Выше неба

 притча

I. Муравей

— Сто-ой, куда ты! Я тебя не отпущу. Вот та-а-ак… Ещё чуть-чуть… Ну, пошла, пошла, родимая!
 Муравьишка пыхтел, упираясь всеми шестью лапками в шершавую, тёплую от солнца кору. Он толкал перед собой бревно — огромное, несоразмерное его тельцу. Щепка заваливалась набок, песчинки осыпались из-под лап, но он снова подлезал головой, упирался грудью — и толкал.
И было в этом упрямстве что-то до слёз знакомое, родное.
Вверх. На гору. Его гора была крутая, сложенная из хвои, земли и тысяч таких же щеп. От травинки до неба.
В голове стучало одно: «Тащи. Строй. Живи». Он не знал, зачем ползёт. Зачем живёт. Не знал, что есть кто-то выше. Он просто тащил. С зари и до заката — такая долюшка солдата.
На вершине замер на миг. Усы дрогнули, втянули горячий, густой от запаха смолы воздух. За холмом, далеко, прогремело- гроза едва зарождалась…
И снова вниз — за новой.

II. Человек

— Вот докошу до берёзки и передохну. Солнышко-то ещё высоко, печёт шибко. Да и устал я малёхо.
 — Здесь вот и присяду, — подумал Егорка, плюхаясь на мягкую, прогретую травку. В поясницу стрельнуло. Вытянул ноги в пыльных сапогах. Сорвал травинку, сунул в рот — сладковатый сок на языке.
— Умаялся нонче… А покос-то совсем слабенькай. Чем я Зорьку кормить-то зимой буду? Нужно бы пошукать лужок побогаче…
Земля поднималась перед ним — холм, поросший осотом да ромашкой. Его гора. От реки до облака.
Взгляд упал на муравьиную кучу под сапогом. Суетились, тащили хвоинки, сражались с былинками. Один тянул щепку втрое длиннее себя и всё заваливался на бок.
— Глянь-ко… Муравьишкин дом… Как интересно оне живуть! И пашуть, и пашуть, как заведёны…
— Егорка смотрел, подперев голову широкой, натруженной ладонью, и улыбался тепло, по-отечески. Морщинки в уголках глаз собирались в лучики.
— Ишь, энтот старацца! Не мог поболе брёвнушка найтить. Взял таку махину и ташшит… Эх ты, дурашка… Чуток сторонкой бы взял — и полегше было б.
Он отломил сухую травинку, потянулся было к щепке — подправить, подтолкнуть легонько, сбоку, — да муравей упрямо норовил напрямки.
Егорка отвёл руку, чтоб не раздавить ненароком. Усмехнулся в усы.
— Ну, как знашь…
Вздохнул. Поднялся, крякнув. Взялся за косу. До заката ещё далеко. И в этом «далеко» было всё: и простор, и усталость, и надежда.
Комары уж звенели над ухом — первый признак вечера.

III. Ангел

Ангел трудился.
Сверху на его плечи ложился тёплый свет — ровный, ласкающий, точно дыхание утра. Он касался словно ладонью — любя, не настаивая. Ангел привык к нему, как привыкают к солнечному лучу в мастерской. Он просто правил свой знак — обтачивал края облака, выглаживал ветер пальцами, — и тень его рук падала вниз, на Егорку, а то, что свет этот был взглядом — на ум ему не приходило.
Перед ним высилась гора из света и облаков. Сияющий склон, уходящий вверх без конца. Его гора. От горизонта до Престола.

Он видел наперёд: Егорка встанет, отряхнёт штаны и снова пойдёт косить свой тощий луг. А вон же он, за излучиной речки — сочный, зелёный-зелёный, как изумрудная заплатка на выгоревшем одеяле, и спуск пологий… Но как подсказать? Стукнуть по лбу — не его чин. В ухо шепнуть — Егорка не слышит, только отмахивается, будто от мухи.

Ангел глядел на согбенную спину человека и вдруг сам себе улыбнулся — совсем как Егорка давеча муравью. Та же складочка меж бровей, та же теплота в прищуре.
— Эх, Егорка, Егорка… Всё трудишься, всё пашешь.
Чуток сторонкой бы взял — и полегше было б…

Ну как же тебе подсказать-то…
Он вдохнул воздуха и снова стал лепить из ветра знак — невидимое бревно, которое нужно дотолкать до вершины.
А того, что над ним самим уже глаз Божий — он не видел.

IV. Бог

Бог был над Всем и во Всём.

Он был утренним светом на плечах Ангела — и усталостью в пояснице Егорки. Шелестом берёзового листа — и тяжестью щепки, что тащил муравей. Далёким громом за холмом — и дрожью усов на ветру. Он был сразу везде. И в каждой былинке, и в каждой улыбке, и в каждой капельке пота, катившейся по виску.
Он видел Гору целиком.
От подножия до вершины, которую не видит никто из них.
И видел сочный лужок за излучиной речки, и тощую полоску Егоркиного покоса, и облачный знак в пальцах Ангела, и трещинку на муравьиной щепке.
И вздохнул ветерком.
И громом прогремел далёким.
И листвой берёзки зашелестел над головой Егоркиной:
— Дети мои... Я вам все пути открыл, соломки подстелил, руки подставил. А вы всё ищете, где споткнуться. Но Я не устаю ждать. Идите. Я с вами.
Замолчал Бог.
С бесконечной любовью посмотрел на Ангела — так же, как Ангел на Егорку, а Егорка на муравья.
И на мгновение — на одну песчинку вечности — в глазах Ангела отразился муравей, а в глазах муравья — Ангел, и Бог увидел в этом отражении Себя.
Ангел в этот миг как раз выглаживал ветер для нового знака и сам чуть-чуть сбивался с ритма. Бог потянулся было — подправить, подтолкнуть легонько, сбоку, — но Ангел упрямо гнул своё.
— Эх, Ангел мой… дурашка… Чуток сторонкой бы взял — и полегше было б…
— прошелестел Бог и улыбнулся всем сразу: и усами муравья, и уголком губ Егорки, и лучом на крыле Ангела.

— Ну, как знашь…

И в этом «как знашь» было столько любви, что мир Засиял.

V. ТИШИНА

А над Богом — ничего.
Не молчание даже, Тишина.

Муравей тащил щепку. Но откуда были те силы?
Егорка взялся за косу. И руки налились — невесть откуда.
Ангел лепил из ветра знак, и ветер тек в его руках. Но сам ветер — откуда он брал своё движенье?
Бог любил всех. Разом. И сама эта Любовь — она была Его трудом, Его бревном. Он носил миры и не спрашивал, откуда в Нём берётся сила нести.

И вот муравей — тащил.
И Егорка — косил.
И Ангел — лепил.
И Бог — любил.

И никто не знал почему.
Но Тишина…
Была.
Без слов.
Без вздоха.
Без улыбки.