Зелёная тетрадь N22. 4

Михаил примчался на такси. Не приехал — врезался в квартиру. От него пахло морозом, бензином и слепым, животным страхом. Он был в тапочках на босу ногу, на пижаму накинуто первое попавшееся пальто, и в руке он всё ещё сжимал смятую пачку денег, будто не отдал всё таксисту. Его лицо было белым, как стена, а глаза метались по комнате, выискивая то, чего не было.

В её глазах стоял не вопрос, а застывшая, кристаллизованная паника. Она смотрела на мужа, но не видела его — видела только пустоту за его спиной, где должен был быть сын.

— Где? — вырвалось у него не словом, а каким-то надорванным звуком, похожим на стон. Он шагнул к ней, и его дыхание было горячим и прерывистым. — Что он сказал? Звонил?

Они стояли посреди кухни, двое взрослых людей, раздавленных одной и той же немой тишиной. Часы пробили ещё раз — глухо, неумолимо. Каждый удар отдавался в висках Регины новым витком ужаса. Она смотрела на дрожащие руки мужа, на его расширенные зрачки, и понимала: её страх теперь не одинок. Он стал общим, двойным, и от этого было ещё страшнее — будто паника, отразившись в нём, вернулась к ней удвоенной, утроенной, заполняя собой всё пространство комнаты, вытесняя воздух, свет, надежду. Они ждали. Просто ждали, прикованные к месту этим всепоглощающим «где», которое висело в воздухе тяжелее, чем вся мебель в доме, вместе взятая. Он молчал. Сидел, сжав кулаки, и его лицо в свете лампы было серым, как пепел. Он лихорадочно перебирал варианты: милиция, больницы, морги…
— Подождём ещё полчаса, — наконец выдавил он. — Потом будем звонить.

В дверь позвонили. Регина бросилась, сорвавшись с места, и, не глядя, вцепилась в вошедшего, обвивая его шею так, будто вытаскивала из ледяной воды.
От него веело ветром, железом и адреналином.
— Проехал свою остановку в электричке, заснул, — его голос был хриплым и усталым. — Обратно ждал долго. Сел у окна. Вошли трое. Пьяные, шатаются. У первого в руке что-то блеснуло.
Серёжа рассказал коротко, без подробностей: встал, упёрся о спинку сидений, резко подпрыгнул и попал ему в челюсть, тот откинулся на спину и вырубился. Блестящая штука — нож — звякнула об пол. Двое других подхватили напарника и выволокли, как мешок.
— Я успел, — закончил он и вдруг обмяк, прислонившись к притолоке. — эти ботинки которые ты ненавидишь и называешь уродливыми, эти солдатские ботинки, если бы не они, то... — Серёжа отвёл в сторону глаза.
Тишину нарушил голос Михаила, хриплый и надтреснутый:
— Сын Харитона… тоже в электричке… Его нашли с ножом в животе. Выбросили. Истёк кровью.

Он подошёл и притянул Серёжу к себе, не обнял, а вобрал, прижал к груди так сильно, что кости хрустнули. Он гладил его по голове, по спине, короткими, судорожными движениями, будто проверяя: цел? Жив? Здесь?

Регина стояла рядом, не в силах пошевелиться, и смотрела на эти мужские спины — отца и сына, слившиеся в одну тень в свете прихожей. В ушах ещё стоял вой ветра, а перед глазами плясало отражение лезвия в пустом вагоне. Она поняла в этот миг, что материнство — это не только рвать на себе волосы от запаха табака на детской куртке. Это ещё и благодарить Бога за тяжёлые, уродливые ботинки, которые дали её мальчику один-единственный шанс отскочить назад, в жизнь, когда лезвие уже блеснуло в полутьме.