Часть 1. Глава 13. Вторая попытка

РОЖДЁННЫЙ ПОЛЗАТЬ ЛЕТАТЬ… НЕ ДОЛЖЕН!.. Часть 1. Глава 13. Вторая попытка.

Писать рассказы Олеся начала очень рано. Но поначалу она как-то не придавала всему этому особого значения. Это было для неё совершенно естественно, так же, как дышать, есть и пить. Уже лет в шесть-семь, едва научившись держать в руках ручку, Олеся постоянно что-то сочиняла, придумывала и пыталась это записывать. Её детская наивная головёнка всё время была забита какими-то иллюзорными мыслями и образами, которые она упорно пыталась перенести на бумагу и придать им хоть какую-то приемлемую форму.

Что уж тут греха таить, - Олеся писала всегда о том, то хотела бы видеть в своей реальной жизни. Главная героиня её любого тогдашнего произведения была удивительно похожа на неё саму, - и зачастую даже носила её имя. Люди, окружающие её, были именно такими, каких она хотела бы видеть рядом с собой. Сюжет был, как правило, незамысловат, - да и едва ли он мог пока ещё быть другим у ребёнка такого юного возраста, - но в его основе всегда лежала вечная дружба, подкреплённая старым, как мир, мушкетёрским девизом: «Один за всех и все за одного!»

Естественно, даже тогда Олеся уже осознавала, насколько наивно и глупо у неё всё это получается. Но только так она могла выразить всё то, что чувствовала. Зачастую она ощущала себя буквально живущей во всех этих своих произведениях, и этот мир был для неё гораздо более реальным и притягательным, чем настоящий. Там, в её фантазиях, у неё были верные друзья, там её любили и уважали. В том мире она совершала героические поступки и спасала чужие жизни. Тогда как в реальности она всегда ощущала себя одинокой и никому не нужной. И её постоянно тянуло взять ручку и погрузиться в свой фантастический мир.

С возрастом, правда, у неё получалось писать всё лучше и лучше. Но опубликовать свои романы или хотя бы стихи Олесе никак не удавалось. И это было очень обидно, особенно потому, что её первый опыт в журналистике тоже окончился довольно печально. Временами она совсем теряла веру в себя и в свои силы. Но её творчество, - её настоящая жизнь, - помогало ей выжить и давало надежду на то, что где-то есть другой мир, в котором её будут считать своей, в котором у неё всё будет получаться, и в который она рано или поздно обязательно сумеет проникнуть.

Однажды, когда ей было примерно лет шестнадцать, Олеся послала несколько своих стихотворений в недавно появившуюся в их городе газету «Очарованный странник». Через некоторое время ей пришло письмо от женщины, к которой совершенно случайно попали её стихи. Смешно, но ей, похоже, просто по жизни везло на женщин, безапелляционно вскрывающих чужие письма. Но, так или иначе, а это в очередной раз произошло, и тут уж было ничего не поделать.

Ольга – так звали эту женщину – написала Олесе восторженное письмо, желая поделиться своими впечатлениями. Они с ней начали переписываться. Ольга очень хвалила Олесины стихи и уверяла её, что изо всех сил пытается уговорить Бориса Черных, главного редактора «Очарованного странника», их напечатать. Через некоторое время Олеся даже получила от него письмо с похвалами и рекомендациями. Но, увы, из этого так ничего и не вышло. И переписка с Ольгой тоже постепенно как-то сошла на нет. Всего лишь через несколько месяцев.

Возможно, больше всего на свете мечтая иметь друзей, Олеся в действительности на самом деле просто не способна была поддерживать с кем-то более или менее длительные отношения. Или же она уже попросту по горло была сыта дружелюбными тётеньками, в лицо говорящими комплименты, а за пазухой прячущими камень. Впрочем, в случае с Ольгой Олеся, похоже, была не права. Судя по всему, эта женщина действительно пыталась ей помочь, но не смогла. Потому что Олеся одним махом разрубила все узлы и сожгла все мосты.

В то время Олеся училась на третьем курсе техникума и давно уже прекрасно осознавала, что совершила ошибку, решившись поступать сюда. Профессия техник-технолог швейного производства нужна была ей только для диплома. На самом деле ей было очень трудно представить себя в этой роли. Тогда, в семнадцать лет, её буквально в дрожь бросало при одной только мысли о том, какая судьба, возможно, её ожидала в дальнейшем. Но она была уже не в силах решиться как-то кардинально изменить свою жизнь и продолжала тащить эту давно опостылевшую ей лямку. Потому что другого выхода для себя на тот момент она уже просто не видела.

Зато у Олеси была мечта. И она твёрдо знала, что ради неё стоит жить. Правда, она, к сожалению, попросту не представляла пока, с чего ей начать.

Едва только возобновились занятия в техникуме после летних каникул, Олеся, в порыве необъяснимого отчаянья, написала письмо одной довольно известной в их городе журналистке Ирине Вагановой. К тому времени она просто уже совсем растерялась и не знала, что ей делать дальше.

Ирина работала в газете «Золотое кольцо», - а возможно, ещё и на радио; Олеся как-то слышала об этом краем уха. В своём письме Олеся просто объяснила ей ситуацию, рассказала о своих мечтах и неудачах и попросила посоветовать, как всё это можно осуществить, и с чего вообще следует начать. И она очень надеялась, что Ирина ответит ей, потому что, если этого не случится, Олеся просто не представляла, что с ней тогда будет.

Этот новый учебный год начался для неё совсем непросто. В плане учёбы всё было нормально, - здесь, к счастью, у неё никогда не было никаких особых проблем. Все Олеськины беды таились в её собственной голове. И в последнее время она чувствовала, что не справляется с ними, и находилась по этому поводу в состоянии полнейшей паники.

На тот момент Олесе оставалось учиться всего примерно полтора года. И она вдруг необычайно остро осознала, что скоро закончит техникум, устроится на работу… Мама, не слушая её слабых возражений, уже начала потихоньку подыскивать ей место на моторном заводе… Вот утроится она туда со временем… И всё. Прощайте, прекрасные мечты о красивой жизни и сказочной любви!..

Олеся искренне полагала, что выйти замуж ей в ближайшее время не грозит. Потому что по их улицам принцы на белых конях не разъезжали. А на меньшее она была не согласна тогда ни при каких обстоятельствах. И ей даже и в страшном сне не могло на тот момент присниться, что её жизнь может сложиться как-то совсем не так, как ей виделось это в её наивных розовых мечтах.

В принципе, Олеся никогда не была ханжой, напрочь отвергавшей мужской пол, замужество как таковое и вообще всё, что ему сопутствует. Она безумно хотела любить и быть любимой, даром, что в её семнадцать лет у неё и парня-то, вроде как, никогда ещё толком не было, и это всегда приводило её в неописуемое, хотя и тщательно скрываемое ото всех отчаянье. Но выйти замуж, завести семью, детей, - ко всему этому она действительно никогда не стремилась. Олеся всегда полагала, что нужно очень сильно любить мужчину, чтобы находиться рядом с ним изо дня в день, чтобы жить вместе и делить радость и горе. Она считала, что такая любовь может возникнуть только по отношению к очень необычному во всех отношениях человеку, не похожему на всех остальных, которые просто не способны были вызвать в ней такие сильные чувства. Беда была лишь в том, что в реальной жизни такие необычные люди почти не встречаются.

Но выйти замуж просто для того, чтобы ничем не отличаться от всех остальных и не чувствовать себя ущербной по поводу того, что у неё нет своей семьи… Нет, в такое счастье Олеся никогда не верила и не хотела его. И будущее покажет, что она была совершенно права в этих своих не совсем обычных суждениях. К её складу характера, к особенностям её мышления такая жизнь совершенно не подходила. Вот только, к сожалению, она не смогла пронести все эти свои взгляды и убеждения сквозь годы…

На тот момент у Олеси были безумно сложные отношения с родителями. Точнее, с отцом, но при этом, разумеется, не обошлось и без мамы. Их семью и никогда-то, пожалуй, нельзя было назвать особенно счастливой и любящей, хотя внешне она производила на всех впечатление вполне благополучной. Но в ней никогда не было ни любви, ни заботы, ни взаимопонимания, ни поддержки. Да и семьи-то, как таковой, много лет уже не существовало. Была мама с двумя детьми, внешне прекрасно находящая общий язык с обоими и жившая только их проблемами. И был отец, - грубый, неразговорчивый, недалёкий, не желавший вообще ни с кем ладить.

В принципе, возможно, он был даже и не совсем плохим человеком. Он почти не пил, работал, довольно хорошо зарабатывая при этом, и внешне производил на всех окружающих впечатление вполне приличного человека. И только лишь члены его собственной семьи знали, что он не способен ни на любовь, ни на ласку, что к нему нельзя обратиться ни с какой самой пустяковой просьбой, потому что он никогда и никому из них не поможет по доброй воле.

То, что родители давно уже не любят друг друга, Олеся знала чуть ли не с самого рождения. И никогда не осуждала за это свою маму, которая давно уже хотела бы развестись с ненавистным мужем, но пока просто не могла этого сделать. Они всей семьёй жили в маленькой двухкомнатной квартирке, и разъехаться после развода не представлялось возможным. Тем более, что самого отца всё в этой жизни вполне устраивало, и он не собирался ничего менять. Он не замечал ни отвращения жены, ни ненависти детей, - особенно, дочери, - и был всем вполне доволен.

А для самой Олеси жизнь в отчем доме была мукой чуть ли не с колыбели.

Ей всегда было безумно жаль свою маму. Олеся с самого раннего детства знала, что она очень несчастлива со своим мужем, и никогда не могла понять, за что ей такое наказание?.. Отец всегда казался Олесе абсолютно неотёсанным, грубым и жестоким. Ни она сама, ни её мама в жизни не услышали от него ни одного ласкового или хотя бы просто доброго слова. Это было бы чем-то совершенно нереальным. Он и по имени-то ни дочь, ни жену никогда не называл, только обзывал, причём, частенько матерными словами.

В детстве Олеся всегда завидовала тем ребятам, у которых были хорошие заботливые отцы, потому что своего она ненавидела порой просто до физической боли. Но что она могла поделать?.. Родителей не выбирают…

Олеся всегда совершенно искренне полагала, что в сложившейся в их семье ситуации был действительно виноват только он один. Она видела, сколько немыслимых усилий прилагала мама для того, чтобы хоть немного сплотить их семью или, по крайней мере, сделать жизнь для всех её членов более или менее приемлемой. Да и сама Олеся тоже вовсе не была бездушным бесчувственным чудовищем, поглощённым одной только ненавистью. Иногда, несмотря на весь свой настрой против отца, ей удавалось разглядеть что-то человеческое под его обычно невыразительной и бесчувственной оболочкой. И тогда ей становилось, в какой-то степени, даже жаль его. И, если бы отец приложил хоть малейшее усилие, Олеся была бы готова полюбить его, несмотря на всё пережитое. Но он никогда даже и не пытался хоть как-то наладить отношения с женой и детьми.

Наверное, именно по этой причине в юности Олеся всегда мечтала именно о любви, но никогда конкретно о замужестве. Она долгие годы жила с каким-то неосознанным чувством страха в душе. Наверное, она просто подсознательно боялась, что у неё всё может сложиться точно так же. Ведь тогда, в юности, Олеся, как, наверное, и многие другие девчонки, жила только мечтами о прекрасной и вечной любви. И она безумно боялась в душе, что её судьба может оказаться какой-то совсем иной.

И не зря боялась, надо заметить…

И именно тогда, в те дни, когда положение уже казалось ей совершенно безвыходным, в Олесиной голове зародилась одна несбыточная мечта. Она стала часто задумываться о том, как хорошо было бы после техникума поступить в какой-нибудь московский университет, - на факультет журналистики, разумеется. Правда, узнав об этих её наивных стремлениях, мама сразу же безапелляционно заверила её, что она никогда не сможет жить одна. Но даже после такой нелицеприятной оценки уровня её самостоятельности Олеся не перестала мечтать об этом.

Она полагала, что мама, в некотором смысле, права, и ей действительно нелегко будет жить одной. Но, с другой стороны, - а почему бы и нет?.. Этот вопрос Олеся очень часто задавала самой себе. И её наивное сердце трепетало при этом от страха и предвкушения…

Что греха таить, - на самом деле ей очень хотелось бы пожить самостоятельно. Тем более, что через два года, к моменту окончания техникума, ей будет уже почти девятнадцать лет, и она по всем меркам будет уже далеко не ребёнком… К тому же, Олеся почти не сомневалась, что в Москве, за пять лет учёбы, ей, с её-то внешностью и верой в собственные силы, без сомнения, подвернётся какая-нибудь подходящая работа. Пусть даже в газете, но хотя бы в центральной. И, кто знает, возможно, таким образом, ей даже удалось бы со временем закрепиться и остаться в Москве… И, чем больше Олеся думала об этом, тем сильнее становилась её уверенность в том, что ей надо любыми путями выбираться из родного города, если она, конечно же, хочет хоть чего-то добиться в своей жизни. А она действительно очень хотела этого. Больше всего на свете.

Конечно, Олесе заранее было безумно тяжело оставлять здесь маму, но она верила, что мама, в конце концов, обязательно поймёт её и поддержит. И, как знать, возможно, если ей действительно удастся чего-нибудь добиться, мама ещё станет гордиться своей дочерью. А вот от отца с отъездом из отчего дома она сможет, наконец-то, избавиться раз и навсегда.

В свои семнадцать лет она всё ещё была потрясающе наивна для своего возраста…

Позже, став гораздо взрослее, Олеся осознала одну довольно печальную для неё истину. Всеми её поступками всегда руководило желание угодить маме, добиться её похвалы, признания, одобрения. И мировая известность была нужна ей не сама по себе, - а лишь для того, чтобы мама, наконец-то, признала её достоинства и начала ею гордится. К сожалению, ей очень редко удавалось удостоиться хотя бы какого-то поощрения с её стороны. Мама часто критиковала и ругала Олесю, а вот хвалила очень редко, в исключительных случаях. И Олесе иногда требовалось буквально из кожи вон вылезти, чтобы добиться её благосклонности.

Например, когда в «Юности» вышла первая Олесина статья, и мама, прочитав её, обронила совершенно равнодушно: «Если честно, мне не понравилось!» - это оказалось для её дочери глубочайшим шоком. Больше ничего говорить не требовалось. Олеся была просто убита наповал. А мама, к сожалению, так никогда и не догадалась о том, что её слова стали для дочери жесточайшим ударом. Возможно, отчасти, именно из-за этого у Олеси и пропало так быстро желание продолжать печататься в «Юности».

Вообще-то, нельзя не признать, что такая оценка со стороны мамы была довольно-таки жестокой. Олесе на тот момент ещё не было пятнадцати лет. Но её имя уже попало на страницы газеты, и в глубине души она безумно гордилась этим. Да и могло ли быть иначе?.. И Олеся наивно желала, чтобы её близкие тоже гордились её успехами, - особенно мама. Ведь всё, что она делала на протяжении всей своей пока ещё недолгой жизни, она делала, в первую очередь, для того, чтобы доказать своим родным, что она вовсе не такой уж неудачный и ни на что путное не годный ребёнок, каковым её, как ей всегда почему-то казалось, считали. И она тщетно пыталась доказать им всем, какая она на самом деле умная и талантливая.

Хотя, в принципе, какое всё это имело значение?.. Олеся всегда надеялась, что мама всё-таки любит её, несмотря ни на что, и ничего доказывать ей на самом деле было не надо. Наверное, просто ей, по причине её безграничного юношеского максимализма, хотелось чего-то большего. Она мечтала добиться какого-то небывалого признания, и поэтому ей всегда казалось, что мама не ценит её и не одобряет, а только ругает и критикует… Наверное, она ошибалась… Дай Бог, чтобы она ошибалась… Юность слишком требовательна и к себе, и к другим, и не прощает ни малейших промахов. Но таково действительно было тогда её внутреннее состояние, и от этого никуда было не деться…

И порой Олесе было просто до безумия обидно. Она с завистью, - в хорошем смысле этого слова, разумеется, - наблюдала за тем, как другие родители радуются самым незначительным успехам своих отпрысков, - порой совершенно бездарных, - гордятся ими, любят их, - просто за то, что они есть. А Олесе казалось, что всю свою сознательную жизнь ей приходится, в буквальном смысле слова, завоёвывать своё место под солнцем. Но, несмотря на все старания, ей почему-то так и не удавалось заставить родителей гордиться ею. Вместо вполне заслуженных, вроде бы, слов одобрения и поддержки, Олеся всегда слышала лишь критику. Естественно, в большинстве случаев, наверное, она действительно заслуживала её, но ей всё равно было тогда безумно больно. Особенно, когда её любимая мама добавляла при этом, как бы между прочим:

- И ты совершенно напрасно обижаешься! Кто же ещё скажет тебе правду, если не мама?..

Да, наверное, чаще всего мама действительно была права. И Олеся даже тогда осознавала это. Но тогда она просто не желала такой правды. Она жаждала любви и признания, просто обычного обожания, всепоглощающего и зачастую даже слепого, которое доставалось её младшему брату. Поклонение перед ним со стороны мамы просто переходило все границы. Она разве что только не молилась на него. Всё, что бы он ни сделал, всегда было великолепно, неподражаемо и уникально, - даже грязь, которую он никогда не трудился убирать за собой. И Олесе тяжело и больно было осознавать, что родители относятся к ним так по-разному. Порой она просто физически ощущала себя гадким утёнком. И именно поэтому прилагала столько усилий для того, чтобы превратиться когда-нибудь в прекрасного лебедя.

И Олеся твёрдо верила в то, что это обязательно рано или поздно произойдёт. Иначе ей не для чего было бы жить на этом белом свете.

* * *

Примерно в середине октября ей пришло письмо от Иры Вагановой. Признаться честно, Олеся даже и не ожидала на самом деле, что она ей ответит, прекрасно зная уже на собственном печальном опыте, как заняты бывают известные люди, и как мало внимания они обращают на тех, кто пока ещё не достиг их уровня. Но, к счастью для самой себя, на этот раз она, похоже, ошиблась.

«Здравствуй, Олеся! – писала Ира. – Извини, что задержалась с ответом. Честное слово, каждый день собиралась написать, но всё так некогда. Хотя и понимаю, что это не оправдание.

Мне кажется, что журналист из тебя получится. Пишешь ты классно, действительно. А амбиции, сама говоришь, огромные. А всему остальному можно научиться. В газеты люди попадают совершенно разными путями. Однако высшее гуманитарное образование почти всегда необходимо. Но это не проблема, поверь, тем более, тебе семнадцать.

На журфак лучше поступать, проработав два года в газете. Давай обсудим это при встрече? Позвони мне на работу. Ты, наверное, сразу меня не застанешь, так что звони настойчивее и чаще. Настойчивость – очень (может быть, самое) необходимое качество для журналиста.

Да, попадают в газету разными путями. Но всегда кто-то стоит за этим. Я очень согласна тебе помочь. Речь идёт не о штатной работе, разумеется, а о постоянных публикациях, внештатной работе, с которой абсолютно все начинают.

Мне очень нужна молодая девушка в «Иру», так как Аня Чистякова, с которой мы «Иру» делаем, уезжает в Германию на пять месяцев. Так что постарайся свой визит в редакцию не затягивать, ещё и с Аней познакомишься. Она передаст тебе «Девичью светлицу». А если это тебе не понравится, подберём что-нибудь другое.

Когда пойдёшь в редакцию ко мне, захвати что-нибудь написанное. Может быть, сразу и о публикациях договоримся.

Что касается обид. Я сама очень обидчива, хотя мне тридцать четыре года (два на семнадцать), и это совсем не нужное журналисту свойство. Старайся не замечать. Хотя у меня, признаться, это не всегда получается. В общем, при встрече обо всём поговорим. Жду звонка.

Если не застанешь меня, попроси оставить мне записку с твоим телефоном домашним и именем. Это сделают, а на недовольные интонации в голосе не обращай внимания. Я тебе обязательно перезвоню из дома.

С уважением, Ира Ваганова».

Олеся, не раздумывая особенно долго, сразу же позвонила по указанному номеру телефона. Ей повезло, и трубку взяла сама Ира Ваганова, оказавшаяся, к счастью, на своём рабочем месте. Олеся объяснила, кто она такая.

- А… Здравствуй! – тут же сообразила Ира. – Получила моё письмо?

- Да, - подтвердила Олеся, как будто это и так было не очевидно.

Когда она только набирала номер редакции, её буквально всю колотило от волнения, и она всерьёз опасалась, то не сможет говорить внятно и разумно. Но после первых же слов Иры Олеся почувствовала странное облегчение и отметила про себя, что с ней было удивительно легко разговаривать. Они перекинулись несколькими ничего не значащими фазами, которые даже не задержались в Олесиной памяти. Потом Ира спросила:

- Как настроение?

- Да как сказать?.. – на мгновение задумалась Олеся, пытаясь охарактеризовать свои внутренние ощущения. И тут же нашлась. – Возбуждённое!

- Это хорошо! – отметила Ира, которой её ответ, похоже, понравился.

Они договорились, что Олеся подъедет к ней в редакцию в понедельник после техникума, а предварительно на всякий случай позвонит, - вдруг её по какой-нибудь причине не окажется на месте?.. Олесю это вполне устраивало. И она восприняла этот их телефонный разговор за удачный старт своей карьеры.

Немного поразмыслив, Олеся решила ничего не рассказывать пока маме о своей новой попытке начать печататься. Потому что заранее знала, что мама будет очень волноваться за неё и постоянно обо всём расспрашивать. Олеся ужасно жалела теперь, что тогда, два года назад, сразу же проболталась маме о своих походах в редакцию «Юности». В результате потом Олесе было очень стыдно перед ней из-за того, то у неё так ничего и не получилось. Она чувствовала себя полнейшей неудачницей. Но это было ещё только полбеды. Гораздо страшнее для Олеси было то, что после того случая она, вне всякого сомнения, действительно выглядела беспросветной неудачницей в маминых глазах. И, вместо того, чтобы вознестись к небесам, она упала настолько низко, насколько это вообще было возможно.

На этот раз Олеся решила быть умнее и учиться на собственных ошибках. Если её опять постигнет неудача, - ну, и чёрт с ней; ведь её мама никогда об этом не узнает. А вот уж если она, наконец, добьётся давно заслуженного успеха, то мама узнает обо всём сама…

Редакцию газеты «Золотое кольцо» Олеся отыскала с трудом. Она очень редко где-то бывала, предпочитая проводить свободное время с книжкой на диване, и поэтому совсем плохо знала город. Когда же она всё-таки оказалась около нужного кабинета, у неё от страха ноги подкашивались. Олеся всё пыталась мысленно представить себе, какая она, Ира Ваганова?.. С ней было удивительно легко разговаривать по телефону, но окажется ли всё так же легко и просто при встрече?.. Понравится ли она Олесе?.. И, что самое главное, сумеет ли сама Олеся ей понравиться, сможет ли она произвести на неё должное впечатление, наконец?.. И что подумает Ира, впервые увидев перед собой такую странную и, что греха таить, совершенно непонятную девочку?.. Поскольку Олеся была просто до безумия не уверена в себе, то этот вопрос, пожалуй, тревожил её гораздо сильнее, чем все остальные. Но получить на него ответ можно было, лишь решившись войти вовнутрь. Другого способа выяснить это всё равно не было.

Поэтому, сосчитав про себя обратно от десяти до единицы, чтобы хоть немного успокоиться, Олеся решительно распахнула дверь и вошла в кабинет.

- Здравствуйте! – как можно более бодрым голосом проговорила она. – Вы – Ира?

Разговаривавшая по телефону женщина с короткими чёрными торчащими в разные стороны волосами повернула голову и, видимо, сразу же догадалась, кто перед ней.

- Подставляй стул, раздевайся и садись! – сказала она. – Я сейчас!

Олеся была безумно благодарна ей за эту передышку, потому что сейчас ей действительно необходимо было время на то, чтобы прийти в себя. Старательно пряча от Иры горящее от волнения лицо, Олеся подставила стул поближе и села, изо всех сил пытаясь унять предательскую дрожь во всём теле. И, пока журналистка ещё несколько минут разговаривала по телефону, Олеся успела немного успокоиться и осмотреться.

Ира Ваганова действительно выглядела на тридцать с небольшим. У Олеси всегда была очень плохая память на лица, и поэтому она едва ли смогла бы потом описать то, что увидела. Но больше всего ей почему-то запомнились Ирины волосы. Возможно, потому, что у неё была очень своеобразная, - весьма своеобразная, если уж говорить начистоту, - стрижка. Но она её, как это ни странно, вовсе не портила, а, наоборот, придавала ей какой-то особый шарм. И Олеся, к удивлению для самой себя, вдруг обнаружила, что как раз именно такой её себе и представляла.

Иру Ваганову было бы, наверное, очень сложно назвать особенно красивой. Хотя, как говорится, о вкусах не спорят. Но было в её внешности нечто такое, чему Олеся не сразу смогла подобрать название. Может быть, это просто было обаяние этой женщины? Но, как бы то ни было, а даже само её присутствие действовало сейчас на Олесю как-то странно умиротворяющее и успокаивающе. И Олеся, глядя на неё, могла думать только о том, что именно так, наверное, и должна выглядеть удачливая преуспевающая журналистка. И, как ни старалась она изо всех сил отыскать в ней хоть что-то плохое, ей это пока так и не удавалось.

Ира Ваганова ей просто понравилась. С первого взгляда. И Олеся полжизни отдала бы за то, чтобы произвести на неё такое же положительное впечатление. Но, увы, как раз в этом она была совершенно не уверена.

Они договорились, что Олеся напишет пару пробных статей и принесёт в редакцию. В этот раз она так торопилась поскорее встретиться с Ирой, что ничего не успела подготовить заранее. Никаких других заданий и поручений, к Олесиному великому сожалению, Ира ей пока не дала. И Олеся пока ещё даже и не догадывалась о том, что это к лучшему.

Через пару дней она снова пришла в редакцию. Иру, правда, Олеся в этот раз не застала, - да она и не пыталась заранее условиться с ней о предстоящем визите. Просто оставила у неё на столе три только что написанные статьи и ушла.

В принципе, Олеся, отчасти, была даже рада, что в этот раз Иры не оказалось на месте. Несмотря на то, что ей было очень легко общаться с ней во время их предыдущей встречи, Олеся слишком боялась снова привязываться к другому человеку. И поэтому она предпочла бы пока пообщаться с ней по телефону.

А вообще, если уж говорить начистоту, то Олеся совсем сама себя не понимала. А точнее, боялась признаться даже самой себе в том, что, за прошедшие со времени её первого журналистского эксперимента два года, так ничего и не изменилось. И ей по-прежнему неимоверно тяжело давался каждый новый шаг.

Возможно, ей просто необходимо было время на то, чтобы полностью прийти в себя и освоиться. Но, пока этого ещё не случилось, она чувствовала себя испуганной и смешной.

Олеся очень надеялась на то, что хотя бы одну из этих статей напечатают. Ей казалось, что тогда она будет просто на седьмом небе от счастья. И она была почти уверена в том, что это обязательно сбудется. Хотя, разумеется, и испытывала некоторое вполне естественное сомнение по этому поводу. Честно говоря, ей просто было немного страшно. Она уже так устала от постоянных разочарований, которых было так много в её недолгой жизни, что просто не представляла, как будет жить дальше, если у неё опять ничего не получится. Больше всего на свете Олеся боялась сломаться и окончательно потерять веру в себя и в свои силы. Потому что тогда она попросту лишилась бы смысла жизни. А если в её и без того пустой жизни не будет никакой цели, то зачем же тогда вообще жить дальше?..

Последующие несколько дней Олеся провела в очень странном состоянии. Она находилась, в некотором роде, на грани транса и истерии, пребывая в какой-то необъяснимой возбуждённо-заторможенной прострации. Делать она ничего не могла, потому что у неё, в буквальном смысле слова, всё валилось из рук. Разумом Олеся осознавала, что давно уже пора позвонить Ире и узнать её мнение относительно написанных ею статей. Но она никак не могла заставить себя сделать это. При одной только мысли об этом предстоящем разговоре у неё просто сердце в груди останавливалось. Олеся ждала Ириных слов, как какого-то страшного окончательного приговора, разом решившего бы её дальнейшую участь. И ей далось это настолько тяжело, что она уже больше ничего не хотела и всерьёз уже жалела о том, что опять ввязалась в эту весьма сомнительную авантюру, прекрасно зная заранее, что ничего путного из этой её затеи всё равно не выйдет.

Да, - вспоминала теперь Олеся, испытывая при этом мучительную боль, - Ира встретила её хорошо, по-дружески, но она сама, так же, как и в «Юности» в своё время, почувствовала себя чужой и чуждой этому миру, в который она зачем-то так стремилась проникнуть, и который до сих пор так упорно её отвергал. И, что самое страшное, Олеся понемногу начала осознавать, что своей она никогда и нигде не станет. Потому что у неё такой характер, и, как бы она ни старалась преодолеть его, по натуре она одиночка. Даже если всё будет нормально, и ей удастся освоиться в редакции «Золотого кольца» и поладить с Ирой, что было для неё на тот момент самым важным, она вряд ли сблизится с кем-то из других сотрудников настолько, чтобы просто так, на досуге, забежать как-нибудь в редакцию, дружески со всеми поздороваться, поболтать, как все нормальные люди, рассказать о себе, о своих чувствах. Она всегда будет приходить сюда только по делу и только о деле разговаривать. И причина этого – лишь в ней самой. Она слишком замкнутая, слишком закомплексованная, и другой она вряд ли когда-нибудь станет…

Дни бежали, а Олеся по-прежнему никак не могла решиться позвонить Ире, поскольку совершенно искренне полагала, что от того, что она ей скажет, зависит вся её дальнейшая жизнь. Ни о чём другом она не могла сейчас даже думать. Если бы Ира сказала ей, что у неё всё хорошо получается, она, наверное, просто умерла бы от счастья. Но ведь с таким же успехом она вполне могла бы заявить нечто, типа: «Извини, дорогая!.. Лучше учись, как следует, в своём техникуме!.. Возможно, из тебя тогда со временем выйдет хотя бы хорошая швея!..» И тогда ей оставалось бы только лечь и умереть от горя…

К сожалению, в тот момент Олеся не могла просить утешения даже у Бога, потому что с некоторых пор перестала в него верить. Когда в их семье появился Тишка, а вместе с ним на них обрушилась целая лавина проблем, Олеся загадала про себя: если есть Бог на свете, он поможет им, и Тишкины хозяева обязательно найдутся! Она даже так и сказала: «Господи, если ты действительно существуешь, докажи мне это! Если ты поможешь нам найти Тишкиных хозяев, - значит, ты действительно есть! Но если они так и не найдутся, - значит, тебя нет! Следовательно, тебя просто придумали глупые люди, не способные сами справиться со своими проблемами, и я больше никогда не стану ни верить в тебя, ни молиться тебе!»

Но Господь Бог никогда и никому не пытается доказать факт своего существования. Бог не заключает с людьми никаких сделок. Тишкины хозяева так и не нашлись. А Олеся, по собственной глупости, лишила себя того единственного утешения, которое можно обрести только в молитве. И совершенно напрасно, как покажет будущее.

Видимо, для того, чтобы Олеся хоть немного отвлеклась от своих сомнений и терзаний, Господь Бог, который на самом деле очень зорко следит за каждым из нас и всегда приходит на помощь, хотя зачастую смысл происходящего нам удаётся понять лишь спустя много лет, послал ей небольшое развлечение. В эти дни у Олеси появился очередной поклонник. И это произошло, надо заметить, совершенно неожиданно.

Примерно месяца полтора назад, в минуту беспросветного отчаянья, Олеся откликнулась на помещённое в газете объявление о знакомстве. Но, пообщавшись ровно пять минут по телефону с молодым человеком по имени Миша, они оба вынуждены были признать, что из всего этого вряд ли может выйти что-то серьёзное. И Олеся давно уже забыла об этом происшествии, однозначно решив про себя, что такой способ налаживания личной жизни для неё, явно, не подходит. Но вот однажды, часов в пять вечера, в их квартире раздался телефонный звонок. Мужской голос спросил Олесю. Она неимоверно удивилась, так как в последнее время знакомых мужского пола у неё даже на горизонте не наблюдалось. Звонивший представился Сашей и объяснил, что этот телефон ему дал его лучший друг Миша.

Поначалу этот Саша даже чем-то понравился Олесе. А больше всего её привлекло его имя. Может быть, это смешно, но имя Саша всегда нравилось ей больше всех остальных, и ей действительно хотелось бы, чтобы её будущего мужа звали именно так. И дело тут было даже не в незабвенном Александре Невзорове, как можно было бы подумать. К тому времени этот опальный журналист стал уже Олесе практически безразличен, и лишь где-то в груди всё ещё тихонько что-то ёкало каждый раз, когда она случайно слышала его имя. Скорее, наоборот, на тот момент, когда Невзоров так нравился ей, его имя – Саша – было дополнительным плюсом на его счёт. Других знакомых Александров у Олеси, к сожалению, больше никогда не было. А ей почему-то всегда очень хотелось этого. И вот, наконец-то, ей повезло…

Вначале, - по телефонному разговору, - этот Саша произвёл на Олесю очень даже благоприятное впечатление. Он показался ей разговорчивым, раскованным молодым человеком, уставшим от одиночества и мечтавшим о девушке, которая всегда понимала бы его и поддерживала. Немного поболтав, они договорились, что Саша перезвонит ей на следующий день. Безо всякой задней мысли Олеся сказала ему, что спать ложится поздно, но, конечно, в двенадцать ночи ей лучше не звонить. Вообще-то, это предостережение было сделано, скорее, в шутку. Саша произвёл на неё впечатление воспитанного и даже, вроде как, интеллигентного молодого человека, знающего правила приличия и умеющего вести себя в соответствии с ними.

На следующий день Олеся терпеливо ждала звонка в надежде на продолжение знакомства. Но он раздался только в половине одиннадцатого вечера. Олеся не посчитала нужным скрывать своего удивление по поводу того, что за целый день её новый знакомый не нашёл более подходящего времени для звонка. Но Саша объяснил ей, что он только что вернулся с работы. И вообще, он дал ей понять, что работает целыми днями и ночами и практически совсем не имеет свободного времени. Олесю это, признаться, здорово удивило. Но она пока сдержалась и ничего не сказала по этому поводу.

Правда, желание вести с ним продолжительные откровенные разговоры у неё как-то слегка поубавилось.

Саша попросил Олесю разъяснить ему, что конкретно ей нравится в мужчинах. Она попыталась, - в меру своих сил, естественно, - это осуществить, потому что есть вещи, которые выразить словами почти невозможно. И он тут же сделал, в принципе, совершенно правильный вывод, что ей нужен рыцарь. Олеся со смешком подтвердила. А Саша очень удивился и сказал:

- Неужели в нашем городе нет ни одного рыцаря?..

После этого Олесе стало совсем смешно. Только вот, к сожалению, это был уже смех сквозь слёзы. И Олеся призналась ему, что ей таковые как-то пока ещё не попадались…

Когда они разговорились о гороскопах, выяснилось, что Саша родился под знаком Козерога. В принципе, это был один из самых подходящих для Олеси знаков, потому что она сама была Девой. Беда заключалась лишь в том, что этот знак обладал качествами, которые Олесю совершенно не устраивали. Более того, мужчины-Козероги были полной противоположностью тому, что обычно привлекало её в сильном поле. В принципе, если уж говорить начистоту, люди, рождённые под этим знаком, на самом деле обладают многочисленными неоспоримыми достоинствами, значительно перевешивающими их некоторые недостатки. Истинной причиной Олесиной такой стойкой неприязни к Козерогам было то, что её отец тоже им являлся. И все те отрицательные качества, которые отталкивали её в нём, должны были быть присущи, на Олесин взгляд, и другим представителям этого знака. Тем более, мужчинам.

В общем, побеседовав с бедным Сашей ещё несколько минут, Олеся приняла окончательное и бесповоротное решение, что вряд ли она когда-нибудь захочет увидеться с ним воочию…

Вот уж действительно смех сквозь слёзы, - иначе и не назовёшь!.. Сначала она приложила все усилия для того, чтобы очаровать парня, а потом пришла к выводу, что необходимо срочно от него отделаться, поскольку ничего серьёзного у них с ним всё равно никогда не выйдет!.. Только вот бедный Саша, как и большинство людей в подобной ситуации, никак не мог уразуметь, что от него всеми силами пытаются избавиться…

После этого он ещё несколько раз звонил, но Олеся придумывала различные и даже не всегда правдоподобные предлоги, чтобы не разговаривать с ним, в надежде на то, что он сам поймёт, что она ему, явно, не пара. Но он ещё долго не желал с этим смириться…

На фоне этого очередного неудавшегося романа у Олеси произошла ещё одна встреча, которая её весьма и весьма разволновала. Хотя и совсем по другой причине.

Однажды поздним вечером, когда ничто, вроде бы, не предвещало никаких неожиданных событий, к ней домой пришла Ольга. Да, да, та самая женщина, с которой Олеся некоторое время переписывалась по поводу своих стихов, посланных в газету «Очарованный странник», а потом неожиданно решила прекратить эту переписку. Она даже и сама теперь уже не помнила, почему именно она это сделала. Просто Ольга, поначалу писавшая часто и помногу, вдруг стала присылать совсем короткие и непонятные письма, перерывы между которыми растягивались на несколько месяцев. И Олеся в какой-то момент заподозрила, что эта переписка начала тяготить её, - так же, как в своё время она начала тяготить и Ирину Александровну. Олеся ещё пару месяцев понаблюдала за всем этим словно со стороны. Она изначально принципиально не желала сближаться с этой женщиной и придавать какое-то особое значение общению с ней, опасаясь очередного предательства. Но её письма становились всё короче и бессмысленнее, и при этом всё больше напоминали последние письма Ирины Александровны. И поэтому однажды Олеся решила, что особенно затягивать с этим не стоит. И на очередное письмо, пришедшее примерно спустя три месяца, - да ещё и с непонятным чужим адресом на конверте, - она попросту не стала отвечать. И ей даже и в голову тогда не могло прийти, что она когда-нибудь ещё услышит об этой своей «подруге».

В тот вечер раздался неожиданный звонок в дверь. Самое нелепое заключалось в том, что обычно Олеся неизменно открывала её сама, несмотря на то, что к ней никогда и никто не приходил. Но в тот вечер она почему-то замешкалась и вполне разумно и справедливо рассудила, что её отец в состоянии открыть дверь сам. Должен же он, в конце концов, делать хоть что-то полезное по квартире!.. Он открыл, а через несколько секунд вернулся с удивлённым выражением на своём обычно совершенно невыразительном лице и сказал Олесе, что это пришли к ней. Не менее удивлённая, чем он сам, мысленно перебирая в голове всех тех, кто мог бы ненароком к ней заглянуть, Олеся вышла на лестничную площадку и увидела стоящую там невысокую женщину, выглядевшую, мягко говоря, несколько странно, и уж точно не похожую ни на кого из Олесиных знакомых.

- Здравствуйте, - неуверенно пробормотала Олеся, разглядывая в полумраке, - лампочка, как всегда, не светила, - неожиданную гостью и при этом не имея ни малейшего понятия о том, кто это вообще может быть.

Женщина несколько раз щёлкнула зажигалкой, тщетно пытаясь, видимо, разглядеть Олесино лицо. Впрочем, вряд ли ей это удалось в том почти непроницаемом мраке, который окутывал коридор. Потом она нерешительно спросила:

- Олеся?..

- Да, - слегка беспомощно кивнула та, снова мысленно перебирая в памяти всех тех, на кого эта женщина могла быть похожа хотя бы чисто теоретически. Но таких знакомых у неё как-то до сих пор не было.

Больше всего Олесю смущало то, что эта женщина выглядела, мягко говоря, как алкоголичка, - какая-то грязная, неопрятная, перегаром и табаком разит за версту. Не удивительно, что даже отец, обычно совершенно бесчувственный, был до глубины души шокирован при виде такой странной знакомой своей дочери.

- Ну, что ты меня так боишься? – оскалилась посетительница, демонстрируя таким образом отсутствие практически половины зубов во рту. Олеся внутренне даже невольно содрогнулась от ужаса. При этом гостья щёлкнула пару раз перед её физиономией зажигалкой, и Олеся вовсе не стала бы уверять, что ей это понравилось. Но она попыталась взять себя в руки, пожала плечами и спокойно проворила:

- Я не боюсь.

И это действительно было правдой. Бояться пока ещё было совершенно нечего. Но Олесю настораживала вся эта странная ситуация, и она просто не знала, как ей вообще следует себя вести. Она никак не могла понять, кто эта весьма подозрительная дамочка, и что ей вообще от неё понадобилось?..

- Я просто пришла спросить, почему ты вдруг перестала писать? – произнесла женщина, никак не оставляя зажигалку в покое и, явно, даже и не догадываясь, что её собеседницу выводят из себя эти внезапные всполохи света.

Олесю словно током ударило от неожиданного открытия. Она, наконец-то, поняла, кто стоит перед ней.

- Ольга?.. – неуверенно пробормотала она.

Женщина в ответ весело кивнула, подтверждая её слова.

Олеся с неприкрытым ужасом смотрела на неё и не могла поверить в то, что это – та самая женщина, с которой она переписывалась несколько месяцев. Она представляла её себе тогда совсем не такой. Судя по письмам, эта её собеседница виделась Олесе умной, интеллигентной, образованной, - немного странноватой, правда, - но не такой. И сказать, что Олеся была сейчас шокирована, - это не сказать ничего.

- Я просто зашла спросить, почему ты вдруг перестала писать? – немного обиженным тоном повторила гостья свою предыдущую фразу.

Олеся, пытаясь скрыть своё полнейшее замешательство, начала что-то говорить о том, что не хочет и не может близко сходиться с людьми, поскольку не желает новых разочарований и предательств. Она напомнила Ольге, что неоднократно рассказывала ей обо всём об этом в своих письмах, поэтому и посчитала нужным, в конце концов, прекратить переписку с ней, чтобы раз и навсегда поставить точку в каких бы то ни было отношениях.

Ольга, слушая всё это, вела себя очень странно, - по меньшей мере. Она дико вращала слегка косящими глазами с безумным выражением на лице, так не соответствующим её умным и обстоятельным письмам, и постоянно перебивала Олесю, тщетно пытаясь убедить её в том, что она, напротив, должна идти к людям, нести им себя и свои стихи, а не замыкаться в одиночестве в четырёх стенах из-за каких-то там странных соображений.

В принципе, то, что она говорила, глупостью назвать было нельзя. Но всё это представляло собой такой резкий контраст с её бомжеватым внешним видом, что воспринимать это всерьёз тоже было невозможно.

Выглянула удивлённая мама, встревоженная длительным и непонятным отсутствием дочери. Олеся в двух словах объяснила ей, кто такая их неожиданная гостья, и мама снова скрылась за дверью.

Поскольку Ольга, кажется, твёрдо была намерена заняться Олесиным перевоспитанием и добиться в этом нелёгком деле быстрого и положительного эффекта, то Олеся решила раз и навсегда развеять её призрачные иллюзии и открыто высказать всё то, что она думала о себе подобных.

- Да не собираюсь я никуда идти! – резко заявила Олеся. – Я ненавижу людей!

- Все люди разные! – попыталась возразить в ответ на её слова Ольга. – Нужно пытаться искать среди них единомышленников, подобных тебе и способных понять тебя, и, когда ты их найдёшь…

- Да не нужен мне никто! – почти совершенно искренне воскликнула Олеся. – И вообще, я придерживаюсь другого мнения! Я считаю, что человек человеку враг!

И без того выпуклые глаза Ольги принялись вращаться в таком бешеном ритме, что Олеся всерьёз испугалась, как бы они не выкатились от изумления. И Ольга, не желая сдаваться, вдохновенно продолжила чтение лекции на вечную тему: человек человеку друг, товарищ и брат…

Олеся с трудом сдержала зевок, грозящий сломать челюсть. Признаться честно, меньше всего она в данный момент была предрасположена к длительным дискуссиям на эту тему!..

Снова выглянула мама, донельзя удивлённая тем, что Олеся со своей странной гостьей так долго стоит в коридоре, и предложила зайти в квартиру. Ольга отказалась. Как выяснилось позже, она стеснялась того, что от неё пахло перегаром. По крайней мере, именно такое объяснение она предоставила Олесе. Но ту подобные слова только привели в ещё большее негодование и возмущение по поводу того, что её гостья не соизволила хотя бы прийти на встречу трезвой. И, признаться честно, услышав отказ Ольги войти в квартиру, Олеся мысленно вздохнула с облегчением. Подсознательно она догадывалась о том, что, если бы их гостья всё-таки проявила такое желание, выпроводить её потом восвояси было бы практически невозможно.

Тем временем, явно, даже и не подозревая об Олесиных тайных мыслях, Ольга упорно пыталась вызвать её на откровенность, расхваливая её уникальные стихи и осуждая её странные и непонятные взгляды на жизнь. Уже донельзя утомлённая этим неожиданным визитом, Олеся старалась ограничиваться короткими односложными репликами. И если Ольга, по простоте душевной, ожидала, что её собеседница сейчас начнёт изливать перед ней душу, то тут она очень сильно ошиблась.

Некоторое время спустя Ольга спросила, есть ли у Олеси братья или сёстры?.. Вообще-то, в своё время Олеся неоднократно писала ей об этом, но похоже было на то, что Ольга давно уже всё позабыла. Олеся устало кивнула.

- Да. У меня есть младший брат.

- А он какой? – тут же поинтересовалась Ольга.

Олеся в раздражении стиснула зубы. Об этом она тоже неоднократно рассказывала ей в своих письмах. И то, что её собеседница этого даже и не помнила, лишний раз свидетельствовало о том, как мало значения на самом деле придавала она переписке с Олесей, и как права была сама Олеся, прервав эту переписку. Это просто не имело, похоже, никакого смысла. И сейчас Олеся никак не могла взять в толк одного: зачем она вообще заявилась, и что и кому она пытается теперь этим доказать?.. Но она снова сумела сдержаться и только терпеливо пояснила:

- Он совсем не такой, как я. Он нормальный ребёнок.

- А ты, что, ненормальная? – ужаснулась Ольга и даже рот открыла от изумления.

Олеся ответила предельно просто и, в то же время, с явным намереньем шокировать её:

- А я, как говорит моя мама, инопланетянка!

Ольга снова вытаращила глаза и на редкость театрально удивилась.

- Какие ужасные вещи ты говоришь! – закачала она головой.

Олеся равнодушно пожала плечами, не имея ни малейшего желания продолжать эту бесполезнейшую, на её взгляд, дискуссию.

Но остановить Ольгу мог только разве что всемирный потоп. Так что пространная и, надо заметить, довольно нудная лекция о всеобщей пользе дружеских взаимоотношений между людьми возобновилась.

Надо заметить, что к этому моменту её общество уже начало на редкость тяготить Олесю. Но избавления пока не предвиделось, так как сама Ольга, по всей видимости, отличалась неиссякаемым запасом дружелюбия, явно, подогреваемого в данный момент изрядным количеством спиртного, и уходить в ближайшее время никуда не собиралась.

Она выглядела настолько жалкой и убогой, что Олесе сейчас казалось просто удивительным, как эта женщина умудряется ещё и стихи писать?.. Обычно люди, обладающие такой внешностью, обитают где-то на самом дне и давно уже и думать позабыли о чём-то возвышенном. Однако, не оставалось сомнений в том, что эта женщина – человек творческий, и её письма весьма наглядно это доказывали. Правда, в своё оправдание Ольга сказала, что обычно она почти не пьёт, - просто на работе была вечеринка, и она решила воспользоваться случаем, поскольку прийти трезвой она никогда не осмелилась бы.

Неожиданно Ольга попросила принести ей кофе. Олесю до смерти испугала эта её просьба, поскольку она являлась наглядным доказательством того, что её странная гостья никуда пока не торопится. Правила приличия заставили её снова пригласить посетительницу войти в квартиру, и, к своему неописуемому ужасу, Олеся обнаружила, что она колеблется.

- Там есть кто-нибудь на кухне? – нерешительно поинтересовалась она, похоже, собираясь принять Олесино весьма опрометчивое предложение, сделанное, разумеется, только лишь из вежливости. Олеся точно знала, что на кухне сейчас никого нет, поскольку вся семья смотрела в комнате какой-то фильм. Но, - прости её, Господи!.. – она взяла грех на душу и сказала, что мама там готовит ужин. И тут же добавила, что вынести кофе на лестничную площадку ей попросту не позволят. Наверное, это было не слишком порядочно с её стороны, но она просто не знала, что ей ещё делать, и как поаккуратнее отправить незваную гостью восвояси.

Избавление пришло неожиданно, когда Олеся уже чуть не плакала от отчаянья. Заподозрившая, наконец, неладное мама выглянула в третий раз, и, словно в подтверждение Олесиной предыдущей версии, сказала, что пора ужинать. На самом деле они давно уже поели. Но Ольга, поняв намёк, засобиралась, наконец-то, домой.

Напоследок она сообщила, что планирует переезжать в Москву, поскольку её муж-бизнесмен купил там квартиру, и пообещала написать Олесе оттуда. Но это её обещание было способно, скорее, напугать её, нежели обрадовать. И Олеся, вопреки всем правилам приличия, поспешно замотала головой и заявила, что не станет ей отвечать.

Больше Ольгу она никогда не видела и всегда очень сожалела о той их единственной встрече, искренне полагая, что она разом перечеркнула все те светлые воспоминания, которые ещё оставались у неё об этой женщине.

Многие годы спустя, вспоминая об этой странной встрече, Олеся приходила в ужас от того, какой жуткой максималисткой она была в свои семнадцать лет. Она судила о человеке по случайному неосторожному слову, по внешнему виду, по одежде и манере держаться, и угодить ей, как она поняла уже гораздо позже, было совершенно невозможно. Так стоило ли на самом деле удивляться тому, что у неё никогда не было друзей?.. Олеся всегда полагала, что у неё слишком высокие требования к другим людям, и поэтому никто не может соответствовать им. На самом же деле, как она поняла уже много лет спустя, это было не совсем так. Настоящая причина её одиночества была даже не в чересчур завышенных требованиях к окружающим, а, как это ни банально, в том, что она сама считала себя намного выше их всех, вместе взятых. Не известно, от рождения ли досталась ей эта не слишком приятная черта, или же всё это явилось следствием её не совсем удачного самовоспитания, но эта особенность её не слишком приятного характера причинила ей немало вреда в жизни. И, спустя много лет, Олеся искренне сожалела о том, что не сумела вовремя распознать в себе эту не совсем обоснованную манию величия и подавить её.

И, повзрослев, она была уверена, что, если бы не это её высокомерие и полнейшая нетерпимость к недостаткам окружающих её людей, почему-то всегда поощряемая в ней мамой, всё в её жизни могло бы сложиться совсем иначе. Но, что делать, - тогда она была именно такой, и даже запоздалое осознание своих собственных недостатков не могло исправить их печальных последствий. И изменить хоть что-либо было попросту невозможно. Ни тогда, ни десять лет спустя.

https://rutube.ru/video/31a551ca2e1ad962d4938874f2885b55/