Хороши пчёлы весной!

       ХОРОШИ ПЧЁЛЫ ВЕСНОЙ
 
    Я думал, что пчеловодство — это про тишину, про тягучий запах мёда и про то, как ты сидишь на табуретке, смотришь на улей и чувствуешь себя мудрым человеком. Ну, может, ещё про аккуратные записи в толстой тетради: «Семья сильная, расплод хороший, настроение отличное». А оказалось, пчеловодство — это когда ты стоишь с опухшей рожей и всё равно любишь этих крылатых тиранов.
    29 апреля я копал огород рядом с пасекой и чувствовал себя почти идеальным пасечником: спокойный, неторопливый, в любимой фуражке. И тут мимо пролетающая пчела зверски вцепляется прямо в ткань. Я замер. Потом быстро снял фуражку и бросил её на землю — чисто из тактических соображений. А сам наклонился и с любопытством гляжу: что же она будет делать? Пчела, будто услышав мои мысли, оставила фуражку, стремительно взлетела и вцепилась мне в голову. Я пытался стряхнуть её, но толку не было. В итоге получил увесистую пилюлю в лоб с правой стороны.
    В Светлое Христово Воскресение я стоял в храме с заплывшим глазом и ловил на себе косые взгляды прихожан. Вместо того чтобы благоговейно слушать пение и с умилением взирать на иконостас, народ украдкой разглядывал мой фингал. Чувствовал себя экспонатом в музее пчеловодства.
    После службы я долго смотрел на пасеку и думал: «Ну ничего, это просто разовая акция. Пчёлы просто не поняли, кто перед ними». И вслух, чтобы придать себе уверенности, сказал:                – Хороши пчёлы весной! Особенно в апреле и в начале мая.
     Рядом остановилась соседка Марья Петровна, покосилась на мой глаз и хмыкнула:                "Это ты им ещё характер не показывал. Они характер любят. Уважают" .
     Я только вздохнул.
    
     3 мая вечер выдался холодным. Я шёл закрывать летки, чтобы пчелиный расплод не застыл. На прилётной доске первого улья высыпала кучка пчёл — подышать свежим воздухом, как будто им тоже хочется немного свободы перед долгой ночью. Пришлось ожидать, пока они заползут домой. Наконец, вразвалочку, не торопясь, начали заходить на ночлег. Только одна почему-то мешкала. Я взял прутик и попытался аккуратно загнать её в жилище. Но, видимо, для этой пчелы «аккуратно» прозвучало как «оскорбительно». Она молниеносно поднялась в воздух и снова вцепилась в мою фуражку. Тут я уже не стал проявлять любопытство. Быстро снял головной убор, бросил его на землю и трусцой удалился на безопасное расстояние. Осторожно выглядывая из-за угла веранды, наблюдал за спектаклем. Пчела потрепала фуражку, надавала ей пинков, с яростью на ней потопталась и, к моему большому удивлению и сожалению, тут же скончалась, чем нанесла пасеке материальный ущерб. А  фуражка выглядела так, будто пережила бурю.
И снова я пробормотал, уже чуть тише:
    — Хороши пчёлы весной… Особенно в начале мая.
     Таня, которая подошла сзади и ничего не видела, посмотрела на фуражку и на меня:
     — Ты что, с ней в рукопашную вступил?
     — Почти. Это была пчела с принципами.
     — С какими ещё принципами?
     — Не любит прутики. И фуражку не уважает.
     Таня покачала головой и улыбнулась:
     — Значит, надо будет новую фуражку завести. Или без неё ходить.
     — Без неё — это самоубийство.
    
     10 мая стало ясно, что одна из семей после зимовки сильно поредела. Надо было срочно ставить кормушку с лечебной подкормкой — иначе не вытянут. Погода будто сговорилась с пчёлами: ветер швырял холстик, как тряпку, не давал прижать. Дымарь разжечь забыли. И теперь это чувствовалось каждой клеткой тела.
     На мне спецкостюм, лицевая сетка, перчатки. На Тане тоже сетка и перчатки, но одежда обычная.
     — Держи край! — крикнул я сквозь сетку.
     — Да держу, держу! — ответила Таня, а ветер тут же вырвал у неё ткань.
     — Ну вот, опять! — она сердито дёрнула холстик обратно. — Как будто сама природа против нас!
     — Природа на их стороне, — буркнул я. — У них тут штаб-квартира.
     Пчёлы были злые, как пантеры. Не просто недовольные, не просто нервные — именно пантеры, но только с крыльями. Они облепили  нас с ног до головы. Сначала казалось, что это просто рой недовольства. А потом я почувствовал, как что-то жжёт шею. Одно жало, второе, третье...
     — Они уже под сеткой! — заорал я. – Разгребут твоё сено куры!!!
     — У меня уже под одеждой! — с надрывом крикнула Таня. – Расквадрат твою гипотенузу!!!
     И тут до меня дошло самое страшное: Таня в х/б колготках. Для пчёл это не преграда, а приглашение. Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Опасность приобретала угрожающие формы. Мы были на грани паники. Однако начатое надо было закончить. Любой ценой. Я схватил кормушку и швырнул её на рамки. Таня кинула сверху подушку, я навалился и прижал подушку крышкой. Дрожащими руками зафиксировал затвоы. Готово. Секунда тишины и мы срываемся с места. Не шагом, не быстрым шагом — а именно срываемся. Бежали так, будто за нами не пчёлы, а целая пчелиная армия с приказом: «Догнать и уничтожить!»

    Пулей залетели в тёмный сарай, оставив дверь открытой. Забились в самый дальний угол и начали отряхиваться, сбрасывая с себя невидимых врагов. Из темноты пчёлы постепенно вылетели в открытую дверь. После длительной паузы начали перебежками продвигаться к дому, время от времени прячась под кустами. Заскочив в дом, сделали глубокий вдох и с облегчением выдохнули. Ещё предстояло выдёргивать жала и ставить примочки. Таня от укусов не опухала. У меня эффект был строго противоположный. Целую неделю  ходил с опухшей рожей, но старался держаться достойно. Как будто это не последствия пчелиной атаки, а особая пасечная медаль: «За мужество и упорство». А через три дня случилась ещё одна пчелиная засада. День выдался тихий, безветренный. Даже подозрительно тихий. Я решил проверить, как поживает та самая семья, что еле пережила зимовку. Подошёл к улью, аккуратно приподнял крышку, заглянул внутрь.
     — Вроде всё спокойно, — пробормотал я. — Может, хоть сегодня обойдётся без драмы.
     — Не обольщайся, — предупредила Таня, стоя чуть поодаль. — Когда тихо — это самое подозрительное.
     Не успел я ничего ответить, как из улья вылетел плотный рой и повис передо мной в воздухе, будто раздумывая: «А не устроить ли нам небольшое представление?»
     — Таня… — тихо сказал я, не шевелясь. — Кажется, они проводят собрание. И я на нём незваный гость.
     — Тогда не мешай, — шепнула Таня. — Пусть договорят.
     Рой висел секунд десять. Десять самых долгих секунд в моей пасечной жизни. Потом, как по команде, часть пчёл начала кружить вокруг меня, будто оценивая, насколько я опасен.
     — Может, потихоньку отойду? — спросил я.
     — Только не резко, — строго сказала Таня. — Резкие движения им не нравятся.
     Я сделал шаг назад. Медленно. Очень медленно. Одна пчела подлетела совсем близко, зависла перед сеткой, словно изучая моё лицо.
     — Привет, — сказал я почти шёпотом. — Я тут по делу. Без прутиков.
     Пчела помолчала (ну, мне так показалось) и улетела. Рой начал рассасываться, возвращаться в улей. Мы с Таней выдохнули одновременно.
     — Вот видишь, — сказала Таня, уже смеясь. — Ты с ними на одном языке заговорил.
     — На языке «я не враг», — буркнул я, поправляя сетку. — Надо будет выучить ещё пару фраз.
     Сейчас, когда май уже на исходе, я иногда смотрю на пасеку и улыбаюсь. Фуражку я починил, хотя она до сих пор выглядит так, будто знает о жизни больше меня. И, по старой привычке, тихо говорю:
     — Хороши пчёлы весной. Особенно в начале мая.
     Теперь эта фраза звучит не как восторженное признание, а как клятва: мол, да, было страшно, больно и нелепо, но это моя пасека, и я её люблю.
А пчёлы… ну, они просто делают своё дело. И, возможно, где-то там, среди ульёв, та самая гордая пчела, что потоптала фуражку, стала легендой: «Вот была пчела — так пчела!»