Мой дед Павел, Ч. 2

ДОВОЕННАЯ

— В чём счастье у вас на Земле?
— Должно быть, в том счастье у нас на Земле, чтобы забыть самого себя. Тот счастлив, в ком полнота, согласие и жажда жить для того, кто даёт эту полноту, согласие, радость.
               Алексей Толстой "Аэлита"

    Итак, весной 1922 г. Павел оказался в Москве. Столица, как и почти всегда, бурлила и фонтанировала: новые люди, новые идеи, новое всё - новый мир. А новому миру - новое искусство, новую эстетику.
Не сонеты и триолеты, а громокипящие "лестницы" Маяковского и его "Окна РОСТА".
Устремлённые за последнюю грань, к абсолюту, языковые творения Велимира Хлебникова.
Частушечные, плясовые, маршевые, ложащиеся на музыку труб и барабанов стихи Николая Асеева и Демьяна Бедного.
"Научная", небывалая поэзия Николая Заболоцкого. Яростная, штормовая романтика Эдуарда Багрицкого.
Не многотомные романы из жизни провинциального дворянства и купечества, а "Железный поток" Серафимовича, "Разгром" Фадеева и, наверное, знамя всей той эпохи - "Как закалялась сталь" Островского, пламенная книга о великой любви и великой ненависти.
Не водевили и прочий лёгкий жанр, а театр Мейерхольда.
Романсам и прочей лирике противопоставлялись "Авиамарш" и "Взвейтесь кострами".
 Строились не церкви и уютные особнячки, а производственные и учебные корпуса, дома культуры, стадионы и общежития: конструктивизм! Кубы, цилиндры, высокие потолки, панорамные окна, воздух и простор.
Не натюрморты с цветами и портреты богатых и знатных, не идиллические пейзажи, а... что?
Вот в изобразительном искусстве бурлило и фонтанировало с особой силой: Малевич и Татлин, Родченко и Кандинский; Юон и Бродский; Дейнека и Лабас; Мухина и Лентулов; Остроумова-Лебедева и Фаворский; Альтман и Фальк...
И - Пётр Васильевич Митурич.
                ***
Павел немного умел рисовать: поучился в частной студии в родном Владимире - когда и как только смог и успел? Но талант удержать невозможно, он требует реализации, воплощения.
И молодого провинциала захватил и закружил ВХУТЕМАС. Железнодорожное начальство, видимо, не слишком возражало: Высшие художественно-технические мастерские? Ладно!
Как уже было сказано, мастерские были полны принципиальных споров, неразрешимых противоречий - но до поры до времени все как-то уживались.
А Павел хотел рисовать! Учиться, учиться и учиться: так ведь велел Ленин?
Кстати, о нём: дед потом вспоминал, как создатель первого в мире социалистического государства выступал перед молодёжью, вузовцами, и кто-то спросил его: каким, по его мнению, должно быть новое искусство? Но вождь пролетариата ушёл от ответа. Сказал только: "На такой случай у меня Анатолий Васильевич есть". И указал на наркома Луначарского.
Десятилетия спустя кто-нибудь с придыханием спрашивал: а какой был Ленин?
Дед пожимал плечами: "Да его похоже рисуют и в кино показывают. Маленький, рыжеватый, с бородкой. Чуть картавил. Скромный очень, простой. А вот глаза пронизывающие. Он ещё щурился так..."
А Павел вскоре стал депутатом Моссовета от московского студенчества. Выбрали его, скорее всего, за честность и прямоту, граничившие с наивностью.
Основным занятием студента-депутата была, конечно же, учёба.
Всякие радикальные "-измы" были не по нему. Гораздо ближе были ему методы и взгляды Владимира Фаворского и Николая Купреянова.
Но настоящим учителем стал для него П.В. Митурич: очень своеобразный человек и очень необычный художник, проживший бурную, яркую жизнь, полную страстей и страданий, и оставивший после себя особый, неповторимый след в искусстве. Графика: чёрное, белое, серое - отображает многоцветный мир. Ритм, выразительность. Не срисовывание, а взгляд художника, проникающий в суть вещей и явлений. Не поверхность, а глубина. Не теории, а вечный поиск. Техники: простой карандаш и особенно - тушь. Трудно, сложно. Всё время на грани.
Для авангардистов Митурич был чужим, укорененным в реалистической традиции и натурном рисовании.
Для тех, кто придерживался традиций - тоже чужим. Слишком острым, слишком смелым, слишком непривычным.
Но мой будущий дед выбрал именно его наставником на всю жизнь и стал старостой группы Митурича после очень необычной истории. Пётр Васильевич был в то время, как бы сейчас сказали, "в отношениях" с Верой, сестрой поэта Велимира Хлебникова.
"Первый председатель земного шара" был неизлечимо болен и вскоре умер в деревне Санталово на руках у сестры и её возлюбленного. Одним следствием этого стал знаменитый "Санталовский цикл" работ Митурича и его вершина - "Велимир Хлебников на смертном одре". А вторым... Все свои рукописи "поэт далёкого будущего" хранил в наволочках: типа мешка. Последняя наволочка осталась у Маяковского, просто забытая автором. Вера Владимировна решила предъявить права на наследство покойного брата и попросила П.В. Митурича забрать наволочку с рукописями у "великого пролетарского поэта". Легко сказать. Маяковский славился крутым нравом и плохими манерами. И Пётр Васильевич взял с собой своего студента, "Пашу-вагона", отличавшегося, как уже было сказано ранее, нечеловеческой силой и готового за учителя в огонь и в воду. В результате Маяковский без единого слова возражения отдал рукописи Митуричу.
Когда много лет спустя моя мама спрашивала отца, как ему показался Маяковский, он отвечал: "Да как на портретах, портреты-то ведь хорошие. Высокий, крупный, плечистый. Глаза тёмные и физиономия мрачная".
                ***
Мой будущий дед проучился во ВХУТЕМАСе семь лет, включая аспирантуру. Изучал всё: композицию, рисунок, монументальную живопись, гравюру и офорт, разные виды печати, полиграфию и полиграфическое производство.
Кроме учёбы, было очень много спорта, самодеятельности, общественной жизни...
Было, конечно, много теневых сторон. Например, квартирный вопрос. Дед жил в неотапливаемом подвале дома у Виндавского (ныне Рижского) вокзала. Глухая окраина по соседству с бандитской Марьиной рощей. Да и жильём это вообще назвать было трудно: не было ни водопровода, ни туалета, ни электричества. Спокойно переносить жизнь в таких условиях мог только молодой, здоровый, сильный и очень закалённый человек.
По городу надо было передвигаться пешком: например, утром в учебный корпус на Мясницкой улице.
Студентов старались кормить получше, но удавалось это не всегда. Тогда Павел подрабатывал грузчиком на товарной станции - ведь он была рядом. Дело знакомое, и он не считал его трудным.
Да и НЭП имел негативные последствия. Иногда могло создаться впечатление, что вообще всё было зря: революция, Гражданская война, немыслимые страдания и жертвы. Опять есть неправедно богатые и до крика бедные, пресыщенные и голодные; опять цыганские песни, кутежи в ресторанах и проститутки - в двух шагах от беспризорников, сирот, нищих, инвалидов.
Некоторые впадали в отчаяние: чего ради мы рушили старый мир, не жалея ни других, ни себя?
Где оно, светлое будущее? Где?!
Именно об этом Алексей Толстой написал "Голубые города" и "Гадюку".
Павла спасала юность: всё впереди! Мы еще построим наш новый мир, светлый, справедливый, счастливый!
Счастье...
Та вот: как насчёт личной жизни?
Ведь он был молод, силён, талантлив, он строил новую действительность!
Моя будущая бабушка Татьяна была из той же Николо-Галейской слободы. Конечно, они видели друг друга раньше, но Павел просто не имел возможности обратить на неё внимание: слишком трудной была жизнь сирот, слишком много было работы. Её жизнь в слободе тоже не была лёгкой: отец Захар Иванович переехал туда с семьёй из Рязанской губернии после пожара и работал кондуктором, а потом весовщиком на станции Владимир, у него было слабое сердце и небольшое жалованье. А в семье было трое детей: Анисья, Ефим и младшая Татьяна. Она родилась в 1905 г.
Бабушка иногда говорила о своих первых жизненных впечатлениях: как-то маленькой девочкой она заметила, что отец очень грустен, и начала ластиться к нему: папа, что с тобой? Был конец 1910-го г.
И он ответил: "Граф Толстой умер".
Бабушка прожила очень долго, и в 1990-е эта история звучала дико: тот самый Толстой? Лев Николаевич? Который написал "Войну и мир", "Анну Каренину" и ещё много всего? Которого в школе проходят? Так ведь он жил давным-давно!..
Захар Иванович скончался в 20-м году: голод и холод. Мать семейства, Аграфена Назарьевна, пережила его на несколько десятилетий. Вообще семья выжила благодаря Ефиму: он успел выучиться на механика и был нужен всем и в любые времена.
Анисья училась на медсестру: тоже без куска хлеба не останется.
А младшенькая, Танюша, поучилась в частной студии и пожелала в 17 лет отправиться в Москву - стать художницей...
Почему ни мать, ни брат с сестрой не смогли её отговорить?
Потому что!
Какая была бабушка? А в юности?
Маленькая-премаленькая, ростом 145 см, с 32-м размером ножки, густыми волосами цвета воронова крыла, с синеватым отливом. Прямым носиком с чувственным вырезом ноздрей, "соболиными" чёрными бровями, густым тёмным румянцем и сахарно-белыми зубами. Но главное - глаза. Чёрные, как степная ночь. В них, казалось, всегда трепетало живое пламя: нежность, гнев, насмешка...
И сложена Татьяна была превосходно. Давала себя знать татарская кровь.
А темперамент! Мама иногда говорила, что бабушка Таня специально создана такой миниатюрной: бодливой корове Бог рогов не даёт. Иначе разнесла бы всё кругом "вдребезги пополам".
Дед нежно называл её "уменьшенная копия женщины".
Мама рассказывала, что еще в начале 70-х, когда они оба были уже пожилыми, если дед приходил домой чуть под хмельком, бабушка кидалась на него с кулаками. Тогда он очень осторожно подхватывал её рукой за... гхм... нижний бюст и сажал на высокий шкаф. Бабушка требовала снять её, что дед и делал с удовольствием, получив от жены обещание, что она больше не будет его ругать. Мама говорила, что её родители так играют, сколько она себя помнит.
                ***
В Москве молодые люди из рабочей слободы, так сказать, возобновили знакомство: земляки. Так и веселее, и интереснее, и безопаснее.
Думаю, Павел быстро увлёкся "дочерью пролетариата", миниатюрной черноглазой красавицей Таней.
Татьяна, полагаю, так же быстро высоко оценила прямого, честного, очень усердного, простодушного и доброго, как все настоящие силачи, "Пашу-вагона".
В 1929 г. они закончили обучение и тогда же поженились. Как тогда это обычно делалось: объявили себя мужем и женой, устроили маленькую вечеринку для ближайших друзей и родственников и получили комнату в коммуналке в доме на Нижней Масловке.
Свидетельство о браке датировано 1941 годом...
Татьяна работала в типографии "Известия".
Павел учился в аспирантуре, преподавал в Училище памяти 1905 г. Этого, конечно, было мало: искусство - в жизнь! И он три года рисовал монументальные панно для павильонов "Охота", и "Лесное хозяйство" на ВСХВ.
В 1930-м ВХУТЕМАС (ВХУТЕИН) был расформирован. П.В. Митурич, как и многие другие "формалисты", был отстранён от преподавания. Дед воспринял это довольно болезненно: отказался защищать диссертацию, которую так или иначе надо было полностью переделывать. Сохранил верность учителю и его семье, поддерживал их.
А в самом конце 1934 г. Павел был арестован.
Бабушка и мама потом рассказывали, что по самому обычному, распространённому, мерзкому поводу: анонимному ложному доносу. Подозревали соседей по коммуналке: когда они заметили, что бабушка беременна, решили, что вот только вечно орущего младенца им тут и не хватало.
Соседи, если это были они, добились своего: беременную Татьяну немедленно выселили - в никуда. С работы её тоже уволили. Жить стадо негде и не на что.
Она перебиралась от знакомых к знакомым, с ней делились едой, которой не хватало самим, ради неё теснились, хотя казалось - дальше некуда. Рисковали.
Не было ни суда, ни приговора, но вдруг потом окажется, что помогали жене врага народа?
Татьяна, разумеется, верила в  справедливость "первого в мире государства рабочих и крестьян". Кто-то ошибся. Разумеется, её муж ни в чем не виноват, это исключено!
Месяцами бегала по инстанциям, обивала пороги.
Бесполезно. Где Павел? В чём его обвиняют? Как доказать, что он невиновен? Куда обратиться?
Эта маленькая-маленькая, в первый раз беременная женщина не сдавалась.
Стальной стержень внутри неё не ломался, светлый огонь её души продолжал гореть.
Однако время шло, подходил срок рожать. А дальше что?..
И кто-то надоумил Татьяну пойти к Максиму Горькому.
"Основоположник метода социалистического реализма в искусстве" доживал свои последние годы в роскошном особняке.
К нему приходили люди со своими бедами и проблемами - в надежде на его влияние на Сталина и других руководителей.
Бабушка добралась до роскошного кабинета, успела объяснить, что мужа арестовали, и уже пять месяцев она не знает, где он, что с ним и в чём его обвиняют. И потеряла сознание. Пришла в себя на лавочке, на улице. Ей передали, что Горький в крайнем раздражении написал Сталину записку: тут баба чуть не родила на моём ковре. Разберитесь, будьте добры, за что взяли её мужа! Так ли было на самом деле - кто знает? Может, не совсем. Но всё же...

                ***
А деда держали на Лубянке. Обвиняли в антисоветской агитации. Били: с тех пор он не слышал левым ухом. Но в камере был, на счастье, опытный человек: видимо, еще дореволюционный сиделец. Он сказал: ни за что ни в чём не признавайся и ничего не подписывай. Ничего не знаю - ошибка, и всё тут!
Павла не надо было убеждать в том, что его арест - ошибка. Он, естественно, был в этом совершенно уверен. Но вот выдержать пять месяцев допросов с пристрастием, угроз, насилия, пытки полной неизвестностью и мыслями о беременной жене...
Хотя, может, именно эти мысли и помогли ему не сломаться.
Записка Сталину и стойкость деда стали предпосылками чуда: на него не было ничего, кроме доноса. Ни единой бумажки.
Павла выпустили. Дело замяли, будто и не было ничего. Через несколько дней Татьяна родила дочь - будущую мою маму.
Рожала трудно: с её-то размерами, измученная, недоедавшая. Кроме того, в те времена первые роды в тридцать лет были редкой аномалией. Но - обошлось. Дед потом говорил: "И пошли мы с Татьяной, как по облаку. Май месяц, тепло, цветёт всё. Снял с себя шинель, завернул в неё дочь. Справку об освобождении из-под следствия забрали, взамен дали ордер на комнату - там же, на Масловке. И на работе нас обоих восстановили".
Восторжествовала ли справедливость? Были ли принесены официальные извинения безвинно пострадавшему и его семье?
Был ли кто-нибудь наказан за беззаконие?
Нет.
Ошибка вышла, бывает. Просто замяли. Может быть, и донос просто кинули в печку.
Всё вроде бы пошло как раньше: дед украшал павильоны ВСХВ - "Водное хозяйство" и "Рыболовство", преподавал. Казалось, он и сам постарался забыть об аресте...
А в 1938 г. был арестован и просто пропал муж сестры Елены, Юрий Константинович. Этому доброму и интеллигентному человеку припомнили, что он был в царское время директором гимназии и членом партии кадетов. Лишь через полвека потомки репрессированного узнали, что еще в том же 38-м году он был расстрелян.
Павел и Татьяна старались поддержать родственницу. На счастье, так сказать, сыновья Елены и Юрия были уже взрослыми.
Времена опять менялись...
Справедливости у государства уже не искали.
А семья жила. Росла дочка. Бабушка иллюстрировала "Медицинскую энциклопедию".
Дружили с Митуричами и с другими, летом выбирались за город - отдохнуть, покупаться, порисовать...
Наступило очередное лето -  1941 года.
Ясным воскресным утром 22 июня началась война.
P.S. Иллюстрация: рисунок П.В. Митурича.