ПАВА

Воспоминания о бабушке Паше.

Историческая справка
Значение и история фамилии Чумаченко.

     Чумаки — украинские торговцы или возчики, которые в XVI-XIX веках отправлялись на волах к Чёрному и Азовскому морям за солью и рыбой, развозили их по ярмаркам, а также занимались доставкой других товаров.

     Чумаки играли важную роль в торговых отношениях Украины.

     Фамилия Чумаченко определенно имеет украинское происхождение, образованная от слова «чумак».  В основе которой лежит уменьшительная форма имени, прозвища или профессии (рода занятий) данных далекому предку. Формировалась фамилия чаще всего по мужской линии. Фамилия Чумаченко очень широко распространены по всей территории Украины, южных областях Белоруссии и западных районах России. Прозвище Чумак восходит к аналогичному славянскому нарицательному. Чумаками в старину называли извозчиков, а также торговцев, которые перевозили на волах хлеб, соль, рыбу и другие товары для продажи.
(взято из интернета)

     Предисловие

     Жила бабушка в районе Основы на улице Двинской, в доме номер 21. Улица расположена в Червонозаводском административном районе города. Исторический район Верещаковка. Это исторический район города Харькова, расположенный в южной части города. Застройка в большинстве своем представляет собой частный сектор. Так же вдоль проспекта Гагарина, имеется послевоенная («немецкая») застройка (двухэтажные здания). В районе железнодорожной станции «Основа».

     Всю жизнь я любила свою бабушку, мамину мать.

     Бабушку звали Прасковья (сокращенно Паша) Кузьминична, в девичестве Чумаченко. Она родилась 25 октября. В ее роду были казаки. Знакомые и соседи ее за глаза прозвали Павой. Пава – это по-украински павлин. Так ее называли за горделивую осанку и походку. Да и в ее поведении и образе жизни было какое-то внутреннее невероятное достоинство, стержень.

     Ее семья была многодетной. Моя прабабушка Анастасия Даниловна имела целых двенадцать детей. Выжили после Первой Мировой и Гражданской войн, Революции и голода в 1930 годах не все. Я помню, кроме моей бабушки Прасковьи (Паши), ее сестер: Меланью (Милю), Февронию (кратко Феню), Ефросинью (Фросю), Марию. Был еще брат Иван.
 
     Бабуся очень рано вышла замуж. В то время браки с тринадцатилетними и пятнадцатилетними девочками были обычным делом. Все трудные времена семья пережила, благодаря имеющемуся наделу земли. На нем выращивали все, чтоб прокормить большое количество едоков. Тяжелым испытанием стало ужасное наводнение, случившееся на Харьковщине в тридцатые годы.
 
     Эта напасть накрыла водой всю Украину. Смывало посевы и огороды, уносило мосты, разрушались дороги и проезды между населенными пунктами, хаты со все утварью и запасами уходили под воду. Многие деревни остались оторваны от больших населенных пунктов. Люди не имели возможности пополнить запасы еды и прокормить детей.
 
     С трудом выращенный скудный урожай уничтожали полчища крыс и мышей. Хаты буквально кишели грызунами. Никакие кошки в борьбе с ними помочь не могли.
 
     А после этого кошмара пришел еще более страшный враг, голод. В начале 1932 года он распространился по всей территории Украины.

     Некоторые семьи уезжали, пытаясь осесть на более хлебных местах. Но истощенные дети зачастую умирали, не в силах перенести долгий путь. Бабуся в селе Задонецкое свою семью выкармливала и выхаживала, как могла, в родной хате. Нередко на столе, кроме пустой похлебки из лебеды не было ничего.
 
     Ее мужа Кузьму убили во времена продразверстки. Когда у многодетной семьи вытаскивали все запасы хлеба и продуктов, мой прадед Кузьма стал на защиту имущества. Он понимал, что его семью обрекают на голодную смерть. За это и был расстрелян. Его посчитали кулаком. Это при наличии двенадцати душ малолетних детей.

     Позже мать моей бабушки, которую все звали Бабусей, жила в Змиеве, на одном подворье с одной из дочерей, бабушкой Феней. Баба Феня с мужем, дедом Василием, выстроили для себя и своих троих детей новый дом. Пока строились, проживали у бабушки Паши на Диканевке. А Бабуся так и осталась жить в мазанке.
 
     Это была аккуратная сухонькая, небольшого роста старушка, с узловатыми морщинистыми руками, загорелая и всегда в белом платочке. Маленькая беленая хатка была ей как раз по росту. Всем остальным нужно было соблюдать осторожность, чтоб не расшибить лоб о низкий косяк двери. Старая крошечная глиняная мазанка очень долго стояла накрытая соломенной крышей. Верней, это была не солома, а высушенный речной тростник.

     Немного покосившую и сильно просевшую в землю, ее долго поддерживали в жилом состоянии, так как Бабуся переселяться к детям не хотела. Предпочитала быть единоличной хозяйкой в своей хатке. Постепенно к одной из внешних стен была сделана пристройка из кирпича. Она и старую хату поддерживала, и служила подсобным помещением для хранения утвари и заготовок.

     Заходить в ее жилище нужно было согнувшись почти пополам, низкий потолок нависал над входящим. С непривычки чиркая по нему макушкой, мой папа заглядывал к Бабусе в избу каждый раз, как приезжали в гости. Она усаживала его на маленькую кровать и спрашивала обо всех родственниках. Память у нее была отменная. Телевизор она никогда не смотрела, а вот поболтать с гостями и узнать новости всегда была рада.

     Возле одного из крошечных деревянных окошек стояла такая же древняя лавка. Дерево на ней растрескалось, дед стянул доски металлическими хомутами. И прародительница часто сидела возле завалинки, греясь на солнце. Ее подслеповатые глаза уже слезились от ярких лучей, поэтому она под ласковым солнцем застывала, зажмурившись.

     Была она вполне деятельной и подвижной старушкой в свои почти девяносто лет. Очень рано вставала, усердно и долго молилась, шла кормить скотину, которой было немало. Потом из деревянной бочки, стоявшей за хатой в огороде, потихоньку поливала что-то из зелени. Всегда находила себе занятие и работу по силам. Правда, уже на склоне лет она перестала сама себе готовить. Поэтому ела в доме у бабушки Фени. Осторожно взбиралась на ступени дочернего дома, шаркала тряпичными чунями о вязаный половичок и входила в столовую.
 
     В детстве прабабушка еще застала батрачество. Она совсем ребенком ходила работать в какой-то близ стоящий барский дом, нянчить барчуков и убираться. Отзывалась о барыне весьма тепло. Ее не обижали, не заставляли работать на износ. Даже подарки нередко дарили. И она, маленькая девочка, была очень рада, то какому-то лоскуту ткани, то шелковым лентам для косичек.
 
     А однажды ей барыня подарила набор кукольной посуды. Это был неописуемо красивый керамический чайный сервиз. Выглядел точно, как настоящий взрослый. Миниатюрные чашечки и блюдца были расписаны крошечными розочками. Одна из чашечек была покрыта сетью темных тонких трещин. Поэтому с ними обращались очень бережно.
 
     Когда мы, правнучки, приезжали в Змиев, она аккуратно извлекала из-под кровати железную коробочку, в которой хранились немногочисленные уцелевшие предметы из этого набора. Строго настрого приказав детям играться осторожно, выдавала старинную драгоценность самой старшей. Мы понимали, это напоминание о ее детстве. И предметов из той эпохи у Бабуси осталось не так много. Не смотря на жутчайшее желание стащить и увезти с собой хотя бы одну чашечку, никто так и не покусился на них. Да и выпрашивать в подарок было бесполезно. У Бабуси была куча правнуков, она не могла никого обделить.
 
     Напротив бабусиной хаты был вырыт погреб. Крыша его поросла густой зеленой травой. Рассевшись с куклами на этом холмике, мы с сестрами устраивали чаепитие на вышитой гладью старой салфетке, служившей нам скатертью. У бабушки Фени было много кукол. Целый батальон разного калибра красавиц был высажен на изголовье точно такого же, как у бабушки Паши, пузатого дивана.
 
     У моей двоюродной тетки Анны родился старший сын Виталик. Бабуся очень любила этого мальчика. Это было чудо чудесное в нашей семье. Аня была дочерью бабушки Фени, соответственно внучкой Бабуси, а Виталик приходился ей еще одним правнуком. Кроха родился ярко-рыжим. Никого в живущей родне рыжего не было. Его звали наше красно солнышко. Только благодаря прабабушке, еще сохранилось воспоминание о том, что ее дед был красно-рыжим. И вот через столько поколений природа преподнесла Ане и ее мужу Виктору такой сюрприз в виде рыжего сынишки. Он был пузатым, веселым, живым мальчишкой. Приезжая в Змиев, я с удовольствием возилась с ним.
 
    Ребенок только начал ходить. Его обряжали в белую полотняную сорочку, и он с голой попой и босой, хохоча и потешно топая ножками, носился в хате у прабабки. Мне было лет пять. По сравнению с братом я себя ощущала совершенно взрослой. Но я так опростоволосилась, присматривая за рыжим сорванцом!

    «Бесштанько», как его в шутку называла бабка, набегавшись, вдруг замер на пороге и стал ронять какие-то шарики. Яркий солнечный свет, падающий в проем двери, не давал возможности рассмотреть, что это были за предметы. Мне показалось, что из рук малыша падали какие-то игрушки. В запале, решив подхватить его безделушки, я соскочила с кровати и подняла шарик с пола. Идеально круглая теплая какашка оказалась в моей руке. От неожиданности я так и застыла с ней на пороге. Тетя Аня схватила Витальку и понесла на горшок. А я, понимая, что выбросить говно на чистый половик нельзя, так и стояла, таращась на вонючий комок. Бабуся заливалась от смеха, а мне было совсем не смешно. Я долго отмывала ладошку, постоянно принюхиваясь. Наш рыжий карапуз сыграл со мной злую шутку.

     И нам сейчас кажется поразительным, как в таких условиях, лишениях, люди не просто выживали, а потом доживали до девяноста и больше лет.
 
     Умирала Бабуся очень странно. Верней, для нас это событие выглядело странным. Но, зная и ее характер, и образ жизни, понимаешь, что именно так и должна была случиться ее смерть.

     Как-то утром Бабуся не пришла на завтрак. Бабушка Феня пошла к ней узнать, в чем дело. Свою мать она застала в постели, одетой во все чистое. «Мама, ты чего лежишь? Пошли кушать» - позвала бабушка. «Да, вот, умирать собралась», - заявила та. Дочка стала уговаривать, мол, не выдумывай, вставай. «Нет, Феня, пора!» - отрезала Бабуся. Бабушка Феврония стала сокрушаться, что ничего не пора, ничего ж не болит. «Ладно, даю тебе три дня, родню собери, попрощаться. А потом все, буду умирать.»

     И умерла через три дня наша старенькая прабабушка. Было это то ли весной, то ли осенью. Я помню, что на деревьях не было листвы. И одета я была в плащ или пальто на похоронах.

     Бабушка Паша часто приезжала навещать свою мать. Чаще всего поездки приходились на церковные праздники. Их судьбы со временем стали очень похожи. У Бабуси из ее многочисленной детворы осталась жива только половина. И бабушка Паша, как и мать, осталась без мужа очень рано.
 
     На ее жизнь выпало много чего. Детей прокормить было очень сложно. Поэтому уже в восемь лет бабушку отдали работать прислугой к дачникам, приезжавшим в Задонецкое. Детство кончилось очень рано. Городские немного подкармливали маленькую работницу. Позже она пошла работать на мясокомбинат.

     Будущий муж работал там же, где и бабушка. На мясокомбинате они и познакомились. Она в 15 лет вышла замуж, родила шестерых детей, первенец появился, когда бабушке было шестнадцать лет. Двоих из них похоронила малолетними. А еще один умер подростком. Затем на войне погиб муж. В оккупации терпела издевательства от немцев.
 
     Во время приближавшейся оккупации муж, приезжавший на побывку в Харьков, быстро перевез семью к родственникам. Она с малыми детьми стала жить в отцовском доме мужа в селе Варваровка под Курском с родным братом мужа и его женой. С родней отношения не сложились. И одна из родственниц пошла даже на подлость, чтоб уничтожить Паву, оставшуюся без поддержки после ухода мужа на фронт.
 
     Бабушка работала прачкой в оккупированном поселке. Сына Жорика подкармливал немец. Он ему давал похлебку или кашу в котелке. Жорик часто котелок домой не доносил. Его отбирала родственница. Мальчишка через некоторое время пожаловался немцу. Вояка проследил за мальцом и убедился сам, что мальчишка рассказал правду. Он схватился за винтовку и хотел бабу расстрелять. Но бабушка Паша ее заслонила собой, просила пощадить. Неблагодарная стерва тогда и стала орать: «Ты ее детей подкармливаешь, а она красного ждет. Она жена командира!» Немец, который приносил на стирку белье, ответил: «Это не жена командира, а мать шестерых детей», - оставив донос без внимания. И после не раз приносил маленькие шоколадки детям.
 
     Муж ее Иван Иванович родился в Курской области, Микояновском районе, в селе Варваровка то ли в 1908, то ли в 1910 году. Он прошел финскую войну. Воевал с 1939 года. Сове;тско-финля;ндская (советско-финская) война; 1939—1940 годов (фин. talvisota — Зи;мняя война, швед. vinterkriget) — война между СССР и Финляндией в период с 30 ноября 1939 года по 13 марта 1940 года.
 
     У него был родной брат и сестра Евдокия. У меня сохранилась фотография, где я сижу на руках у этой бабушки Дуси. Мне месяцев 6-7.

     В Великую Отечественную войну дед был призван в одну часть со своими односельчанами. До войны он работал на мясокомбинате. Поэтому ему доверили быть кашеваром в части. Своих земляков он немного подкармливал. То лишний кусочек мяса доложит в котелок, то немного больше хлеба отрежет. За это и попал в штрафную роту по доносу.

     Погиб в Чехословакии 18 января 1945 года. Захоронен был в селе Чечевице Кошицкого района в братской могиле. Теперь это территория Словакии.

     Воевал и погиб геройски, как сообщил военкомат моей бабушке. Известие и похоронка на деда пришла только 10 сентября 1945 г. из Краснозаводского военного комиссариата г. Харькова части третьей.

     В память о нем мне досталась лишь одна маленькая фотография. Он на ней с каким-то мужчиной. То ли друг, то ли его родной брат. Больше о своем дедушке я ничего не знаю, но и эти скудные сведения храню бережно.

     В послевоенное время в голод бабушка осталась одна с четырьмя малышами на руках. На тот момент двое из шестерых не выжили.
 
     Она работала все на том же мясокомбинате. В то время суровые законы были призваны оградить государство, во время войны и после от разграбления голодным народом. С «несунами», тащившими еду с производств, обходились жестоко, вплоть до расстрелов.
 
     Но моя отчаявшаяся бабушка пошла на этот проступок, желая сохранить жизни маленьким детям. Ее застали при проверке на проходной с пакетиком мясных жил. Молодую мать пожалел начальник смены. Он просто отобрал эти отходы, чтоб ее еще где-нибудь на улице не обыскали и не поставили к стенке. Бабушка вернулась домой к голодной ораве рыдающая, но зато живая.
 
     Выжили они на одной картошке. Ее часто не покупали, а вырывали из-под снега на неубранных заброшенных из-за бомбежек полях. Подгнившая, перемороженная, воняющая, но сладкая, она была такой радостью в доме! Дети тянули худые ручонки к горячему котелку с картошкой и благоговейно пришептывали: «Катоха, катоха сегодня будет!» Эту «катоху» ели отнюдь не каждый день. До сих пор варенная картошка является любимым блюдом для моей мамы.
 
     Последняя потеря ребенка настигла бабушку, когда старшему сыну Вове было лет тринадцать. Он утонул зимой, катаясь на реке на коньках. Мистическое предупреждение в ночь перед трагедией никто разгадать не смог. В доме вдруг среди морозной зимней ночи стала капать вода. Звонкий звук тяжелых капель, капающих как будто в алюминиевую миску разбудил семью. Осмотр дома ничем не увенчался, капель не обнаружилась и продолжилась. А утром Володя с соседской детворой умчался на реку. Лед был достаточно крепким, но детей занесло на случайную промоину. В тяжелой зимней одежде мальчик провалился под лед. Попытался раздеться, но металлические коньки утащили его под лед. О трагедии сообщили соседи. Так у бабушки из шестерых выжили только старшая Алла, средний Георгий и младшая Тамара, моя мама.

     Вторая необъяснимая подсказка провидения или Божьего промысла случилась перед возвращением сына из тюрьмы. Попал он туда малолеткой за кражу. А за день до того, как он возвращался домой, тяжелая железная щеколда внутри дома стала сама собой закрываться и открываться. Лязгающая задвижка своим звуком привлекла внимание бабушки. Но, когда она подошла, щеколда была заперта и находилась в покое. Жорик приехал внезапно раньше срока.
 
     Всю жизнь Пава работала, как лошадь! Появились внуки. Шестеро…  Как будто возмещая потерю детей, Бог удвоил количество забот внуками.  И каждого из нас она нянчила ровно до двух лет. Не время от времени, а забирая от родителей жить к себе на два года.

     Ранний брак с мужем, многочисленные роды, смерти детей, похоронка с фронта за три месяца до окончания войны, жизнь (вернее, выживание) в военной оккупации, работа на износ и тюрьма для сына не смогли ее сломить. Была она хохотушкой, всегда и везде уважаема до последнего своего дня. И заслуженно несла титул Павы.

     Выглядела она полноватой, но всегда красивой! Красиво одетой, с толстенной косой до пояса, уложенной вокруг головы, в красивых платках. Один до сих пор есть у меня, шелковый, серо-голубой, в индийских огурцах.

     На выходных я обязательно летела на Диканевку, где она жила. Так назывался район на окраине Харькова по названию ближайшей железнодорожной станции. Ехала одна на автобусах. А летом на каникулах целый месяц проводила у нее. И это было особое поощрение, которое нужно было заслужить. А если я что-то делала не так, то родители грозили, что к бабушке не поеду.

     С автобусной станции нужно еще было идти пешком, через железнодорожные пути, поле и деревню. По пути обязательно собирала небольшой букетик. У бабушки во дворе росло много цветов, она любила их. Но мне непременно хотелось ей нарвать полевых, сладко пахнущих, и самой подарить.
 
     С грохотом открывала железную щеколду на калитке и с возгласами: «Ба-а-а! Я приехала!» - влетала во двор. А она кричала в ответ: «А-а-а, я тута». И такой ритуал приветствия повторялся каждый мой приезд.

     В глубине двора росла старая высокая акация. Под ней мне для игр выстраивали халабуду. А позже, когда внуки повзрослели, в ее тени бабушка стала выращивать немного клубники. Эта акация цвела настолько пышно, что ее дурманящий сладкий аромат разносился далеко за пределами нашего двора. Однажды, когда моя мама еще была девочкой, дети нарвали два ведра акации и поставили в доме. Среди ночи бабушка проснулась от того, что ей стало плохо. Она задыхалась, сердце работало с перебоями. Разбудив всех детей, Тома с матерью выволокли ведра на улицу, уже теряя сознание. Цветущая акация чуть не сгубила всю семью. Они просто могли и не проснуться.
 
     Двор бабушки пестрел красками. Она разводила множество цветов. Пески, на которых стоял дом, очень затрудняли процесс цветоводства, хотя за домами напротив протекала пересохшая маленькая речушка Сухой Жихар. Пионы, которые, ну, никак не могли расти на такой сухой песчаной почве, чудом произрастали у бабушки Паши во дворе.
 
     А великолепные маки, с огромными цветами, созревая, обеспечивали маковую присыпку для домашней сдобы. Яркие шапки флоксов стелили густой аромат над клумбами, словно покрывало. Осенью пушистые астры радовали множеством оттенков. Пряный экзотический запах гвоздик летом и осенью провожал проходивших по двору. Дикий виноград перекинул свои плети с забора на стены гаража, преобразив неказистое строение в багровый шатер. Цвела, похожая на маленькие подсолнухи, гайлардия. А над разноцветными свечами львиного зева носился сладкий и свежий одновременно, с отчётливыми нотами пыльцы и чего-то тонко-лимонного, запах.

     В самом дальнем углу подворья когда-то посадили грушу. Бабушка говорила, что ее созревания нужно ждать долго. Такой сорт. До тех же пор ее плоды были твердыми, как камень, с крупными костяными зернами внутри. А уж, если ты набрался терпения, то груша одаривала и хорошей урожайностью, и медовым вкусом. Ярко-зеленого цвета снаружи, внутри плод наливался соком, а мякоть становилась коричневатой, накапливая сладость. Вроде, с виду и невзрачная, и мелковатая, зато какой ароматной она была.
 
    Иногда я не заставала бабушку Пашу дома.  Она и в магазин отлучалась, и в церкви много времени проводила. Так как своего ключа от ее дома у меня не было, я шла на ухищрения, чтоб проникнуть в жилище.

     И в детстве, и в юности я была очень худенькой девочкой. Мои синяки под глазами, бледная с желтизной кожа, кривые ножки с ревматическими коленками и торчащие лопатки давали повод для насмешек. Нередко в свой адрес я слышала, как меня обзывали синей птицей, намекая на тщедушные куриные тушки с синеватым оттенком на прилавках советских магазинов.
 
     Но с другой стороны мое субтильное телосложение давало массу преимуществ. Я была гибкая, шустрая, жилистая и выносливая.
 
     Поэтому, обнаружив отсутствие бабушки, я просто по выступу фундамента взбиралась на подоконник и щучкой ныряла в крошечную форточку. Протиснувшись, с кувырком приземлялась на стол, стоявший во флигеле под окном. И уже внутри поджидала бабушку.
 
     Первое мое такое проникновение ее, конечно, напугало, она не ожидала никого увидеть в доме. Но затем такой способ моего прибытия стал привычным и для нее.
 
     Бабушка кормила меня под завязку, потому что с ее точки зрения, я была “тоща, как глиста”. Она уговаривала есть меня с хлебом. Отрезав тонкий ломтик, приговаривала: «Онучечка, глянь яка тонэнька панська скыбочка! Зъиж хоч одну!» Панськой скибочкой бабушка называла хлебный кусочек, просвечивающий на солнце. В ее понимании паны ели булки, нарезанные такими тоненькими ломтиками. Сама же хлеб любила до такой степени, что ела с ним все, даже арбуз.
 
     Бабушка Паша квасила сама вкуснейшую капусту. Вытащив из погреба миску с соленьем, ставила на стол ледяное угощение. Из всей горки выбирала самые широкие, те, что отрезались близ кочана и совала мне в рот: «Ось тоби капустна пелюсточка, сама смачна!» С украинского переводилось как «самый вкусный капустный лепесточек». Она готовила простые сытные и вкусные блюда. Любила себя похвалить, доев приличную порцию. Утерев губы ладонью, говорила на украинском языке: «Спасыби Богу!.. Спасыби й мэни!»
 
     Потом я начинала помогать по хозяйству. Хватала коромысло, ведра и неслась за водой к колодцу. Неся воду на плече, чувствовала себя страшно взрослой и красивой, как актриса из кино. Походка становилась плавной, спина ровной. Идти нужно было неспешно, чтоб воду не расплескать. Потом уборка во дворе, кормежка кур, сбор яиц, и в саду фрукты какие-то нужно было оборвать.
 
     Выше, на пригорке стоял соседский дом, примыкавший своим участком к нашему забору. Там жила семья с двумя сыновьями, уже подростками. Вечером кто-то из мальчишек включал модные мелодии на магнитофоне. Я выходила на наше крылечко и слушала разносившиеся по округе звуки советских шлягеров. Совсем чуть-чуть, не очень усердствуя танцевала в такт мелодиям. Видимо, кто-то из соседей все же заметил мои танцы. Музыку включили на полную громкость. На терраске соседей, увитой виноградом, был виден силуэт кого-то из мальчишек. Там явно за мной наблюдали из укрытия. Если бы моими па любовался мальчик в открытую, я, может быть, убежала бы. А так чувствовала себя вполне раскованно. Эта странная дискотека продолжалась несколько летних вечеров. А потом и бабушка стала недовольна, доносящимися громкими песнями. Ворчала, что соседские паршивцы устроили бедлам. И мальчишкам родители приказали уменьшить громкость. Но мне нравились популярные в то время инструментальные ансамбли: «Пламя», «Лейся, песня», «Поющие сердца», «Голубые гитары», «Синяя птица».

     Все же больше всего я любила убираться в доме у бабушки! Хотя у нее всю жизнь было чисто и опрятно, но как-то по-деревенски. Вытаскивала и трясла половички, покрывала. Трясу, а сама по сторонам смотрю, видят ли соседи, какая работящая и шустрая внучка-чистюля к бабушке приехала. Они видели и оценивали. Пока со станции шла к дому, многие выходили поздороваться, спросить о новостях, о родителях. Беседовали недолго, но как со взрослой. Потом при случае бабушке меня расхваливали. Я гордилась.
 
     В доме можно было трогать вещи только с разрешения. Но я ничего не портила, не разбивала, поэтому мне позволялось. Был, правда, один запретный уголок там, где стояли и висели иконы, украшенные вышитыми рушниками и венками из бумажных цветов, лежали просвиры и молитвенные книги.

     Но бабушка, заметив, что меня магнитом тянет к этому месту в доме, стала давать рассматривать церковные книжки и учить читать. Уже скоро я довольно бегло могла читать на старославянском, и выучила основные молитвы. А потом она стала брать меня на службы в церковь. И я, сначала несмело, а потом все уверенней, пела в хоре. Батюшка, заметив мое рвение, ставил меня в первый ряд. Я с воодушевлением протяжно пела молитвы. На лице священника светилась благосклонная поощрительная улыбка.

     Папа мой был атеистом и с неудовольствием слушал рассказы о моих церковных походах и смотрел, насупившись, как я на сон грядущий молилась, отбивая поклоны, будучи девятилетней девочкой. Поэтому мы с бабушкой зачастую ходили в церковь тайком. Это был наш секрет! По началу секретом было даже то, что она сама, без ведома родителей, окрестила меня в семь лет. Главное, что мы обе были довольны.
 
     Убираясь в доме, я красиво располагала вазочки, книги, лампадное масло и часики на старой резной этажерке. Вытирала везде пыль. И по всему дому расставляла букеты свежих цветов.

     Смешные вазочки составляли странный ансамбль. Пузатые низенькие пестрые графинчики соседствовали с парой долговязых тощих ваз на один цветок из темного стекла. Я заполняла маленькими букетиками все вазы и графины.

     Бабушка в это время готовила еду, и чаще всего у нее были свежеиспеченные пироги. Беленая печка с разборными металлическими конфорками топилась углем или дровами. И в доме всегда пахло немного древесным дымом, чуточку ладаном, пирогами и цветами. Печь хранила теплыми пирожки, а в комнате потрескивали лампады у икон. Свет от люстры был не очень ярким, и весь небольшой, из двух комнат, дом был всегда в полумраке.
 
     Я никогда ничего не разбивала у бабушки, кроме единственного раза, когда пострадала та самая люстра.

     Она висела невысоко, так как потолки были низкими. Стоящий под стеной старинный пузатый диван с откидными тканевыми подлокотниками-валиками был высоким и давал возможность доставать с него до трехрожкового светильника.
 
     Однажды мне пришла в голову прекрасная идея покататься на этой люстре, зацепившись за два рожка. Повиснув на вытянутых руках, я с успехом и удовольствием качнулась пару раз. А на третий люстра вместе со мной рухнула вниз! Из трех плафонов выжил только один. Лежа среди осколков на полу, я с ужасом прислушивалась к звукам за стенкой, где на веранде бабушка готовила есть. Она видимо тоже прислушивалась, так как через пару минут встревоженно крикнула: «Ира, щчо ты там накоила?» «Ничего, бабушка. Я ничего не натворила», - заорала я. Затем послышались ее приближающиеся шаги, и я опрометью бросилась в другую комнату ей навстречу. Раскинув руки и вцепившись в плюшевые занавески, висевшие на границе двух комнат, я преградила ей путь к месту преступления с воплем: «Бабушка, не ходи туда, не надо!» Она, заглядывая через мою голову, пыталась рассмотреть, что я натворила. Потом последовали воспитательные меры и беседа с родителями. Но, конечно, через короткое время мы все хохотали, вспоминая мой аттракцион с катанием на люстре.

     В одиннадцать вечера меня обычно укладывали спать. А бабушка не ложилась. Стоя босиком, с распущенными волосами, в ситцевой рубашке, она тихим, но четким и каким-то торжественным голосом подолгу молилась перед иконами. Крестилась, била поклоны на дощатом полу, а потом подходила ко мне. Она клала ладонь мне на лоб и читала молитву, затем крестила и целовала на ночь.

     А утро следующего дня начиналось около восьми с того, что я слышала, как бабушка на веранде гремит кастрюлями и сковородками. Она всегда готовила шумно. Ровно в восемь бабушка входила в мою комнату и говорила: «Внученька, вставай! За спання нэ купышь коня. Усэ проспышь!»

      Я уже не спала, просто любила чуть-чуть поваляться на высокой хромированной кровати с металлическими набалдашниками, со скрипучей панцирной сеткой.  Кровать была с периной, пуховыми подушками, с кружевными, сделанными вручную, подзорами.  Заправлять ее после сна было особым искусством.
 
     Подзор под простыней должен висеть ровно и выглядывать из-под марселевого покрывала четко до кружева. Марселевое одеяло или покрывало сейчас у многих людей твердо ассоциируется с теплотой и уютом бабушкиного дома. И это не зря, ведь начали изготавливать эти виды одеял довольно давно. Качество данного покрывала говорит само за себя: оно может служить годами, не теряя цвета даже после многочисленных стирок.

     Из интернета узнала любопытную подробность: "Достаточно редко можно встретить такое словосочетание как «марселевое одеяло», оно относится к простонародному разговорному изречению. Если обратиться к словарю, можно узнать, что название походит от украинского слова «марселін» и обозначается как тонкая, шелковая ткань".

     Подушки складывались в двухярусную пирамидку, взбитую и с расправленными уголками. Сверху были накидки из кружева.
 
     Дома у мамы было все по-другому, по-городскому. И ни за какие деньги я бы не согласилась что-либо из бабушкиной обстановки убрать или заменить. Все в ее доме удивляло какой-то самобытностью и теплотой.

     В комнате на полу перед кроватью был постелен яркий палац. Его бабушке подарила мама. В семидесятых годах такие коврики были очень модными. И уже через много лет, прекрасно сохранившись, он перекочевал ко мне в подмосковную квартиру, потому что снова вошел в моду.
 
     Особый восторг у меня вызывал ее шкаф. Высокое, темного дерева с резьбой, скрипучее, с трудно выдвигающимися ящиками и латунными ручками-скобами, чудовище хранило в глубине массу интересных вещей.

     Там можно было найти красивые, необычно синие, шелковые чулки; атласный пояс с подвязками; панталоны на разные сезоны; огромные (у бабушки была пышная грудь) бюстгальтеры с четырехрядной застежкой; ремешки; платья странного покроя, с медными пуговицами; кучу шелковых платков.

     Сидя на полу, я с вожделением ковырялась в этом богатстве и обязательно находила для себя какую-нибудь чудесную вещь, которую тут же принималась усиленно клянчить у бабушки. Она, конечно же, отдавала. И вот в одиннадцать лет я становилась счастливой обладательницей чулок. Умудрялась их на себя натянуть, закрепив в поясе, который до этого ушила мама на мою худосочную фигурку. И на фоне одноклассниц, ходивших в хлопчатобумажных колготах какашечьего цвета с вытянутыми коленками, чувствовала себя неотразимой звездой Советского телеэкрана. Правда, в этих вещах надо было всегда ходить с осторожностью. Сильно не побегаешь. А то застежки на подвязках могли расстегнуться, и чулки сползали на пол. Молниеносно, не задерживаясь на ноге ни секунды, так как были шелковые.

     Бабушкины косынки и платки тоже регулярно перекочевывали в мой гардероб. Из шелковых платков бабушкиной коллекции, мама смастерила мне две ультрамодные бесшовные блузки. Одну розовую, другую голубую.
 
     Вечером в воскресенье мне нужно было возвращаться к маме. Бабушка писала на клочке бумаги молитву, которую я должна была выучить за неделю, и провожала меня на автобусную станцию. По дороге мы заходили в хлебный магазин, где по заданию мамы я покупала горчичный хлеб. Заходила в автобус c этой буханкой. Бабушка всегда стояла и ждала отправления, крестила меня в дорогу. Пока я ехала, съедала всю вкусную корочку. Такой хлеб продавался только там, на Диканевке. Домой привозила огрызок, и мама ругалась, что его стыдно к столу подать.

     На большие церковные праздники по традиции большая семья, бабушкины сестры их мужья, племянники и все внуки собирались в г. Змиеве (с 1976 по 1990 г. г. Готвальд). В большой пристройке к дому за огромным столом и на расставленных вдоль него простых деревянных лавках могли разместиться все от мала до велика.
 
    Укрытый и уставленный деревенскими яствами стол был средоточием теплого общения и доказательством связи поколений. Никто не чувствовал себя здесь ненужным, каждый мог рассказать о своей жизни, о самых важных событиях.
 
    Опрокинув несколько рюмок бабки и племянницы затягивали хором украинские народные песни. Господи, каким красивым многоголосьем разливалось над двором протяжное пение! И грусть, и радость раскладывались на разные голоса. «Рэвэ та стогнэ Днипр Широкый», «Нэсэ Галя воду», «Нич яка мисячна», «Цвитэ тэрэн». Все песни не перечислить.

    Я, как могла, старалась вплести в этот слаженный хор свой еще не оформившийся и не набравший силу голос. Сначала пела первым, затем вторым голосом, когда по мере взросления в нем появились более глубокие грудные нотки. Бабушка Паша и бабушка Феврония (в семье сокращенно Феня) были ведущими голосами в куплетах.

     Взрослые сидели до темноты, подъедая вкусности и допивая самогон. Уставшие от выпитого и съеденного, постепенно от стола отходили родственники, устраиваясь на ночлег. Детвора на вечерние посиделки вываливалась со двора на бревна под забор. И хор, став малочисленным, постепенно затихал. Приходило время задушевных бесед о наболевшем. Но бабушка не жаловалась никогда, ни на свою жизнь, ни на проблемы, ни на здоровье. Она считала себя счастливой, несмотря на свои трагедии и потери.

     Бабушка нянчилась со всеми своими внуками. Дочь сына Георгия, Ирина, требовала к себе особого внимания. Девчушка была своенравной и шкодливой. Укладывалась спать очень неохотно. Все продолжала баловаться, уже лежа в постели. Бабушка могла прикрикнуть на непоседу. А та, хитро улыбалась и уговаривала: «Ба-а-а, я нэ хочу спаты! Давай краще помордуемось!» - принималась канючить. Она говорила по-украински. Бабушка смягчалась, и еще некоторое время в хате звучали веселые повизгивания и смех. Заставляя Иру поесть, бабушке тоже приходилось прикладывать немало усилий. Бабушка ругалась и наказывала ее: «Гуляти, значыть, сегодни не пидешь. Иды в кимнату!» Ира злилась и грозила бабушке, накопылив губки, сцепив руки за спиной: «Нэ буду я исты твою кашу, пон-н-няла, бабушка!» Поворачивалась и сердито удалялась в комнату. Потом возвращалась. Бабушка ждала, что она извинится и сядет есть. Но нет! Маленькая упрямица снова принималась за угрозы: «И хату я твою розвалю, пон-н-няла, бабушка Паша!» Ира смешно протягивала букву «н» в слове «поняла». Бабушка не поддавалась на угрозы: «Иды, иды, бандитка! Ишь, погрожуе вона мине!» Девчонка понимала, что она не добьется ничего угрозами, сменяла гнев на милость и возвращалась мириться, неизменно вызывая смех у бабушки.
 
     Иногда получалось так, что нас, внучек, собиралось на Двинской целых три: я, дочка тети Аллы, Люда, и Ира, дочь дяди Жоры. Тогда в доме становилось особенно шумно и весело. Доставалась из гаража старая выцветшая брезентовая раскладушка для Люды. Бабушка спала на диване в отдельной комнатке, я с Ирой ложилась на железную кровать. В делах, которые нам поручала бабушка Паша, начиналось соперничество. Кто быстрее и лучше рассадит клубнику, кто больше соберет ягод, кто тщательней оберет жуков с картошки.
 
     А еще, конечно, мы соревновались в рукоделии. Бабушкины вышивки восторгали многих соседок. Традиционная вышивка крестиком красовалась на многих обиходных вещах, рушниках, сорочках, наволочках подушечек, скатертях. Однажды бабушка откуда-то достала специальную иглу для создания самотканых ковров с ворсом. Это было чудесное приспособление, которое захотелось сначала освоить, а потом и иметь, сразу всем девочкам.
    
     Правда, поскольку у Люды шить получалось плохо, то она не стала претендовать на волшебную иглу. Я старалась изо всех сил овладеть мастерством. И вскоре управлялась лучше всех с иголкой. Нам поручалось выткать любой узор, придуманный и нарисованный заранее на кусочке основы. Показав бабушке законченную работу, я надеялась получить заветный подарок. Но бабушка рассудила так: «Ты вже навчилась, А Ире ще трэба попрацювати и постаратыся. Так шо иглу получыть вона. А потим вси разом будэтэ робыть якись рэчи».

     Но судьба распорядилась по-своему. Отношения у бабушки с сыном Георгием очень испортились буквально через три года, и они перестали общаться. Соответственно, и детей к бабушке перестали привозить. Я ни с Ирой, ни с ее маленьким братом Борей больше не виделась.

     На память об этом времени мне осталась фотография, которую я всю жизнь терпеть не могла. Сделана она была впопыхах. Никто к фотографированию не был готов. Была поздняя осень. Втроем (я, сестра Ира и бабушка) ехали гулять в центр города. Я была в пузатых рейтузах и серо-зеленом свитере. В то время меня без конца стригли очень коротко. И выглядела я форменным мальчишкой.
 
     Ира отрастила длинные волосы. На ней тоже был какой-то свитер под горло и темные брюки. Бабушка была единственная, одетая в симпатичное шерстяное платье.
 
     Мы проходили мимо фотоателье, расположенного недалеко от автобусной станции на проспекте Гагарина. Бабушка решила сделать общее фото на память, но ей не понравился наш внешний вид. Мне она, послюнявив пальцы, прилизала непослушную челку, а сестре собрала распущенные волосы в дурацкий старушечий хвостик, прижав волосами уши. Понимая свой нелепый вид, получались мы на этой фотке довольно несчастными. Фотограф, почувствовав эту атмосферу попросил нас улыбнуться, но только на моем лице появилось вымученное подобие улыбки.

    В Червонограде, где жила с семьей старшая дочь бабушки Алла, старшую из нас, внучек, Люду, бабушка должна была провожать в школу и встречать после занятий. Тетя Алла была очень требовательной к распорядку дня. Бабушка должна была делать все по часам. В определенное время завтрак, обед и ужин. Прогулки не меньше и не больше часа после школы. В выходные, естественно, делалось послабление, и гуляла Люда с бабушкой Пашей дольше.

     Четкие правила относились и к количеству пищи, употребляемой домочадцами. В семье все были сухопарые. А вот старшая дочь испытывала проблемы с избыточным, как казалось моей тетке, весом. Мы, правда, в своей семье были иного мнения. Люда просто была очень рослой и ширококостной по телосложению девочкой. Она часто подвергалась нападкам со стороны матери и в силу своей неуклюжести, и в силу замедленного мышления. Она была этаким увальнем в платье. От постоянных придирок девочка стала сутулиться. Мать заставляла ее читать больше, чем все сверстники, чтоб хоть как-то удерживать успеваемость на приличном уровне. И вскоре ухудшившееся зрение заставило девчонку носить некрасивые коричневые очки в толстой оправе. Но ни мамины упреки, ни ее насильственные диеты не делали Люду ни более подвижной и грациозной, ни более смышленой.

     Приезжая в Червоноград, бабушка старалась больше уделять времени для уединенных прогулок с внучкой. Только с ней девочка и откровенничала, и раскрывалась с неожиданных сторон. Бабушка в ответ на ее доверие окутывала ту своей любовью и нежной заботой. Она жалела Люду.

     Тетя Алла мнила себя очень сведущей в правильном питании. Порции были невообразимо маленькими, неспособными насытить ни то что взрослого мужчину, но даже ребенка. Вопросительные взгляды не волновали суровую блюстительницу гастрономического воздержания. Поэтому очень часто обед начинался с фразы: «Из-за стола нужно выходить, чуть впроголодь!». За ужином, съев, чуть не вылизывая тарелки, все без остатка, семья хранила молчание. Так как разговоры мешали пищеварению.
 
     С такими порядками полноватой бабушке было мириться довольно трудно. В ее семье в тарелки накладывали столько пищи, чтоб она только не вывалилась. Радушие, гостеприимство и щедрость были в роду у украинских казаков. Угощала бабушка всегда так, что ее гости на смеси русского и украинского восклицали: «Пашечка, та фатит вже! Ще б сама звэрху сила у цю тарэлку!»

     Вот, так прячась от суровости дочери, бабушка с Людой шли после школы в парк, а по пути заглядывали в хлебную лавку. Покупали там несколько пачек сухих хлебцев или галет и кефир. Перекус давал возможность перенести стоически весьма скудный обед. Выйдя из-за стола они с сочувствием поглядывали на кислое выражение лица мужа тети Аллы, который тоже был бы явно не прочь стрескать лишний кусочек хлебца. Бабушка с Людой посмеивались, довольные своим хулиганством и общей тайной. Дядя Трофим терпел.

     Конечно, тетя Алла была высокой, стройной, хорошо одетой, с красивой укладкой эффектной женщиной. Но уж слишком требовательной к своей семье. Это, рождало конфликты, которых вполне можно было избежать. И после нескольких месяцев, а иногда и года, проведенного в гостях у старшей дочери, бабушка Прасковья была счастлива оказаться дома в своем привычном укладе жизни.

     Но, не смотря на не всегда ровные отношения с детьми, всем она помогала с воспитанием своих внуков и внучек. Как говорила она сама, смотрела и нянчила всех. Это и к моей младшей сестре относилось.
 
     Юля росла очень хрупкой девчушкой. Она часто падала, травмировалась, ломала руки. С ее лица не сходило какое-то выражение печали и даже мученичества. Называла она себя не Юлей, а Люлей. Я обратила на это внимание. И, уже начав рисовать портреты карандашом, запечатлела ее, назвав работу «Мученик Люль».

     Ее организму действительно не хватало каких-то микроэлементов для укрепления костей. И наша девочка компенсировала их недостачу меловой побелкой, содранной со стен.
      Дома ее кроватка стояла так, что часть ее находилась у ковра, а часть стены была открытой. Стоя в детской кровати, Юля лизала стену. Дождавшись, чтоб побелка размягчилась, ногтями скребла мел и отправляла в рот
.
      Сестренка и у бабушки проказничала так же. Страдали не только беленные стены. Оставшись на какое-то время без присмотра, малышка усаживаясь верхом на ведро с углем, выуживала самый большой камень. Крепко держа двумя руками, с аппетитом хрумала и облизывала уголь. Бабушка, застав чумазую, но довольную внучку, за этим занятием, пыталась заменить уголь на какую-нибудь вкуснятину. Но поедание угля повторялось снова и снова.
 
     Часто помощь в воспитании внуков заставляли бабушку поколесить по домам своих иногородних детей. Ездила она к своей старшей дочери тете Алле в город Червоноград Львовской области не только помогать со школьницей Людой, но и нянчиться с маленькой Викой.
 
      Оказавшись впервые во Львове, бабушка сходила на старое католическое кладбище. Рассказывала о нем с нескрываемым восхищением. Ее поразила архитектура склепов, прекрасные статуи из камня, мраморные распятия, бронзовые барельефы на Лычаковском некрополе. Усыпальницы в готическом стиле и каменные надгробия были разбросаны на территории среди старых деревьев.
 
     Вот так же описывается этот некрополь автором из интернета:

     "Замшелые камни и увитые виноградом старые изваяния отсылали во времена средневековья. Ангелы с поникшими головами не вызывали чувства скорби, а воздействовали эмоционально совершенно противоположно. Их печальные одухотворенные лики и утонченность преклоненных фигур восхищали истинным высоким мастерством зодчих и скульпторов. Только легкая грусть селилась в душе на прогулке среди могил. Бабушка сразу отметила эту странную разницу в своем настроении от посещения православных могил и католических.

     Православные могилы вызывают большую скорбь от утраты родного или близкого человека. Излишеств в обозначении места захоронения не приветствовали никогда среди христиан православных. Небольшой, по размеру гроба холмик, простой металлический или деревянный крест с датами рождения и смерти на табличке и венок из живых или бумажных цветов. Вот и все, что доставалось покойнику.

     Католический город мертвых как будто призван создать комфортные условия для уходящих от нас душ. Их окружали красивая обстановка и привычные предметы быта. Чтоб их переход в иной мир происходил легче, для усопших выстраивали почти дома, возводили ложе с покрывалами, помещали каменные шлемы и оружие на могильные плиты, где были захоронены какие-то военачальники. Огромные мраморные львы и орлы охраняли их покой".

     Бабушка рассказывала, что она никак не могла оторваться от созерцания одной могилы, где была похоронена девочка. Возле креста стояла статуя ангела. Изваяние было таким реалистичным, что казалось живым. Она долго стояла у подножья могилы, заглядывая в глаза белоснежному каменному посланнику из рая.

      Вернувшись в Харьков, бабушка еще долго рассказывала про город Львов. Впечатления от этой части Украины она привезла противоречивые. Разговорная речь в Харьковской области называется суржиком. Смесь русского и украинского языков. Возникает там, где бок о бок извечно жило русское и украинское население. Львовяне используют украинскую речь с примесью польской. По сути тот же суржик. То есть смесь. Там ей приходилось говорить только на украинском языке. Однажды в транспорте, спросив нужную остановку на русском, бабушка получила недружелюбную отповедь, что ее речь не понимают, и что разговаривать во Львове пани должна на мове.
 
     Позже, когда родился самый младший из шестерых внуков, Боря, бабушка жила за городом, воспитывая его первые два года. Сын Георгий привозил внука к бабушке в дом всего несколько раз. Поэтому я его почти не помню.

     Бабушка уделяла много времени развитию внучат. Мы с ней и в музеи ходили, и на прогулки, и на аттракционах катались, и читали много.
 
     Бабушка Паша не очень хорошо шила. Вышивала прекрасно, а с шитьем у нее не заладилось. Лет в девять я очень сильно промокла под дождем, возвращаясь из магазина. Бабушка попыталась высушить вещи у печки, но просохнуть они все же не успели. Тогда бабушка сшила мне из отреза в зелененькую полоску, предназначенного для шитья наволочек, платьице и трусики.
 
     В соответствии с ее скудными представлениями о кройке и шитье бабушка постаралась вручную сшить вещь. На удивление получилось премиленькое платье, расклешенное от груди, с короткими рукавчиками, собранными на резинку в форме фонариков. Оставался еще небольшой кусок ткани. Бабушка решила, что его вполне хватит на раскрой трусиков.
 
     Правда, как шить детские современные трусики, она не знала. Поэтому скроила обычные мужские семейные трусы, только маленького размера. Белая хлопчатобумажная в мелкую полосочку ткань мне очень понравилась. Поэтому я с удовольствием быстро натянула на себя обновки.

      Моя коротко стриженная голова, девичий наряд и пацанячьи семейники создали необычное сочетание. Было непонятно, кто отражался в зеркале, мальчик или девочка. Странность наряду добавляли трусы почти до колена, которые предательски выглядывали из-под подола платья.
 
      Бабушка, увидев мое растерянное выражение лица, повертела меня у зеркала. И вдруг стала смеяться, подпрыгивая на стуле и колыхая пышной грудью. Я тоже стала ей вторить через мгновение. Но насмеявшись, мы стали думать, как исправить промах. «Снимай трусы!» - скомандовала бабушка. Оттяпав ножницами еще по приличной полоске от каждой половинки, она смастерила кулиски и втянула туда резинки. Трусы сразу преобразились. Из семейных они превратились в пузырчатые трусики, как у маленькой героини одного из советских фильмов «Подкидыш». А отрезанные лоскуты стали двумя симпатичными кармашками. Фонарики были на рукавах, и один большой фонарик – на попе. И хоть модель платья была немного устаревшей, она почему-то не вызвала у меня такого отторжения, как привезенные папой из командировки панталоны.

     Не скажу, что наступала полная вольница, если я приезжала на каникулы к бабушке. Но послабления, конечно, в режиме были. Я меньше занималась внеклассным чтением и примерами по математике, позже укладывалась спать. Реже мылась, наслаждаясь возможностью носиться целыми днями босиком по пескам. Носить обувь в домашних условиях было бесполезно, если ты не выбирался за чем-нибудь в центр города. Вездесущий песок проникал и в туфли, и в босоножки. Ветер подымал его до лица, и даже на зубах он вечно поскрипывал. А так как, играя с детьми, я часто валялась в песчаной почве, то и волосы мои были полны песка.

      Бегала с детворой по всей Диканевке. Ходила к тоненькой пересохшей речке за лягушками, носилась к карьеру, заглядывала в магазин. И подвижные игры неизбежно вызывали чувство голода. Но домой за перекусом заходить было опасно. Существовала вероятность, что бабушка или родители ребят загонят нас в дом и уже не выпустят на вечернюю прогулку.
 
      Чтоб немного потянуть время, я шла на хитрость. Тихонько перелезала через забор, так как железная щеколда могла своим лязгом выдать мое присутствие. И по угольной куче за домом пробиралась во двор. Затаившись возле курятника, я выжидала несколько минут, определяя на слух в каком конце двора или в комнате находится бабушка. Как мышь, мелкими шажками прокрадывалась во флигель. Там, стянув из хлебницы пару, а то и тройку, заботясь о приятелях, кусков ржаного хлеба, я тихо поднимала крышку у ведра с водой. Хлеб нужно было сначала обмакнуть в воду, а затем погрузить в сахар. Получалось замечательное пирожное.
 
      С этой добычей можно было уже пробираться не к куче угля, а выскочить опрометью из калитки. Я удирала со всех ног к оголодавшей компании мальчишек, прижимая ломти хлеба к груди. А в след неслось протяжное бабушкино: « И-и-и-р-а-а! Цэ ты-ы-ы? До-о-омой!» Но я не отвечала. Знала, в запасе есть еще полчасика на прогулку. Гулять на улице мне разрешалось не до девяти часов вечера, а до десяти. А во дворе можно было играть и того позже.
 
     Наша ватага собиралась за дворами на берегу полу обмелевшей речки Жихар. Мальчишки что-то жарили на костре. Пахло вкусно. Небольшие кусочки мяска были насажены на палки. От аромата жареного есть хотелось неимоверно. Пацаны скормили мне кусочек. И стали живо интересоваться: «Ну, как вкусно? Хорошо прожарилось?» Сначала меня их лукавые улыбки не насторожили. Кусочек мяса был небольшой. По вкусу походил на курицу. О чем я им и сказала. Хохоча во все тридцать зубов мои приятели злорадно объявили, что я только что слопала лягушку. Эту подлость они задумали давно, только и ждали момента, на ком бы ее опробовать. Вот я и повелась на обман. Все веселились. А я старалась прислушаться к своему желудку. Но нет, он не взбунтовался. Видимо, действительно мяско прожарилось хорошо.

     Как-то на одну из прогулок с бабушкой в парк Шевченко я отправилась с не долеченным насморком. Шла быстро, забегая вперед, разглядывая нарядные витрины на улице Сумской. Мне было лет одиннадцать. Бабушка ходила немного медленней, чем я. Поэтому мы отдыхали, присаживаясь на скамейки. Запыхавшаяся, вспотевшая, она доставала носовой платочек и утирала полное раскрасневшееся лицо. А я, присев рядом, шумно втягивала, норовившие выскочить наружу, сопли. Иногда помогая себе рукавом, справлялась как могла с насморком. Бабушка пыталась своим мокрым от пота платком высморкать мой распухший и покрасневший нос. Я отворачивалась, смущенно скрывая свою брезгливость за упрямством. Не хотелось мне высмаркиваться в мокрый платок. А бабушка злилась, стыдила меня за свисавшие сопли и настаивала на своем.

      
     Мы поссорились. К полной размолвке привел ее отказ купить мне мороженое в парке: «Ще чого! Зэлэни змии из носа стырчать, а туды ж, мороженого ий подавай!» Прогулка была испорчена.

     Назад шли почти молча. Я что-то бурчала, отвечая на редкие вопросы. Так дошли до площади. Решили несколько станций проехать на метро. Я оказалась впереди, подходя к эскалатору. В какой-то момент я вдруг почувствовала, что бабушки сзади нет. Я оглянулась и увидела, что она беспомощно пытается ступить на бегущие перед ногами ступени, но у нее это никак не получается. Позади собралась уже небольшая кучка народу. А бабушка все никак не взойдет на эскалатор, ползущий в верх. В ее глазах застыл неподдельный страх.

     Я за эти секунды уехала довольно далеко. Опрометью кинулась вниз против движения. А проклятый эскалатор все возвращал и возвращал меня на прежнюю точку. Я в ту минуту страшно испугалась, что напирающая сзади, не понимающая причины заминки толпа народа, просто сомнут первый ряд и затопчут мою бабушку. Звучавшие за ее спиной раздраженные голоса только усугубляли положение. Пришлось прибавить скорости, перескакивая через две ступени.

      Наконец мне удалось сбежать вниз и за руку дернуть бабушку на себя. Я ее словила и обняла за талию. Так и доехали до верха на одной ступени, крепко обнявшись. Перед поездом остановились немного прийти в себя. Бабушка Паша тихо плакала, всхлипывая, как ребенок: «Я так злякалась!» Я спросила, что ее напугало. Она объяснила, что у нее не получалось шагнуть так широко, чтоб не оступиться и не упасть. Я простила ей и утирание моих соплей, и несъеденное мороженое. Вдруг со всей ясностью пришла мысль и понимание, что она стареет и уже сама нуждается в моей заботе и внимании. Видимо, и на бабушку осознание этой новой действительности свалилось неожиданно в такой неподходящий момент. Поэтому она и плакала.

     Во дворе под стеной гаража складывались дрова на просушку. Это были длинные доски с неровными краями, с корой. Горбыль перед использованием в печи необходимо было порубить топором. Здесь же стоял и чурбан для этого.
 
     Вот из этих досок, вкопанных в песок и связанных между собой, да старых покрывал бабушка сооружала мне халабуду для игр. Кукольная алюминиевая посуда служила для приготовления изысканных блюд из травы, груш и абрикос, порезанных маленьким ножичком.

     Вместо соли в ход шел песок. Всем этим кулинарным колдовством я увлеченно занималась под навесом около большой старой акации. Запах сосновой древесины и коры смешивался с ароматом буйно цветущей акации. Ее цветы нередко осыпались и попадали в кастрюльку с ненастоящим супом. Варила понарошку варенье из черного паслена, делала крошечные бутерброды из утащенного со стола черного хлеба. Маленьким самодельным веничком из кукурузных метелок выметала мусор из кукольного дома. Крошечная табуреточка служила столом для кукол.

     Чаще всего в моих играх не было компаньонов. Напротив нашего двора жили Охрименко. Их сын Сашка, мой ровесник, забегал немного поиграть. С ним мы лазали по заборам и деревьям. Однажды я сорвалась и пропорола себе внутреннюю сторону бедра сломанной доской с гвоздем. Царапина была болезненной, глубокой. Долго кровоточила и саднила. Но для меня это было обычным делом. Я никогда не жаловалась на ушибы и ссадины. Поплевала, потерла грязной ладошкой, чтоб кровь остановить. И все. Да, и заживало все, как на молодой собаке.

     Кстати о собаках. У одной из моих немногочисленных подружек с Основы, Милки, матери не было. Она жила с отцом алкоголиком. Был он какой-то безвредный и затюканный жизнью. Дочку, вроде и любил, во всяком случае не обижал. Но и не заботился. Она рано стала сама себе и еду готовить, и стирать, и косы заплетать. Но мне разрешали с ней дружить, хоть и предупреждали, что играть лучше с девчонкой в нашем дворе.
 
     Так вот, у этой Милки жил здоровенный дворовый пес. Уже в возрасте черный кобель был совершеннейшим воплощением добра. Вечно всклокоченная с колтунами тусклая, никогда нечесаная шерсть, свисала, закрывая почти полностью его ноги. А выглядывавшие из-под лохматой челки черные глаза светились сообразительностью.

     Бабушка жалела псину, отдавая ей со стола косточки. Отец Милки садился на последнюю ступеньку совершенно прогнившего крыльца своей покосившейся хаты и подзывал Шарика. Тот покорно приближался к вечно пьяному хозяину, одетому летом в неизменную майку непонятного цвета. Милкин батя протягивал животине руку с огромной страшной болячкой и уговаривал: «Лечи меня, Шарик, лечи! Ну, кому говорю!» Собака тщательно вылизывала давно немытую руку пьянчуги преданно заглядывая в глаза. Тот под действием приятной процедуры вскоре склонялся набок, засыпал и валился прямо на ступеньку крыльца. Так отсыпался до самого позднего вечера. От прохлады приходил в себя и заползал в хату. Милка, если сама приготовит себе еду, то поест. А нет – так и голодной ляжет.

     Редкие подруги все же заглядывали иногда на огонек. Мы даже стирку кукольного белья устраивали в маленьком зеленом эмалированном тазике. Предварительно сходив со своим миниатюрным цинковым ведром за водой к колодцу, я с подругой раздевала кукол и стирала одежонку в прохладной воде. И тогда игра затягивалась буквально до вечерних петухов.
 
     Деревянный домик стоял в ожидании моего очередного приезда почти до самых заморозков. А потом приходил черед им истопить печь, и бабушка халабуду разбирала.

     Она после ухода на пенсию совсем немного была без работы. Конечно, забота о внуках заняла некоторое время. И ей снова захотелось быть при деле. Хотя и домашние хлопоты за нее никто переделать не мог. Она нашла вакансию недалеко от дома. Возле автобусной станции находился хлебный завод. Там имелась огромная оранжерея. Вот туда и устроилась работать бабушка Паша.

      Я часто там бывала. Вахтеры открывали мне ворота, зная, что я внучка Павы. Это было весьма необычное место. Во-первых, я никак не ожидала увидеть такие большие, роскошные растения, на заводской территории. Бабушка цветы любила, с удовольствием за ними ухаживала. И экзотические невиданные экземпляры отвечали ей благодарностью за любовь и тщательный уход. Вечно зеленый сад в условиях городской среды особенно впечатлял в зимнее время. Светлое остекленное высокими окнами помещение вмещало высокие пальмы и гигантские монстеры.
 
     Скоро эти растения должны были зацвести. Прекрасные условия способствовали цветению даже самых капризных экземпляров. И я с нетерпением ждала обещанного чуда. Когда я увидела цветок монстеры, поразила не столько форма, сколько размеры этого белого, похожего на ковш, цветка с тонким и приятным ароматом. Соцветия похожи на цветы каллы, только значительно крупнее. Бабушка, увидев мое восхищение, пообещала еще одно волшебство: «Пизнише и плоды можно будэ спробуваты»,- сказала она.

     Через какое-то время я увидела образовавшийся на месте цветения зеленый початок. Он походил на кукурузу и ананас одновременно. Я алчно представила, как съем экзотическое лакомство и буду этим хвастаться в школе.
 
     Початки зрели и достигли почти 20 см в длину. Но моим мечтам было не суждено сбыться. Когда я пришла в оранжерею в очередной раз, оказалось, что плоды "экспроприировала" администрация завода на юбилей кого-то из начальства.
 
     Мне редко перепадали подарки от бабушки. Из самых запомнившихся была карминового цвета вязанная жилетка. Эта вещь стремительно входила в моду.

     Бабушка знала, что я очень хочу иметь эту вещь в своем гардеробе, и преподнесла ее мне на пятнадцатый день рождения. Я училась на первом курсе техникума и была неотразима в обновке. Более значимый сюрприз она успела сделать мне перед смертью на шестнадцатилетие. В складчину с мамой мне был подарен комплект украшений. Серьги винтики и перстенек с александритом. Собственно, сначала мама надумала подарить мне сережки. Но александрит нужно обязательно носить в паре с колечком, есть примета, что этот вдовий камень может принести несчастье. Поэтому и была вовлечена бабушка в подбор кольца.

     Несмотря на то, что я не помню, чтоб она дарила мне кукол, что не было денежных подношений или вещей, я чувствовала неподдельный интерес к моим занятиям, успехам, искреннее переживание в болезни, теплоту и заботу. Постоянную. Приходило какое-то ощущение безмерного счастья, когда я видела ее улыбающееся круглое лицо.

     Я удивлялась, как ее широкой души, времени, любви хватает на всех нас в одинаковой мере? На всех шестерых.
 
     Бабушка у меня всегда ассоциировалась с деревенским здоровьем, так как была круглощекой, румяной пышкой, с густой косой. Она любила хлеб. Ела его со всякой едой, даже с арбузом и макаронами. Она не ходила к врачам. Единственной ее проблемой была печень. Жирная еда с возрастом дала о себе знать. Время от времени я привозила ей собранные собственноручно травы, чтоб она заваривала их вместо чая. Подорожник хорошо помогал ее печени.

     И вот однажды она заболела. Страшно и глупо! Закололо в правом боку. Не стала обращать внимание, подумав, что беспокоит печень, как обычно. Наплевательское отношение к здоровью сыграло с ней злую шутку. Разорвался аппендикс.

     К операции удаления аппендикса всегда все относились, как к чему-то обыденному. И мне его вырезали, и маме, и папе уже взрослому. А тут у бабушки перитонит, затем сепсис. Меня не особо посвящали в тяжесть состояния, так как думали, ее запаса здоровья хватит, чтоб справиться и побороть болезнь. Я была у нее в больнице. Она выглядела веселой… Шутила. В какой-то момент показалось, все позади. Бабушку выписали. Она на время окончательного выздоровления осталась жить у нас. Ходила пешком на перевязки в поликлинику. И дома даже принялась снова шумно готовить по утрам.

     Потом ей стало хуже. Образовался гнойный свищ. Рана никак не хотела заживать. Была весна. Бабушка пошла в поликлинику, ей там сказали, что снова следует лечь в больницу. На обратном пути в лесопарке она собрала для меня букет фиалок. Наклонялась, прижимая рукой шов на животе, и собирала цветы… Цветы для меня!

     Дома бабушка уже не появилась, а цветы стояли. Маленький душистый букетик напоминал о ее безграничной любви к своей семье, ко мне.

     Мне было семнадцать. И у меня был роман.
 
     В это время из Червонограда уже вызвали тетю Аллу, мамину родную сестру. Она была старшей дочерью бабушки. Вдвоем с мамой они поочередно ухаживали за бабушкой в больнице. Я готова была делать любую работу по дому, ходить на рынок за продуктами, возиться с младшей сестрой, чтоб только не идти в больницу. После рассказов мамы и тети о состоянии больной, я не хотела, вместо цветущей, пышной, розовощекой, всегда смеющейся и красивой бабушки, увидеть гноящуюся, иссохшую, серо-желтую старушку. Как стыдно за все это! Господи! Тогда я еще не понимала, что любовь к родным – это не только чаепитие за столом со здоровым человеком, но и уход за смертельно больным до самого конца.

     Она не хотела умирать! И все спрашивала родственников: «А больше никто не приедет?» Только через время я осознала, что она до последнего меня звала.

     Но я была, как мне казалось, влюблена. И молодой эгоистке совсем не хотелось омрачать романтические настроения походом в больницу и видом умирающей.
 
     Как-то вечером я столкнулась в дверях с вернувшейся из больницы тетей. Она будничным голосом сообщила мне, что бабушки не стало. За время дежурств у ее постели тетя и мама, видно, свыклись с мыслью, что ничего поделать уже нельзя, и она умрет. Потом, через секунду поняв, что я куда-то собралась идти, не дожидаясь моей реакции, нашла мне оправдание: «Что ж поделать, ты иди. Ее уже нет, а ты молодая, и жизнь продолжается».

     И я ушла…  На свидание… С человеком, который в тот момент оказался для меня дороже моей бабушки.

     Свидание не задалось. Я вернулась. Но момент предательства уже нельзя было вернуть.  Я не забилась в истерике, когда сообщили о смерти! Я не предложила помощи! Я не осталась, чтоб дождаться маму и быть с ней в эту минуту! Я ушла. Ушла, чтоб на протяжении всей жизни испытывать стыд, боль и страх! Страх за то, что она меня не простила!

      Я всегда жалела свою бабушку! Жалела, когда представляла, что она совсем еще девчонкой осталась вдовой с детьми, так и не вышедшей больше никогда замуж. Жалела, когда она начинала судорожно всхлипывать, если видела по телевизору фильмы или передачи о войне. Жалела, когда она, стоя в ночной сорочке, долго молилась за всю свою умершую семью. Жалела, когда ее избивал, оскорблял и выгонял из собственного дома родной сын. Жалела, когда вспоминала, как она с дикой болью собирала фиалки для меня! Я ее любила и люблю до сих пор! Очень! Написала это для того, чтоб еще раз напомнить себе и дочери, что есть вещи - дом родителей; бабушкин дом; молитвы, написанные от руки на клочке бумаги; запах пирогов и фиалок - они на всю жизнь остаются с нами.

     Не нужно в родительских домах заводить свои порядки, ломать и выбрасывать вещи, трогать письма, написанные твоей матери в больницу, и многое другое.

     Потом за поступки, совершенные впопыхах по молодости бывает невыносимо стыдно и больно! Не искупается! Не исчезает! Наоборот! С годами только усиливается сожаление за невозможность все вернуть и исправить.

     На похороны бабушки я ехала одна. Родители были уже на месте. А я, не помню, почему, должна была приехать чуть позже. Было начало июня. Погода была теплой, но накрапывал дождик. Сидя в автобусе, я пыталась о чем-то думать. Но в голове была звенящая пустота. Не было ни мыслей, ни эмоций, как будто дождь вымывал из головы и из сердца и то, и другое. Хоронили ее в Змиеве, там, где жила ее родня, и была похоронена ее мать.

      Я зашла в комнату, где стоял гроб. В нос ударил сладкий и приятный запах пионов. Как и всегда, бабушка была в окружении любимых ею цветов. Лежала, красивая, с легкой улыбкой. Я поцеловала ее в лоб. И только в эту секунду, с прикосновением ледяного холода к губам, мне на плечи рухнуло горе и ощущение ужасной невосполнимой утраты! Я опустилась на стул, стоящий рядом, и просидела у гроба до самого погребения. Молча, не вытирая слез, катившихся градом. На поминках встретилась со своим крестным. Крестной матерью у меня была моя бабушка, а крестным отцом - местный приходской священник. Так уж вышло, что в этот день в лице бабушки я еще и крестную потеряла.

     В доме бабушки был огромный дубовый стол, на резных ногах. А, может, он казался мне таким, пока ребенком была. Накрытый почти до пола бархатной скатертью, он становился для меня убежищем, уединенным кабинетом. На столе стояли крупные часы из граненого стекла. Их тихое тиканье умиротворяло и навевало атмосферу покоя и размеренности. На подставке была выгравирована дарственная надпись со словами благодарности за хорошую работу от коллектива, где работала бабушка.
 
     В моменты, когда хотелось рисовать или писать стихи, я залезала под него, и он охранял мое вдохновение. В детстве я хорошо писала. Насочиняла целую тетрадь. После того, как стихотворение или рисунок были готовы, я выползала из-под стола и бежала делиться с бабушкой. Она говорила, что я во всех отношениях Богом благословенна.

     А я, повзрослев, забыла об этих словах и за каким-то чертом поступила в электротехнический техникум. И чуть не убила таланты, которыми меня одарили Бог и родители.

     После смерти бабушки вещи из ее дома постепенно разобрали родственники. А мне достались хлопчатобумажная скатерть, белая в желтую клетку; незамысловатые хрустальные рюмки; икона и молитвенник. Такой странный набор предметов. Прекрасный резной шкаф хотел взять мой папа. Он бы его переделал для городской квартиры. Ему тоже нравилась резьба и латунная фурнитура. Но все как-то не доходили руки. Шкаф так и остался в доме.

     Потом началась дележка наследства на дом и участок. И в результате “войны” мамин брат, дядя Георгий, находившийся не в лучших отношениях с матерью и сестрами, захватил и дом, и участок. С его появлением там все пришло в запустение и негодность. Дядька не стал церемониться с полученным наследством и просто бросил дом на разграбление соседей и бомжей.
 
     Его жестокость и отношение к семье отразилось на личной жизни. Первый брак с тихой невзрачной женой Раисой (сокращенно Раей) распался. Через много лет Георгий все же попробовал еще раз создать семью с уже зрелой женщиной Александрой. Даже привел ее с матерью своей знакомить, звал Шурой. Женщина жила недалеко.

     Бабушка приняла ее очень радушно. У них сложились теплые отношения. Но подлая натура и пьянство привело дядьку к очередному разводу. Верней, вторая супруга его просто выставила, так как они жили гражданским браком.
 
     Еще какое-то время Шура забегала к бабушке Паше. Но потом все пришло к исходной точке. И на похоронах бабушки несостоявшейся невестки не было. А Жорка пришел. И только там, у гроба, видимо что-то колыхнулось в его пропитом мозгу. И он сказал: «Прости, мать, за все, что терпела от меня!»

     Я была в доме на Диканевке после. Мы поехали с моим мужем и мамой. Двор, в котором раньше цвели цветы и зрели самые вкусные в мире абрикосы, груши и смородина, стоял без забора.  Заросший сверху до низу, виноградом и бурьяном, выглядел, как в фильме ужасов. Войти было невозможно. Нужно было предварительно поработать, вырубив молодую поросль деревьев и сорняки.
 
     В доме, помимо обстановки, исчезли даже окна. А из мебели так и остался стоять забытый, онемевший (больше не скрипел) и еще сильнее почерневший от горя, резной шкаф. Его вынесли в коридор. Посреди моей комнаты (а вообще, спальни) валялся старый грязный матрац, принадлежавший бомжам. Прямо на полу, на досках, сохранивших краску, которой его красила еще бабушка. Стены, ранее ежегодно освежавшиеся побелкой со специальным составом, чтоб мелом не пачкались, теперь выцвели и были испохаблены нецензурными надписями. Там, где раньше висели образа в углу, стояла лужа мочи. А вместо аромата ладана, цветов и пирогов, в спертом воздухе носились запахи тлена, сырости и экскрементов.

     Мать, увидев такую картину жутко, до мурашек по коже, выла, стоя посреди этой разрухи. Я сдержалась, заглатывая по глубже ком, застрявший в горле. Так выглядел дом, в котором родились и моя мама, и я. Уехали мы пришибленные зрелищем, с осознанием того, что ушедший из жизни человек, забрал с собой и дом, и уют, и свет, и запахи.

      Со временем мама постаралась снова вернуть бабушкин дом и участок к жизни. Все там убрала, привела в порядок, восстановила. Посадила даже огород, предварительно привезя две машины с черноземом и навозом. И даже урожай собрала. Но все это было уже не то. Не та мебель, не те занавески.  И двор без цветов. Мама считала, что цветы не должны занимать полезную площадь. Даже бабушкины пионы, выращенные и цветущие каким-то чудом на песчаной почве, были безжалостно выкорчеваны. Абрикосы со временем стали вырождаться.

     Через некоторое время дядька, пронюхав, что за участком ухаживают, снова стал предъявлять на него права. Приезжал к нам со скандалами и угрозами. Мама сначала боролась, потом плакала. И, в конце концов, отказалась от права наследования. Потом мы узнали, что дом бабушки то ли сдали в наем, то ли продали чужим людям. Так и пропал этот дом из моей жизни. Ушла бабушка, и дом ушел.

      Те немногие вещи, которые остались у меня от нее, греют сердце и не дают стереться воспоминаниям о ней, о моем детстве и о родственных связях даже с теми, кого я никогда не видела (как дедушку), или тех, кого я никогда не любила (как дядьку Георгия).

     Бабушка не любила говорить о страшных годах войны и одиночества. А мама всегда хотела как-нибудь добраться до могилы своего отца в Чехословакии. Но стремительный развал множества государств помешал осуществлению этого плана. Через много десятилетий, когда величайшее изобретение нашей эпохи, интернет, помог осуществлять связь между очень удаленными районами планеты, стало возможным получить некоторые сведения о захоронении деда.
 
     Сопровождалось это очень мистической историей. Мистика вообще очень связана со мной и моими родственниками.
 
     Приближался день Победы. Я всегда поминаю всех своих родственников, погибших в Великой Отечественной войне. Я попросила сестру и маму прислать мне копию извещения о смерти деда. Они долго не отвечали.
 
      Странное состояние погружения в глубины собственной памяти помогло выудить из нее одно имя. Непонятно, почему, где-то в апреле 2016 года вечером меня будто молнией пронзило воспоминание о человеке по имени Владимир. Я стала разматывать клубок обрывистых фрагментов. Вспомнила, что мы с родителями часто ездили к нему и его семье в гости на мотоцикле. Я совсем маленькой была. Еще небольшое усилие и всплыла перед глазами фотография мужчины в форме моряка: «Дядя Вова». Ну конечно, как я забыла, это был мамин брат двоюродный именно к нему мы и ездили. И у мамы в старом альбоме я видела его фото. Подписано имя и фамилия. Родная сестра деда Ивана вышла замуж. Вот ее сын и был тем самым Владимиром, Вовой.

     А через несколько дней пришел ответ от сестры. В электронном письме была не только копия похоронки на дедушку Ваню, описание места его захоронения, но и фотография молодого деда с его родной сестрой. Ее тоже звали Прасковья, как и мою бабушку. А вот фамилия ее после замужества была другая. И все воспоминания срослись в одной точке. Юля написала, что эти сведения ей прислал как раз тот самый дядя Вова, имя которого я так внезапно выудила из своего полузабытого прошлого. Сестра сообщила, что дядька умер в феврале. Совсем незадолго до того, как я просила копию похоронки.
 
     Немыслимые, непостижимые родственные узы, связывающие нас даже на подсознательном уровне, пополнили кладовую памяти сведениями о родном умершем в годы войны дедушке. Теперь у меня всегда есть возможность посмотреть на его могилу.

     Семья моей бабушки Прасковьи очень сильно пострадала от войны. Ее сестра Меланья (баба Миля) будучи очень молодой и беременной упала зимой, поскользнувшись возле колодца. Потеряла ребенка. И больше никогда не могла бы иметь детей. Да и муж ее погиб буквально в первые месяцы войны.
 
     Затем ее и еще одну из сестер Февронию (бабу Феню) угнали во время оккупации Харькова в Германию. И слава Богу, им удалось выбраться оттуда через какое-то время живыми и здоровыми. Впоследствии за все эти страдания им Германия заплатила смешную компенсацию. Она больше походила на позорную подачку. Подачку нищим, а не победителям!
 
     Муж еще одной бабушкиной сестры Ефросиньи тоже Иван, и тоже воевал, и пришел глубоко больным человеком. Впоследствии умер, не успев состариться.
   
     Единственный родной брат бабушки Иван пришел с фронта с ранением. Жена его дождалась. Однако психика фронтовика, видевшего ужас войны, была разрушена. Жизнь у них складывалась сложно. В конце концов жена Ивана Мария умерла, оставив сына Володю на попечении мужа. Мой двоюродный дед стал пить, оставшись без супруги. Ранение всю жизнь давало о себе знать. Видно, именно так он освобождал свое сознание и память от того, что видел и что пришлось пережить на этой проклятой войне. Позже от пьянства в раненой руке развилась гангрена. Дед стал калекой без конечности. Его взгляд, немного затуманенный стопкой водки, хранил страшные знания и неизбывную боль.

     На фоне алкоголизма Иван испортил отношения и со своей семьей, и с родными сестрами. Но моя бабушка всегда жалела его. И понимала, что, если бы ее муж вернулся из чудовищной мясорубки искалеченным, но живым, она с христианской покорностью и благодарностью несла бы этот крест.
 
     С бабушкой он общался очень сдержанно: «Здравствуй, Паша!» Никаких «сестричка» или «братик» не звучало. А со мной он был, как и с остальными внуками, неизменно приветлив. Если в кармане у него случайно завалялась конфетка, он обязательно отдавал ее кому-то из детей. Я помню этого деда часто стоявшего у калитки своего двора, наблюдавшего протекавшую мимо жизнь. Он стоял и курил, долго. Смотрел на проезжавшие мимо редкие машины, на пробегавшие веселые ватаги детворы, на идущих с остановки соседей. Прикуривал одну за одной папиросы, чиркая спичкой. А во взгляде на всю жизнь встряла, как осколок, тоска. Его образ, в старой гимнастерке, с недокуренной папироской, подпирающего плечом забор у дома – это тоска по прошедшей под взрывами и обстрелами, в голоде и лишениях молодости и так и не пришедшем мире в душу и семью.
 
     В общем, сестры, их мужья, и брат заплатили дорогую цену за жизни миллионов людей, которых они спасли от фашизма. Все мои бабки по маминой линии были очень религиозными. Они твердо знали истину! То, что остались живы – это, скорей, исключение, чем правило той страшной войны. И только кем-то свыше им могла быть дарована возможность выжить.

     Каждая вещь в нашей жизни имеет цену. Не в денежном выражении. И, может, не для нас, пока мы относимся к ней, как к предмету обихода, как к чему-то обыденному, повседневно привычному. А для наших детей или внуков, которые, храня эту вещь, как бы консервируют и собирают в кладовые памяти свои воспоминания. Цена не в самом предмете, а в том, что, если этого предмета не станет, и ты его больше не увидишь, то не всплывет в памяти, как, например, на Пасху в чугунке на печи всходило тесто для куличей. А ты в это время теребила сухие головки мака, выросшего в саду, ссыпая зерна для праздничной сдобы.

     А если маленький, просто крошечный, чугунный утюжок с фигурной ручкой, вдруг найдется на куче угля за домом, то ты сразу представишь, как в молодости бабушка гладила им кружевные воротнички и малюсенькие детские вещи. Такой утюжок нагревали в печи, стремительно выхватывали из огня и быстро гладили вещь. Если был очень горячим, им помахивали в воздухе, чтоб остудить.

     Мозг выдает сразу очень много всяких жизненных мелочей и ситуаций, когда видишь такой предмет. В этом ценность!

     Абрикосы обожаю до сих пор. Цветущий и наполненный гулом пчел сад, запах абрикос, вяленных под солнцем на крыше, вкус бабушкиных блинов с абрикосовым вареньем. Это тоже воспоминания из детства и юности. Они связаны с домом и двором, в котором мне было хорошо. С тем, чего уже нет, и никогда не будет, но куда я в любую минуту могу вернуться, как через машину времени, взяв в руки предмет из той жизни. И снова стану девочкой, снова услышу бабушкин смех и почувствую запах сдобы. Я не возвожу в культ предметы. Я просто помню! Помню и люблю!

     Послесловие

     Приступала к этому повествованию о семье много раз. Было тяжело. А потом рассказ как-то сам стал складываться. И на душе становилось легче, как будто я снова в детстве побывала. Будто провела время с папой, с бабушкой, с родными, говорила с ними, видела их.
 
     Вот только, подойдя к заключительной части своего рассказа, снова испытала боль от утраты, пустоту. Говорят, что время излечивает нас от горя. Нет, это мы можем немного облегчить себе жизнь, помня и не упуская самые счастливые моменты, связанные с нашими родными и близкими людьми.
 
     В какой-то момент казалось, что я завершила свое повествование. Но затем поняла, что шлюзы памяти открылись, пропуская в книгу все новые и новые факты из моей жизни и жизни моих родных, смешные, трагичные, даже постыдные. Но, видимо для того, чтоб очистить свою душу, необходимо и покаяние, и оценка поступкам. А может быть, откровенный рассказ станет кому-то предостережением от ошибок или объяснением тех или других промахов.

     Это и было моей целью. И я ее достигла.

25 ;февраля ;2019 ;г., Подмосковье