Божественный дефолт

Зал заседаний находился между слоями реальности — там, где время не текло, а булькало, как кофе в перегретой кофемашине, оставляя на стенках липкий коричневый налёт. Потолок был выложен звёздами, но половина из них перегорела, и их заменили дешёвыми светодиодными лампами, которые гудели на частоте, сводящей с ума тибетских монахов. По углам, там, где бетон стыковался с мрамором, сочилась вода — не простая, а Лета, и её капли падали в жестяные вёдра с ритмом метронома: *кап*… *кап*… *кап* — так отмеряли остатки времени до того, как вселенский будильник зазвонит в последний раз.

Пахло здесь смесью древних благовоний и офисной гнилью: сандал, ладан, перегоревшая проводка, дешёвый одеколон «для настоящих мужчин» и влажная штукатурка, в которой завелась плесень, похожая на карту звёздного неба. Сквозняк шевелил бумаги на столе — старые манускрипты, распечатки молитв, графики падения веры, отчёты о недополученных жертвоприношениях. Бумаги шелестели, как крылья мотыльков, бьющихся об абажур, и этот шелест сливался с гулом проектора, который показывал пустой синий экран — «Ожидание подключения к серверу...».

Стол был дубовым, трёхсотметровым, с инкрустацией из золота, но золото облупилось, а дуб изъеден червоточиной — кто-то из младших богов пытался добыть древесину на дрова для костра, потому что центральное отопление отключили ещё в прошлой юге. На столе, среди пустых чашек и коробок из-под суши, стояла единственная работающая кофемашина — советская, с надписью «Экспрессо-Тула», урчащая, как старый, зажиревший кот. Она выдавала жижу цвета мокрого асфальта, с пенкой, напоминающей слизь лесного слизняка, но боги пили её, потому что больше нечего было пить — нектар закончился, а амброзию распродали на чёрном рынке для бессмертных с просроченными контрактами.

За столом сидели они.

*Кришна* — синекожий юноша с вечно полузакрытыми глазами, в которых мерцала усталость, похожая на пепел догоревшего костра. Его флейта лежала на коленях, и он поглаживал её пальцами — тонкими, как струны вечерней раги. От него пахло сандалом и парным молоком, но сегодня к этому запаху примешивался горький привкус палёного пластика — кто-то неловко задел его флейту, и она оплавилась о край проектора. Он не играл — он просто водил пальцами по отверстиям, извлекая короткие, болезненные свисты, как будто флейта говорила на языке умирающих модемов. На его лбу проступила испарина, и он вытирал её рукавом своего жёлтого одеяния — одеяние когда-то было шафрановым, но от постоянного сидения в прокуренном зале выцвело до бледной охры.

*Зевс* сидел напротив, втянув голову в плечи — седой, с лицом, покрытым глубокими морщинами, похожими на русла пересохших рек. Его борода, когда-то грозно-белая, теперь отдавала желтизной старого папируса, и в ней запутались крошки печенья. Он тяжело дышал, и каждый выдох пах озоном и затхлым вином — смесью, которая напоминала о грозах, но теперь грозы случались раз в столетие, и он экономил их, как последние патроны. Молнии, которые служили ему бровями, потухли — остались только две тонкие металлические нити, которые он нервно подкручивал пальцами, и при каждом движении они издавали слабый электрический треск, похожий на помехи в старом радиоприёмнике. От его костюма-тройки, когда-то синего, как небо, остались одни лохмотья, и он застегивал их на скрепки, потому что пуговицы разбежались — как его верные орлы, которые улетели в поисках более кормных жертв.

*Анубис* — шакалоголовый, с длинными чёрными пальцами, которые вечно дрожали, перебирая песочные часы. Часы были сломаны ещё в эпоху фараонов, и песок не сыпался — он стоял внутри комком, слежавшимся, как старый цемент. Анубис тряс их, и песок стучал о стекло, издавая звук, напоминающий кости в гробнице. От него пахло бальзамирующими маслами и сухим ветром пустыни, но сегодня этот запах перебивал резкий аромат кошачьей мочи — его челюсти скрипели при каждом движении, и он поджимал губы, стараясь не чихать, потому что от чиха его голова слетала и катилась по столу, и это всегда вызывало нервный смех у младших богов. На его носу — чёрный, влажный, — сидели очки в металлической оправе, без стёкол, просто для солидности, и он то и дело поправлял их длинными когтями, оставляя на переносице царапины.

*Велес* выглядел как бродяга, который забрёл в зал по ошибке — медвежья шкура, когда-то густая и лоснящаяся, теперь облезла, как дешёвый ковролин, и из неё торчали пучки свалявшейся шерсти. Он сидел, широко расставив ноги в кирзовых сапогах, пахнущих лошадиным потом и мокрой землёй, и в одной руке держал рог, из которого уже давно не лилось вино — только запах перебродившего сока. В другой руке у него была берестяная табличка, и он водил по ней острой палочкой, выводя руны, но руны исчезали, как только он их писал — видимо, закончились чернила из коровьей крови. Он мычал, рычал, иногда издавал звук, похожий на вой, и от этого вздрагивали чашки на столах. Его глаза — тёмные, как омуты, — постоянно смотрели на дверь, словно он ждал, что сейчас вбежит стадо скота, но стадо уже давно съели, а скотный двор пустовал.

*Один* — одноглазый, в плаще из вороньих перьев, которые осыпались с каждым его движением, оставляя на столе чёрный пух. Он сидел, опираясь на копьё Гунгнир, но копьё затупилось — он точил его о край стола, и от этого скрежет, похожий на плач ребёнка, разносился по залу. От него пахло старой бумагой, чернилами и мокрыми птицами, и его единственный глаз слезился, оставляя на щеке влажный след, который он вытирал крылом ворона — вороны дремали у него на плечах, нахохлившись, и их клювы стучали в такт каплям Леты. Он постоянно поднимал окуляр, чтобы прочитать надписи на бумагах, но окуляр запотел, и он дул на него, как школьник над стеклянной колбой, и этот звук напоминал шипение потухающей звезды.

*Ра* — бог солнца, но сегодня он выглядел как менеджер среднего звена, который не спал трое суток и пил энергетик вместо нектара. Его жёлтый пиджак был в пятнах кофе и жира, а солнечный диск, который он держал под мышкой, оказался обычной картонной тарелкой, раскрашенной золотой краской — настоящий диск он отдал в ломбард, чтобы заплатить за аренду зала. От него пахло потом, мятным дезодорантом и плавленым сыром, и он постоянно поправлял галстук, который, как назло, полз вверх, к подбородку, словно пытался его задушить. Его голос был металлическим, с хрипотцой, как у диспетчера в аэропорту, объявляющего о задержке всех рейсов.

*Перун* — огромный, как шкаф, с красным лицом и окладистой бородой, в которой застряли угли от костра. Он не сидел, он восседал, как царь на троне, но его троном был старый офисный стул на одной ножке, и он балансировал на нём, покачиваясь, готовый в любой момент рухнуть вместе с дубиной. Дубиной служила бейсбольная бита, обмотанная колючей проволокой, и он постукивал ею по полу, выбивая дробь, похожую на стук копыт разъярённого тура. От него несло горелым деревом, серой и перегаром — он тайком прикладывался к фляге, которую прятал за голенищем сапога. Его брови — седые, кустистые — постоянно хмурились, и когда он злился, из его ноздрей валил пар, который оседал на стенах каплями, похожими на росу.

*Иштар* сидела в позе лотоса, но под собой имела не подушку, а стопку старых журналов «Vogue». Она была прекрасна — даже сейчас, когда её платье из звёздной пыли полиняло до серого цвета, а волосы, похожие на созвездия, спутались в колтуны. Она красила ногти ядовито-красным лаком, и запах ацетона мешался с её природным ароматом жасмина и крови. На шее у неё висело зеркальце, и она то и дело смотрелась в него, поправляя ресницы, хотя от ресниц остались одни накладки, которые она клеила второй день подряд.

*Локи* — рыжий, с веснушками и приклеенной улыбкой, сидел, закинув ногу на ногу, и жонглировал яблоками — кислыми, сморщенными, которые он стащил с богини юности, когда та отвернулась. От него пахло дымом, серой и чем-то сладковатым, как от карамели, которую налили на горячий металл. Он постоянно хихикал, и его смех звенел как разбитое стекло, заставляя других богов вздрагивать. В кармане его безупречно синего пиджака лежал коммутатор — не древний, а вполне современный смартфон, но экран был треснут, и он пытался найти в нём хоть какой-то сигнал, но тщетно.

И ещё десяток других — скандинавские, египетские, славянские, японские — они сидели на складных стульях вдоль стен, потому что дубовый стол был зарезервирован для «первых лиц». Некоторые дремали, некоторые плевали в жестяные стаканчики, некоторые писали письма домой — в свои миры, которые давно уже рухнули.

В зале витал запах страха — не человеческого, а божественного, того, который бывает, когда понимаешь, что твоя сила — это не врождённая данность, а кредит, который кто-то навсегда отозвал. Зевс знал это, потому что за последние сто лет он получил всего три молитвы — и те были от туристов, которые просили хорошую погоду для селфи. Анубис взвешивал пустоту — души больше не приходили, потому что люди перестали умирать по-настоящему; они просто исчезали в цифровом пространстве, где его весы были бесполезны. Велес потерял связь с лесами — они выгорели, а оставшиеся рощи были залиты бетоном. Один не получал вестей от валькирий, потому что они уволились и пошли работать стюардессами в авиакомпаниях — там платили лучше. Ра каждое утро просыпался с мыслью, что солнце больше не взойдёт, потому что у него не хватает сил даже для того, чтобы дотащить диск до горизонта.

И вот они сидели — старая гвардия, боги, чьи имена когда-то заставляли дрожать вселенные, — и пытались решить, как же наконец уничтожить человечество, чтобы освободить место для новых богов. Или для тишины.

— Начинаем, — сказал Зевс, хлопнув ладонью по столу так, что кофемашина подпрыгнула, и из её носика выплеснулась горячая жижа, залив стопку бухгалтерских отчётов. — У нас есть три часа, пока этот чёртов генератор не сдохнет. Я предлагаю обсудить пункт номер один — дата. Когда мы устроим финальный акт?

— Я уже говорил, — устало произнёс Кришна, не поднимая глаз, — дайте им ещё один шанс. Всего один. Я вижу, как они учатся. Они создали интернет, который объединяет их, они ищут истину, они...

— Они создали интернет, чтобы покупать еду, не выходя из дома, и смотреть порно, — перебил Локи, поймав яблоко на лету и надкусив его. Яблоко оказалось кислым, и он поморщился, выплёвывая кожуру на пол. — Истину они ищут только в ленте новостей, и то, если она упакована в кликбейт. Я, кстати, предлагаю отличный план — внедрить в их алгоритмы бесконечную рекламу, так, чтобы они не могли ничего купить, и они передохнут от разочарования.

— Слишком сложно, — буркнул Один, не отрываясь от заточки копья. — Мои вороны принесли вести: у них уже есть искусственный интеллект, который может предсказывать наши планы. Они готовятся. Строят ковчеги — но не из дерева, а из криптовалюты. Если мы не ударим сейчас, они ударят первыми.

— Какая разница? — усмехнулся Анубис, и его челюсти клацнули с металлическим звоном. — У меня весы пустые. Я могу взвесить их сердца, но сердца пусты. Они продали их на чёрном рынке за лайки и репосты. Даже я не знаю, что с ними делать.

— Потоп, — рявкнул Посейдон, который всё это время сидел в углу и пил воду из жестяной кружки. — Я подниму уровень океана на три метра. Все их дата-центры утонут, и вместе с ними — их память. Они исчезнут без следа, как атланты.

— Атланты, между прочим, не исчезли, — возразил Гермес, бог торговли, который пришёл на встречу в курьерской форме с логотипом «Яндекс.Еда». — Они просто переехали в другой сектор мультивселенной и открыли там офшор. Так что твой потоп — это вчерашний день. Я предлагаю банкротство. Отключить все их кредитные карты, аннулировать подписки, стереть накопления. Они сдохнут от шока раньше, чем от голода.

— А мы? — вдруг спросил Кришна, поднимая глаза. В них стояла мутная пелена, как на воде в болоте. — Что будет с нами, когда они исчезнут? Мы — их мысли. Их вера кормит нас. Если их не станет, кто будет вспоминать нас? Кто зажжёт свечи? Кто нальёт молоко?

— Мы будем существовать автономно, — сказал Зевс, но голос его дрогнул. — Мы же боги. Мы вне...

— Вне чего? — перебил Один. — Вне денег? Вне электричества? Вне интернета? Ты видел наши счета? У нас отрицательный баланс на триллионы лет. Мы уже не можем позволить себе даже грозу. Мои молнии — это теперь просто фейерверк на день рождения, и то за отдельную плату.

— Кстати, о деньгах, — вставил Анубис, потрясая песочными часами, из которых вместо песка посыпалась пыль. — Я проверил финансовые потоки. Вера упала до минимума. Люди молятся своим телефонам, они жертвуют не нам, а разработчикам приложений. Мы стали неактуальны. Как устаревшие программы.

— Значит, мы должны уйти красиво, — сказал Перун, ударив битой по столу так, что чашка с кофе подпрыгнула, и горячая жижа плеснула на рукав Велеса. — Гром, пламя, руины. Чтобы они запомнили нас на века.

— Они ничего не запоминают, — тихо ответил Ра, поправляя свой картонный солнечный диск. — Они сохраняют только то, что можно лайкнуть. Мы будем для них просто мемом, вирусным роликом, который они посмотрят и забудут.

В зале наступила тишина. Только капли Леты стучали по вёдрам, только шипел проектор, только Кришна издавал нервные свисты на своей оплавившейся флейте. Бог солнца опустил голову, и свет от ламп упал на его лысеющую макушку. Велес уткнулся в берестяную табличку, пытаясь найти руну, которая дала бы ответ. Один забыл точить копьё и просто смотрел в одну точку — туда, где за окном, сквозь мутное стекло, было видно, как звёзды одна за другой гаснут, словно их отключали по расписанию.

И вдруг зал заполнил звук — монотонный, ровный, механический, исходящий от проектора. Экран, который до этого показывал синюю пустоту, мигнул, и на нём появилась заставка видеоконференции. Но вместо лица человека там была просто надпись, которая складывалась из пикселей: «Техподдержка. Пожалуйста, ожидайте».

— Что это? — прошептал Зевс, и его молнии-брови заискрились слабым светом.

— Это... это не я, — быстро сказал Локи, поднимая руки, хотя его смартфон так и лежал в кармане без сигнала.

Надпись сменилась другой: «Ваша сессия истекает через 00:59:59. Для продления внесите 9,99 $ за каждый дополнительный час. Баланс вашей организации: 0,00 $».

Боги замерли. Кто-то из второстепенных — бог дождя из ацтекского пантеона — упал в обморок, и его голова стукнулась о ножку стола с глухим звуком, похожим на спелый арбуз.

— Нас... хотят отключить? — прохрипел Один, и его вороны слетели с плеч, заметались по залу, оставляя перья в воздухе. — Но это невозможно! Мы — создатели миров!

— Создатели, у которых нет денег, — сказал Гермес, и его голос прозвучал странно спокойно. — Я знаю этот запах — это запах дедлайна. Мы — не создатели. Мы — фрилансеры, которых не продлили контракт.

— Это ошибка! — крикнул Зевс, вставая, и его костюм затрещал по швам. — Я лично позвоню... кому? Кому я позвоню? Мой телефон разрядился ещё в прошлом году!

— Есть выход, — неожиданно произнёс Кришна, и его голос зазвучал твёрже. — Мы не можем оплатить, но мы можем попросить. Мы — боги. Мы умеем просить. Даже сейчас.

Он взял флейту и, несмотря на её оплавленность, приложил к губам. И полились звуки — не музыка, не мантра, а просто чистый, ясный зов, который шёл не от инструмента, а от его души. В этом зове были все тысячи лет его медитаций, все его попытки напомнить людям о доброте, все его надежды, которые он прятал за улыбкой. Звук разливался по залу, заглушая капли Леты, скрип стульев, шипение проектора. Он заполнил собой пространство, и боги, даже самые чёрствые, почувствовали, как в груди что-то сжимается — то, что они забыли уже много эпох назад.

На экране проектора замигали цифры: «Оплата не требуется. Система обрабатывает запрос... Обработка... Ошибка! Недостаточно прав для продления. Ваша вселенная будет удалена через 00:00:10».

И тогда Один встал. Он отбросил копьё, которое уже не могло никого ранить, и подошёл к столу. Взял чашку с остывшим кофе, поднял её и сказал:

— Если мы умираем, пусть это будет достойно. Я предлагаю тост. За то, что мы были. За то, что мы сделали. За то, что мы любили — пусть даже не всегда правильно.

Он поднёс чашку к губам. За ним — Велес, сжимая рог, из которого капнуло несколько кислых капель. За ним — Перун, который вдруг улыбнулся, и его улыбка была как первый луч после грозы. За ним — все остальные, даже те, кто дремал в углах. Они пили эту горькую, мутную жижу, чувствуя, как в их грудях гаснет последнее тепло.

И в этот момент проектор моргнул в последний раз — и вместо «Удаление...» на нём появилась строка:

**«Ошибка! Не удалось удалить. Обнаружен неизвестный источник энергии. Система перезагружается. Пожалуйста, подождите...»**

А затем мир вокруг них — зал, стол, вёдра, кофемашина — всё начало мерцать, как экран старого телевизора. Боги почувствовали, как их плоть становится прозрачной, как их голоса превращаются в шум, как их мысли смешиваются в какофонию.

— Это конец? — спросил Локи, и его голос прозвучал детским, испуганным.

— Нет, — ответил Кришна, и его улыбка была подобна утренней заре. — Это начало.

Мерцание усилилось, и на мгновение боги увидели за пределами зала — не пустоту, а миллиарды экранов, на которых люди сидели и смотрели на них. На тех экранах были их собственные лица, но человеческие — боги смотрели на себя, но в другом обличье, и понимали, что они всегда были отражением тех, кто верил в них.

Потом всё погасло.

Тишина. Только капает Лета в ведро. Только урчит кофемашина, но теперь она урчит по-новому — как сервер, который загружается. Стол пуст. Чашки остывают. Бумаги разлетелись по углам.

На проекторе горит зелёный индикатор. И надпись:

**«Перезагрузка завершена. Добро пожаловать в новую версию. Пожалуйста, войдите в систему.»**

Но войти было некому. Боги исчезли — или превратились в то, что должно было прийти им на смену.

Только один голос — невидимый, тихий, как шёпот в пустом коридоре — донёсся из динамика:

— Кто-нибудь... есть кто-нибудь?

И в ответ — только эхо. И капли. И гул электричества.

За окном, там, где раньше горели звёзды, теперь горел только один экран — на нём бежала строка загрузки, и никто не знал, сколько ей ещё оставаться.

Но в самом дальнем углу, под столом, лежала флейта Кришны — оплавившаяся, но целая. И если поднести её к уху, можно было услышать звук, похожий на детский смех, смешанный с шумом океана.

Или это просто гудел ветер в пустом зале?