Последний шанс

Последний шанс­

Когда я решил стать актёром, моя жизнь превратилась в настоящий карнавал.  С детства я мечтал о сцене, а родители, хоть и видели во мне творческую жилку, от детской театральной студии до народного театра, были категорически против. «Актёр? Это же не профессия, а сплошные драмы, ни семьи, ни стабильности!» — твердили они. Я пытался возражать, но быстро понял: лучше не расстраивать близких. Сделал вид, что послушался, поступил в техникум, потом даже во флот загремел. Но сердце требовало большего, и вот, наконец, родители сняли запрет и дали зелёный свет.
Мы с другом, таким же мечтателем, как и я, рванули покорять столичные театральные вузы. Но, видимо, московские профессора не оценили наш сибирский колорит, или мы просто не смогли показать себя с лучшей стороны. Когда надежда почти угасла, у нас остался последний шанс — Свердловский театральный институт.
Прибыли мы туда в пять утра, когда город ещё спал, а солнце уже радостно грело лица. Всё было закрыто, и мы, как два заблудших актёра, нашли убежище в подъезде одного из домов. Сели на сломанный стул под лестницей и заснули. Разбудила нас не будильник, а собака, которая, бежав впереди хозяина, решила, что мы — идеальная компания для утренней прогулки. К счастью, хозяин оказался добрым человеком и не выгнал нас из нашего временного «тронного зала».
Через некоторое время мы вышли из убежища, помятые и голодные, отправились на поиски еды. Но в семь утра в Свердловске даже все булочные и кафе были закрыты. Мы сели на лавочку в сквере, закрыли глаза и начали повторять свои монологи, словно два актёра, готовящиеся к главной роли в жизни. Ветер шуршал листьями, а мы пытались не обращать внимания на урчание желудков и гудящие ноги.
Развернули нашу бумажку с адресом института и двинулись дальше, словно герои абсурдной пьесы, где всё идёт не по плану. По пути я пытался представить, как буду играть разные роли — от трагического героя до комического персонажа, а друг напевал какую-то модную песню, чтобы поднять настроение. Но реальность была сурова: ноги ныли, желудок напоминал о себе, а вокруг — закрытые двери и пустые улицы.
Когда мы наконец нашли тот самый дом на улице, где нам предстояло пройти последний шанс, чуть не ахнули. У входа толпилась куча молодых людей, словно за дефицитным товаром в советском магазине. Мы переглянулись, глубоко вдохнули и рванули в эту толпу. На двери висели списки с именами тех, кто сегодня должен проходить прослушивание. Естественно, наших фамилий там не было.
Пришлось искать кого-то, кто объяснит, что делать дальше. Нашли девушку — явно студентку института, которая громко и с чувством читала инструкции, словно это была премьера на Бродвее. Мы к ней: «Слушайте, мы приехали, хотим поступать, а нас нет в списках». Она спокойно, будто это обычное дело: «Ждите, если кто не придёт, пустим по очереди». Вот тут мы и загорелись — значит, ждать. Ждать — наше новое амплуа.
Немного привели себя в порядок, чтобы выглядеть как подобает абитуриенту: я поправил воротник, друг попытался пригладить волосы, которые, честно говоря, уже давно решили жить своей жизнью. Вздохнули, улыбнулись друг другу — мол, вот он, последний шанс, и мы не подведём.
Нас, десять парней, девчонки шли отдельно, завели в одну из аудиторий. Впереди педагоги за столами, сзади — студенты, которые пришли посмотреть на новых претендентов. Я не боялся, скорее азарт бил ключом. Вышел на середину, представился. Спрашивают: «Что будете читать?» — «Мой додыр». И начинаю тараторить  детскую сказку без пауз и оценок.
Педагоги смотрели на меня, как будто я был, извините за такое сравнение, Гамлет в тапочках и с погремушкой в руках. Один из них  холодно сказал: «Достаточно. Басню, пожалуйста». Басня — «Квартет» Крылова. Тут я и разошёлся: начал показывать, как звери играют на разных музыкальных инструментах, руками махал так, что студенты в зале заливались смехом, будто на комедийном шоу. Я так вжился в роль, что казалось, сам стал дирижёром звериного квартета. В конце, когда басня закончилась, в аудитории повисла тишина — педагоги, наверное, пытались понять, что это снова было, а студенты улыбались, как будто посмотрели комедийный эстрадный номер.
После этого я перешёл уже к серьёзному отрывку из рассказа Михаила Шолохова «Судьба человека». Вышел вперёд, глубоко вдохнул, представил, что я в комендантской лагеря, а передо мной немецкие лагерные начальники во главе с комендантом Мюллером, и начал читать. Когда дошёл до слов Соколова: «Я и после второго стакана не привык закусывать», неожиданно почувствовал, как наворачиваются слёзы. Быстро вытер глаза рукавом, а тут один из преподавателей наливает стакан воды, чтобы удалить жажду. Не знаю, что на меня нашло, я подошёл и не спрашивая разрешения, взял стакан, медленно выпил воду, затем поставил стакан на место. «Извините, но я и после третьего стакана не привык закусывать», — сказал твёрдо, оставаясь в образе. В аудитории воцарилась тишина. Я смотрел на «лагерное начальство» во главе с педагогом, которого мысленно называл «Мюллером», а они удивлённо смотрели на меня. Чтобы разрядить обстановку, я добавил: «Могу ещё и станцевать. На флоте служил, „Яблочко“ засандалю». Ответа не последовало, и, не выдержав паузы, я начал танцевать — так, будто это был мой последний танец в жизни. Руки, ноги, повороты — всё с душой и огнём. Студенты рассмеялись, преподаватели переглянулись: кто-то улыбнулся, а кто-то молча наблюдал, словно решая, что со мной делать дальше.
Когда я закончил, меня попросили сесть. Я сел и стал вытирать пот с лица и шеи. После меня выступили ещё двое ребят, они читали классические монологи блестяще, без запинки. Атмосфера в аудитории была напряжённой, но в то же время наполненной каким-то особым ожиданием. Когда нас попросили выйти, я почувствовал, как сердце колотится в груди, не от волнения, а от того, что сделал. Вышел в коридор, где встретил друга. «Ну как?» Я, не скрывая разочарования, ответил: «Провалился. А ты давай иди, покажи им всё, что можешь за меня, за себя, за всю Сибирь». Друг одобрительно кивнул и шагнул в аудиторию. Я же направился к вокзалу, надеясь на билет до Томска, но узнал, что билеты заранее не продают, а поезд уходит только поздно вечером. Возвращаясь обратно, настроение было подавленным, мысли путались: что скажу родителям? Как объясню, что вернулся ни с чем? Казалось, все усилия напрасны ,а я блудный сын, который не оправдал надежд.
Вижу, навстречу бежит мой друг, сияя от радости: «Мы прошли! На второй тур!» Я остановился, не веря своим ушам. Слёзы снова наворачивались, но теперь они были другими, слезами надежды и маленькой победы.
«Ты покорил педагогов своим Соколовым». В тот момент я понял, что не зря прошёл через эти испытания к своему призванию.