***

Жизнь Петра Великодворского до поступления в Лаврентьев монастырь и особенности его характера
Петр Васильев Великодворский63 был урожденец валдайской подгородной слободы, заселенной по преимуществу ямщиками и известной под названием Зимогорского яма. Отец его, старообрядец, служил здесь писарем в волостном правлении: Петр был старшим из пяти сыновей. Он родился в 1808-м году. Мальчик одарен был от природы замечательными способностями – рано выучился грамоте и научился от отца искусству писать четко, свободно и красиво, которое впоследствии оказалось для него весьма полезным. Особенно примечательными его качествами были – страстная любовь к чтению книг духовного содержания, разумеется, из того тесного круга церковно-богословской литературы, который по преимуществу излюблен раскольниками, и воспитанная под влиянием этого чтения наклонность к религиозной мечтательности и аскетической жизни. Стремление к иночеству обнаружилось в нем очень рано. 12-ти лет, наслушавшись рассказов о раскольнических обителях, он задумал уйти на жительство в стародубские монастыри; но отец принял своевременно надлежащие меры к возвращению его домой. Первая неудача не охладила, однако, его желания посвятить себя иноческой жизни он только отложил на время, до более удобных обстоятельств, его осуществление и по-прежнему стал усердно заниматься чтением уважаемых старообрядцами отеческих и иных писаний.

В 1825 году случилось в семействе Великодворских событие, которое должно было на долгое время отвлечь Петра Васильева от сродных ему занятий и от исполнения его желания – принять иночество: умер его отец и на него, как старшего из братьев, пали заботы о содержании семейства, находившегося в нужде, так как незадолго перед тем и дом их истреблен был пожаром64. Скоро нашлись, однако же, благотворители семейству покойного зимогорского писаря. Одна зимогорская жительница-старообрядка, удалившаяся в монастырь, отдала Петру Васильеву в полную собственность свой дом. Потом зимогорское общество приняло его на место отца в должность волостного писаря, и таким образом, он получил возможность безбедно содержать семью. Между тем, ему угрожала новая беда. В 1828 году, по случаю войны с турками, был объявлен рекрутский набор и на семью Великодворских пал жребий поставить рекрута. Горе для семьи предстояло большое: приходилось потерять главного кормильца, который к тому же не имел ни малейшего призвания к военной службе. В эту тревожную для Петра Васильева пору, нежданно-негаданно, без всяких с его стороны исканий, один молодой человек из жителей того же Зимогорского яма сделал ему предложение идти за него охотником в рекруты, причем, однако же, просил в вознаграждение, для обеспечения собственной семьи, две тысячи рублей, по тогдашнему на ассигнация. Это была для бедного человека слишком большая сумма; но Петр Васильев, не колеблясь, принял предложение. Члены зимогорского волостного правления немедленно собрали для него по подписке довольно значительную сумму для уплаты охотнику, а потом и остальные деньги он успел найти без затруднения. Таким образом, Петр Великодворский счастливо избавился и от новой грозившей ему беды. И во всем этом он видел не что-либо случайно устроившееся, или вообще проявление Божия к людям милосердия; напротив, как человек склонный к религиозной мечтательности, он усматривал здесь нечто необыкновенное, видел чрезвычайное действие особенного над ним покровительства свыше, и именно устроенное великим святителем и чудотворцем Николою. Святителя Николу он с юных лет считал своим особенным покровителем и помощником. На него возлагал он всю надежду и в то время, когда остался сиротой, и в то, когда грозила опасность идти на военную службу. Теперь, когда эти надежды оправдались таким очевидным для него образом, он убедился окончательно, что состоит под чрезвычайным покровительством святителя, и вообще начал считать себя поставленным в какие-то особенно близкие к нему отношения. Дни памяти святителя он с этого времени начал праздновать с нарочитой торжественностью.

Под влиянием этой мечтательной веры в непосредственное руководство высшего, небесного покровителя образовались и утвердились в характере Павла – редкая предприимчивость и не менее редкая настойчивость в осуществлении предприятий. Питая уверенность, что все его действия совершаются под особым высшим руководством, он смело берется за самые несбыточные и опасные предприятия, твердо и неуклонно идет к предположенной цели. В последующей деятельности инока Павла эти стороны его характера выступят особенно ярко; но и будучи волостным писарем Петром Великодворским он успел показать их довольно ясно. В этом отношении заслуживает внимания особенно предпринятое им искание клада, имевшее притом решительное влияние на дальнейшую судьбу его.

В одно время явились к Петру Васильеву два знакомые старообрядца с предложением – отправиться вместе для отыскания клада, с давних лет будто бы хранящегося в каком-то им известном помещичьем имении: клад, по их рассказам, состоял из разных драгоценностей и нескольких бочек золота, а главное – тут же будто бы находилась какая-то чудотворная икона Богоматери с неугасимо-горящею пред нею с незапамятных времен лампадою. Клад, по их млению, мог быть доступен только строгим блюстителям «древлеправославной» веры, почему они и решились предложить участие в отыскании его Петру Васильеву, как известному своей горячей преданностью старообрядчеству. Тогда действительно ходили между старообрядцами слухи о таких кладах, и Петр Васильев легко дал веру странным рассказам своих знакомцев. Притом же, мечтая об особом над ним покровительстве святителя Николы, он готов был думать, что и в самом деле может быть не кто другой, как именно он предъизбран свыше совершить подвиг открытия великой святыни, издавна сохраняемой Промыслом Божиим на прославление старообрядчества в такия гонптельиыя времена. Чтобы вполне увериться в этом и действовать уже с полной решительностью, он задумал особым способом узнать – угодно ли такое его предприятие святителю Николе. Своим знакомцам он сказал, что даст ответ через неделю, – и неделю эту, вместе с семейством, провел в посте и молитве. В первый же день он приготовил два жребия с надписью предполагаемых ответов святителя Николы, – на одном был написан ответ, благословляющий на предприятие, на другом возбраняющий, – и положил их на всю неделю в киот, пред иконой святителя, а в последний день обетной недели, во время всенощного бдения, по великом славословии, пред тропарем Николе Чудотворцу, предложил своей матери взять и подать ему один из жребиев: поданный материю жребий был с ответом благословляющим на предприятие. Теперь для Петра Васильева вопрос казался решенным твердо и непреложно... Получив такое, в его глазах, несомненное уверение, что будто бы сам святитель Никола благословляет его на искание заветных сокровищ, он уже без всякого колебания весь отдается этому делу, в полном убеждении, что никакие препятствия и трудности не помешают ему достигнуть того, на что есть воля и благословение его небесного руководителя и заступника.

В условленное время, вместе с товарищами, Петр Васильев отправился в то поместье, где, по их мнению, хранился драгоценный клад. Как и следовало ожидать, помещик встретил очень неприветливо и прогнал странных искателей клада. Эта неудача для вдохновенного предводителя кладоискателей не представлялась особенно важною; в несомненной уверенности, что действует под покровительством святителя Николы, он решился обратиться с просьбой о помощи в столь важном, по его мнению, деле к самому императору Николаю Павловичу. Сочинив прошение, Петр Васильев с товарищами отправился в Петербург для подачи его лично Государю; но здесь, когда они искали к этому случая, выжидая, где можно встретить императора, были задержаны полицией, как люди подозрительные. Под арестом их содержали не долго; но и, выпустив на свободу, без надзора не оставили. Дело, таким образом, вовсе не ладилось: дойти до Государя не было никакой возможности, да и жить в Петербурге было затруднительно. В виду разных неудач и затруднений Петр Васильев начал упадать несколько духом. Особенно тяжелы были возникавшие невольно сомнения. Дело, предпринятое по благословению его высшего руководителя и покровителя, оказывается неудобоисполнимым, – нужно отказаться от него: что же, не заблуждался ли он, полагаясь на благословение святителя Николы? не мечта ли и вся его уверенность, что он находится под особенным высшим покровительством? Между тем настало 6-е Декабря – праздник святителя и чудотворца Николая. Накануне этого дня, который он всегда праздновал с особенной торжественностью в своем семействе, тяжелые вопросы и думы овладели им еще сильнее, и ночью, когда, в крайнем изнеможении физических сил, он забылся наконец тонким сном, ему представилось видение, служившее, как ему казалось, ответом на мучившие его вопросы и сомнения, – явился в полном архиерейском облачении, с Евангелием в левой руке, сам святитель Никола, и указывая десницею на свой омофор, сказал ему: „зри на мя и виждь, – якоже аз есмь, тако все есть“. Видение повторилось, и опять святитель сказал: „якоже аз есмь, аминь глаголю тебе, тако все есть“. В сильном волнении Петр Васильевич встал, разбудил товарищей, передал им случившееся, и тогда же записал день и час явления65. Все его думы и сомнения были разрешены для него этим сновидением: отселе ничто уже не могло поколебать его убеждения, что он имеет будто бы особое предназначение свыше и действует по непосредственному указанию святителя Николы66. Сначала, разумеется, сновидение истолковано было применительно к исканию клада, и именно в том смысле, что сокровища существуют несомненно и будут непременно обретены, почему и следует неослабно продолжать начатые хлопоты. Раздумывая, как продолжать их, он решился обратиться за советом и помощью к Громову, как главе и покровителю петербургских старообрядцев. На Громова Петр Васильев произвел сильное впечатление. Он так вдохновенно говорил о неисповедимых судьбах Божиих, чудесным образом сохранивших дивную святыню на прославление „древлеотеческие веры“ до нынешнего, гонительного для оной времени, что его собеседник, тогда именно очень занятый тяжким положением старообрядчества, невольно увлекся его речами и изъявил готовность помочь ему в его деле. План его Громов одобрил, – нашел, что действовать нужно с соизволения Государя, дабы, таким образом, впоследствии, когда обретена будет дивная святыня, этим самым обратить на старообрядцев монаршее благоволение. А как подать прошение на Высочайшее имя, об этом он опять обратился за советом к своему милостивцу – графу Бенкендорфу, и лично представил ему кладоискателей. Бенкендорф, разумеется, ответил, что с такой странной просьбой обращаться к Государю невозможно; однако же, снисходя к мольбам кладоискателей, дал им нечто вроде рекомендательного письма, с которым они и отправились опять в имение, где якобы находился клад. Помещик на этот раз, благодаря, как видно, представленному ими документу, принял их, и на предложенных ими выгодных условиях согласился допустить до искания клада; но, понимая всю несбыточность их затеи, потребовал себе в виде залога, в обеспечение обещанных ему выгод, две тысячи рублей, с тем, что они должны поступить в его собственность, если клада не будет отыскано. Петр Васильев, совершенно уверенный в успехе предприятия, нимало не колеблясь, написал от своего имени вексель в 2000 рублей и отослал в Петербург к Сергею Громову, прося его доставить указанную сумму: Громов выслал деньги немедленно. Получив деньги, помещик дозволил кладоискателям приступить к открытию клада. Искали они усердно, и, разумеется, ничего не отыскали.

Теперь, казалось бы, для Петра Васильева предстояла опять трудная нравственная борьба с сомнениями и недоумениями. Предсказанное в чудесном видении не исполнилось: что же, – не было ли это видение только действием разгоряченного воображения (чем оно действительно и было)? не мечта ли и все его помыслы о своем высоком призвании, о чрезвычайном посланничестве? Но вера его в несомненную действительность видения была так крепка, что подобного рода сомнений он не допускал уже. Неудачный конец дела о искании клада только привел его к другим, весьма важным для дальнейшего направления его жизни, соображениям и выводам: „явление святителя Николы и слова, при этом сказанные (рассуждал он), выше всякого сомнения; видно только, что неправильно понять мною смысл его слов, – видно, что они относятся вовсе не к исканию клада, а к чему-то другому, для меня еще не ясному, не вполне открытому, но непременно имеющему совершиться, и в чем я должен буду принять ближайшее участие своими трудами и подвигами“. Так объяснял он теперь свое сновидение, – и отпустив товарищей, сам решился последовать своему давнему желанию–посвятить себя иноческой жизни. Он отправился в стародубские монастыри, чтобы там, в уединении и тишине, ожидать „усмотрения Божиих о нем судеб“, то есть указания на предназначенное ему, будто бы, великое дело.

10. Пребывание Петра Васильева в Лаврентьевом монастыре
Местом жительства Петр Васильев избрал собственно Лаврентьев монастырь; но отсюда нередко посещал и другие старообрядческие обители в Стародубье. Пребывание в этих монастырях имело для него немалую важность: здесь он познакомился со многими уважаемыми в старообрядчестве лицами, которые впоследствии сделались его близкими друзьями и приобрели, можно сказать, историческую известность; здесь, в кругу этих лиц, он гораздо глубже вошел в современные интересы старообрядчества, нежели сколько занят был ими, живя на родине; здесь окончательно сложился в нем и тот характер самоотверженного деятеля на пользу старообрядчества, с каким является он, как учредитель Белокриницкой иерархии.

Настоятелем Лаврентьева монастыря в то время, когда жил там Петр Васильев, был инок Аркадий, человек во многих отношениях замечательный. Он был родом из посада Клинцов; в мире звался Андрей Родионов Шапошников. Аркадий пользовался в своем кругу большой известностью, как замечательный старообрядческий начетчик. Великий ревнитель раскола и строгий блюститель всех уставленных расколом обрядовых условий жизни, он в этом отношении был строг и к другим, – вообще отличался твердым и настойчивым характером. Гордый, самолюбивый, склонный к любостяжательности, он умел, однако же, скрывать эти пороки под маской внешнего подвижничества и фарисейского смирения. Самая наружность его была из таких, что обращала на себя особенное внимание старообрядцев, – он имел замечательно длинную бороду, так что попросту, в беседах между собою, старообрядцы обыкновенно звали его Аркадием бородатым. В молодых еще летах он женился, – и (о чем впоследствии имел причины горько сожалеть) женился на вдове, имевшей детей от первого брака; но в супружестве жил недолго: неизвестно почему, – вследствие ли семейных неприятностей, по влечению ли к монашеской жизни, или по другим каким причинам, только спустя немного времени после женитьбы он оставил жену и принял иночество в Лаврентьевом монастыре. Здесь он скоро приобрел влияние на игумена и братию; а не задолго до приезда в монастырь Петра Васильева сам был избран в игумены, на место отказавшегося от должности – Михаила.

В братстве Лаврентьева монастыря было тогда несколько „старцев“, пользовавшихся в старообрядчестве уважением. Таков был особенно инок Евфросин, сотоварищ Аркадия, вместе с ним пришедший в монастырь. Он славился как человек многосведующий в писании, – даже сам Аркадий называл его „великим книгочеем“; при большой действительно начитанности, он обладал еще превосходной памятью, так что мог наизусть приводить места и целые странницы из старопечатных книг, характера был малосообщительного, любил уединение и жил „полузатворником“. Немалым почетом в монастыре пользовался также инок Иоасаф, прежде бывший елисаветградский купец Морозов, обладавший значительными средствами и много жертвовавший на монастырские потребности. Следует упомянуть еще об Алипие и Онуфрие. Алипий, бывший мещанин города Калуга Абрам Иванов Вепринцев, жил в Лаврентьевом монастыре с 1815 года безвыходно до самого закрытия монастыря67; был человек кроткого нрава и доброй жизни, но никакими особенными талантами не отличался, – даже и грамоте был не очень горазд. Инок Онуфрий, в мире Андрей Фаддеев Парусов, родился и крещен в церкви православной; но потом расположение к старообрядчеству и любовь к уединенной иноческой жизни побудили его уйти с родины (из Ярославской губернии) в старообрядческие стародубские монастыри, о которых много наслышался от знакомых раскольников. Это случилось на 19 году его жизни, – в то время, когда здесь жил уже Петр Васильев68. Сначала Онуфрий поселился в Покровском монастыре, потом перешел на жительство в Лаврентьев, где и пострижен в иноки. За рассудительность, открытый и прямой характер, добросердечие и безукоризненную жизнь он постоянно пользовался любовию и уважением всех знавших его старообрядцев.

Петр Васильев принят был весьма внимательно в Лаврентьевом монастыре. Как и следовало ожидать, он особенно сблизился с Аркадием и Евфросином: у них искал научения в иночестве; с ними проводил время в беседах от писания; от них брал книги для келейного чтения. Впрочем беседы с Лаврентьевскими „книгочеями“ происходили не об одних только догматических вопросах и правилах иноческой жизни: в Лаврентьевом монастыре, как и в других раскольнических обителях, тогда сильно заняты были современным положением беглопоповства, все больше и больше стесняемого правительством: ожидали, что рано или поздно и для лаврентьевских иноков настанет очередь испытать на себе карательную руку внешних властей. Что же делать? как поступить, если кара постигнет и их обитель? – вот о чем нередко велись беседы в обществе Аркадия и Евфросина. Здесь, на этих беседах, самую даже мысль о подчинении господствующей церкви отвергали с негодованием, и в случае крайности считали необходимым бежать за границу к тамошним „христианам“ Что же касается общего положения старообрядчества в России и особенно угрожающего ему „оскудения священства“, то, без сомнения, и здесь были толки о искании и приобретении епископа, как вернейшем способе отстранить это бедствие. Игумен Аркадий, человек несклонный к увлечениям и мечтательности, сам лично не питал расположения к исканию епископства, почитая это дело несбыточным и по своей новости даже небезопасным для старообрядчества; но другие лаврентьевские иноки очень увлекались надеждою иметь старообрядческих епископов, тем более, что в это самое время некоторые из знакомых им лиц, постриженники и бывшие обитатели их монастыря, предприняли уже трудные странствия для отыскания „древлеправославных“ епископов69. С юных лет, будучи ревнителем старообрядчества, Петр Васильев принимал живейшее участие в этих беседах; скорби и заботы о печальных судьбах, ожидающих именуемую „древлеправославную“ церковь, глубоко западали в его сердце; он распалялся желанием помочь ей, отклонить каким-либо способом предстоящее ей бедствие. Приобретение собственных епископов, учреждение самостоятельной раскольнической иерархии, как одно из действительнейших к тому средств, было ему совершенно по мысли, вполне согласовалось с его предприимчивым и решительным характером; самые подвиги искателей древлеправославного архиерейства, прежних и современных, соединенные с опасностями и всякого рода трудностями, сильно увлекали его воображение, пробуждали стремление подражать им. Надобно полагать, что тогда уже возникли в уме его предположения – не здесь ли, не в этих ли подвигах на пользу гонимого „древлеправославия“ заключается его предназначение, его особое, высшее призвание? не к ним ли относится и непонятое им прежде многознаменательное сновидение? Случайные обстоятельства скоро превратили эти его предположения в несомненную для него увер