведь сработало! На исходе третьей недели море в моём носу наконец высохло. Чугунный утюг в голове превратился обратно в лёгкий дамский ридикюль.
Кашель ушёл, оставив после себя лишь приятную хрипотцу, придававшую моему голосу шарм видавшего виды шансонье.
Я выжил. И ровно через тридцать дней с момента нашей первой тёплой встречи, движимый не столько нуждой, сколько чувством великой исторической справедливости, я снова переступил порог поликлиники «Север».

В приёмной ничего не изменилось. Те же сытые мухи на плакате, тот же запах.
Но за дверью кабинета терапевта больше не звонил телефон.
Там стояла торжественная, почти храмовая тишина.
Я постучал и вошёл без приглашения.
За столом, согнувшись в три погибели над какими-то бланками, сидел всё тот же исполин. Белый халат на нём казался ещё более мятым, а лицо приобрело лёгкий бронзовый оттенок — видимо, отпуск доктор провёл на бесплатных пляжах.
Он медленно поднял на меня свои тяжёлые веки. В глазах промелькнула тень воспоминания — так смотрят на человека, который занял сто рублей три года назад и вдруг вернулся их отдать.
— А-а... — протянул он. — Это вы. Живой?
— Как видите, — я сделал шаг вперёд и расправил плечи. — Ровно месяц, как вы и просили. Никакого кашля. Насморк прошёл. Голова варит отлично.
Доктор откинулся на спинку стула. Он скрестил свои огромные пальцы на животе и посмотрел на меня с торжеством победителя, только что выигравшего битву под Ватерлоо.
— Ну? — спросил он, и в этом «ну» было столько педагогического превосходства, что я почувствовал себя первоклассником. — И что вы имеете мне сказать после этого?
— Я имею сказать, что вы меня не лечили! — воскликнул я. — Вы меня просто выгнали!
Доктор тяжело вздохнул, покачал головой и посмотрел на меня с искренним, глубоким сожалением о моём умственном развитии.
— Вы — образованный мужчина, а рассуждаете как ребёнок.
Что бы я с вами сделал месяц назад? Я бы выписал вам гору порошков.
Вы бы потратили на них половину своей скромной зарплаты.
У вас бы разболелась печень, отказал желудок, и вы бы возненавидели меня лично в моём лице.
Он поднялся во весь свой огромный рост, подошёл ко мне и дружески похлопал по плечу ладонью размером с приличную скумбрию.
— А так? Вы пошли домой. Ваше тело, не отравленное химией, мобилизовало свои последние резервы. Вы пили чай, спали, дышали воздухом...
И посмотрите на себя сейчас! Вы же выглядите как человек, который имеет все шансы пережить эту поликлинику!
Он вернулся к столу, взял чистый бланк и размашисто поставил на нём печать.
— Наша медицина, молодой человек, творит настоящие чудеса.
Но только в одном-единственном случае.
— В каком? — тихо спросил я.
— Когда ей не мешают врачи, — подмигнул мне гигант. — Будьте здоровы.
И в следующий раз заболевайте, пожалуйста, в отопительный сезон.
Летом мне совершенно не до ваших соплей.
Он протянул мне справку. Я взял её, поклонился этому великому философу в белом халате и вышел на залитую солнцем улицу, твёрдо зная: этот город победить невозможно.
Пока у нас есть такие врачи и такие соседи, мы будем жить вечно.