Как я начала писать

Восемь лет назад судьба меня свела с прекрасной талантливой писательницей Нинель Добрянской. Та познакомила меня со своей семьёй: с дочерью поэтессой Татьяной Лотоцкой и с зятем поэтом Виктором Малаховым.
Новые знакомые постепенно начали выводить меня на творческие вечера с Ульяновскими поэтами, писателями, бардами. На этих встречах проходило живое общение с авторами, которые делились своим творчеством, погружали слушателей в атмосферу своего мира.
Для меня такие встречи всегда были праздником. Они производили на меня неизгладимое впечатление, запоминались надолго.
Мероприятия обычно проходили тепло и душевно. Каждое прочитанное стихотворение – это внутреннее переживание автора, размышление о смысле жизни и человеческом предназначении. В каждом произведении звучали обращение к слушателям: быть добрее, человечнее, не осуждать, искренне помогать ближнему, не требуя награды взамен, никогда не отчаиваться, верить и любить… Всё это было очень близко мне – так близко, что иногда хотелось плакать не от грусти, а от того, как точно кто-то назвал то, что жило у меня внутри.

Настало время познакомится мне с руководителем Ульяновской организации РСПЛ – Лилит Николаевной Козловой.
Я шла на эту встречу с трепетом, будто собиралась предстать перед кем-то, кто видит людей насквозь. Нинель рассказывала о Лилит Николаевне столько, что в моём воображении она уже стала почти легендарной: писатель, поэт, учёный, преподаватель, спортсменка, мать четверых дочерей… Как в одном человеке умещается столько жизней?

И с первого мгновения нашего знакомства я была зачарована её обаянием. В Лилит Николаевне не было ни капли высокомерия, ни желания подавить своим авторитетом. Наоборот – она словно сразу давала понять: «Здесь можно быть собой». У неё была удивительная манера смотреть – внимательно, без спешки, будто она не просто слушала слова, а считывала то, что оставалось между ними. Её глаза – добрые, мудрые, чуть прищуренные от привычки всё подмечать – сразу снимали напряжение.

После первой встречи мне захотелось увидеть её снова, пообщаться наедине – не в кругу людей, не в шуме общего разговора, где тебя могут перебить или не дослушать, а просто вдвоём, чтобы можно было говорить не торопясь, выкладывая мысли по одной, как бусины на нитку. И когда Нинелечка сообщила, что Лилит Николаевна хочет встретиться со мной, я была на седьмом небе от счастья.

Ехала на встречу, как на первое свидание: сердце колотилось где-то у горла, а в голове крутились десятки тревожных фраз: «А вдруг я скажу что-то не то?», «А вдруг ей будет неинтересно?»
Но всё волнение сразу улетучилось, стоило мне только перешагнуть гостеприимный порог. В прихожей пахло чаем, книгами и чем-то неуловимо домашним. А потом я снова увидела эти добрые, мудрые глаза хозяйки – и тревога рассыпалась, как сухой песок под дождём. Будто они говорили: «Здесь можно просто быть. Здесь тебя ждут».

Лилит Николаевна пригласила меня на кухню попить чаю. Кухня оказалась уютной, домашней: на столе – простая скатерть, в углу тихо тикали часы, пахло мятой и выпечкой. За чаем завязался непринуждённый разговор. Она рассказывала о своей жизни – не хвастаясь, не выставляя напоказ, а так, словно делилась чем;то очень личным, доверяя мне эту частичку себя. Потом стала расспрашивать о моей жизни, и делала это не из вежливости, не ради пустого любопытства, а по;настоящему вслушиваясь в каждое слово.
Я говорила о мелочах и о важном, о тревогах и о маленьких радостях, и с каждым словом чувствовала, как внутри становится свободнее. А потом, неожиданно, прямо посреди моего рассказа, Лилит положила свою руку на мою.
— Напиши об этом, – тихо сказала она.

Я оторопела. В голове тут же закружились привычные отговорки: «Как это – „напиши“? У меня не получится… Я ведь не писательница». Хотела было пробормотать что;то вроде: «Да ну, что там писать…», чтобы просто закрыть эту тему, спрятать свою неловкость за небрежной улыбкой.

Но Лилит, будто прочитав мои мысли, спокойно, без нажима повторила:
— Напиши. У тебя получится.

В её голосе не было ни требования, ни давления – только тихая уверенность, которая вдруг показалась мне сильнее всех моих сомнений. Она не смотрела на меня свысока, не пыталась доказать, что я чего-то стою. Она просто верила в меня – так, как верят в ребёнка, который делает первый шаг: знают, что он может упасть, но точно знают, что он сможет и встать.

И в ту минуту я впервые подумала: а вдруг и правда получится? Вдруг эти слова, которые столько лет жили внутри, теснились в груди, просились наружу, перебивали друг друга в бессонные ночи, – вдруг они могут выйти и стать чем;то настоящим? Не идеальным, не безупречным, но своим. Моим.

— А если я напишу, а это окажется никому не нужно? – спросила я тихо, почти шёпотом, будто боялась спугнуть эту робкую надежду.
Лилит чуть наклонила голову, улыбнулась:
— Знаешь, иногда самое нужное – это не то, что нужно всем. А то, что нужно одному человеку. Твоему сыну, когда он повзрослеет и захочет понять, какой ты была. Твоей дочери, чтобы она знала: даже когда маме страшно, она всё равно пробует. Или просто тому, кто однажды откроет твою строчку и вдруг поймёт: «Я не один. Кто-то тоже это чувствовал».

Я сидела, сжимала в пальцах тёплую чашку, смотрела, как на поверхности чая дрожит отражение лампы, и думала: а ведь правда. Не обязательно писать для толпы. Можно написать для одного. Для себя. Для того дня, когда станет тяжело и захочется напомнить себе: «Я уже однажды решилась. Я уже сделала шаг».
— Ладно, – сказала я, сама удивляясь, как легко это слово сорвалось с языка. — Попробую. Но не обещаю, что выйдет хорошо.
— И не надо обещать, – кивнула Лилит. – Обещай только, что не бросишь на первой строчке.

Дома я долго не могла уснуть. Часы на кухне мерно отсчитывали минуты. Я сидела за столом, перед мной лежал чистый лист бумаги – белый, почти ослепительный, как заснеженное поле, по которому ещё никто не прошёл.
Сначала я просто смотрела на него. Потом провела пальцем по шершавой поверхности, словно хотела почувствовать, сможет ли он удержать то, что рвалось наружу. Взяла ручку, покрутила её в пальцах, будто это был не простой стержень с чернилами, а какой-то волшебный ключ.
И написала первую строчку. Всего одну. Неуклюжую, простую, без красивых оборотов. Перечитала. Сердце забилось быстрее: показалось, что написано слишком просто, слишком обыденно. Но потом я вспомнила слова Лилит: «Не жди вдохновения, как подарка. Просто пиши». И добавила ещё одну строчку. И ещё одну. И ещё. Слова шли не потоком, а осторожно, шаг за шагом, будто пробирались через густой туман. Но они шли. И с каждой строчкой становилось легче.
Когда я наконец легла, небо за окном уже начинало светлеть. Я закрыла глаза и подумала: «Я написала. Пусть немного. Пусть просто. Но я написала».

С благословения Лилит я дерзнула воплотить в жизнь своё первое эссе;притчу «Жизнь после смерти».
Руки дрожали, когда садилась за стол, будто я не слова собиралась выводить, а приоткрывать какую;то сокровенную дверь, за которой пряталось самое важное. Будто стоило её чуть приоткрыть – и оттуда хлынет свет такой силы, что я уже не смогу быть прежней. Но в памяти звучал спокойный голос Лилит: «У тебя получится», – и от этих слов дрожь становилась тише, уступая место чему-то другому – не бесстрашию, нет, а тихой решимости: «Я должна это записать. Хоть как-нибудь. Хоть криво. Но записать».

Я писала не о чём;то далёком и отвлечённом, не о туманных теориях, которые вычитала в книгах, а о том, что знала без тени сомнения – знала сердцем, кожей, памятью всех своих потерь и всех своих радостей. Эта истина жила во мне давно, тихо зрела, как зерно в тёплой земле, и теперь наконец проросла в слова.
Смерть – не конец пути, но лишь врата в новое рождение, в следующее воплощение. Не пугающая пропасть, а порог, через который мы переходим, чтобы снова учиться, снова любить, снова ошибаться и снова вставать.
Я – вечное существо, мне не суждено умереть. Когда я покину земное тело, я продолжу свой путь в вечности. И от этой мысли становилось не страшно, а спокойно.

Закончив, я долго сидела, глядя на исписанные страницы. Не искала в них совершенства, не сравнивала с великими писателями, не пыталась примерить к ним чужие мерки. Просто чувствовала, что сказала то, что должна была сказать. Что если завтра эти листы сгорят или размокнут под дождём – я всё равно буду знать: я произнесла это. Я не спрятала.

На следующий день, не раздумывая, я принесла эти страницы Лилит Николаевне. Не потому, что хотела похвалы, не ради одобрения. А потому, что она умела слушать не ушами, а сердцем. Потому что рядом с ней можно было быть не «правильной», не «умной», не «талантливой» – а просто настоящей.
Лилит взяла листы, села у окна. Она читала медленно, не спеша, будто не просто пробегала глазами по строчкам, а прислушивалась к каждому слову, к каждой паузе между ними – словно в этих паузах пряталось самое главное. Иногда чуть задерживала дыхание, будто боялась спугнуть смысл, если выдохнет слишком рано. А когда подняла на меня глаза, в них не было ни снисхождения, ни дежурной похвалы, которой иногда прикрывают вежливость. Только глубокое, тихое признание – как будто она увидела то, что долго пряталось, и теперь этому наконец-то дали имя.

— Ты написала не о смерти, – сказала она тихо. – Ты написала о любви. О том, что не исчезает. О том, что мы несём с собой. Вот почему это звучит так правдиво: потому что ты писала не про вечность вообще, а про то, как эта вечность живёт в твоём доме, в твоих детях, в твоей памяти.
Я улыбнулась – тихо, почти про себя. И вдруг поняла: да, она права. Я писала о смерти, а получилось – о любви. О той самой, что сильнее времени.

— Знаешь, что самое сильное в этой притче? – спросила она тихо. – В ней нет пафоса. Нет попытки казаться мудрее, чем ты есть. В ней – ты. Твоя боль, твоя вера, твои дети, твои потери.
Я выдохнула. Будто только сейчас позволила себе поверить, что всё было не зря.
— А ещё, – добавила Лилит, чуть улыбнувшись, – в ней есть свет. Не тот, что слепит, а тот, что согревает.
— Знаешь, – добавила она, чуть наклонив голову, – иногда самое важное слово в тексте – не самое красивое. А то, которое бьётся в груди, пока ты его пишешь. И у тебя оно есть. Оно здесь, в каждой строчке.

Лилит говорила спокойно, но в этом спокойствии звенела настоящая радость:
— Рассказ прекрасный! Беру в наш альманах «Гончаровская беседка –11».
И знаешь что, – добавила она, чуть наклонив голову, и в её взгляде мелькнуло то самое нетерпение, с каким ждут чего-то хорошего, – напиши ещё что-нибудь. Не останавливайся. У тебя есть голос. Пусть он звучит.

Я кивнула, не в силах сразу подобрать слова. Внутри всё дрожало – не от страха теперь, а от какого-то нового, незнакомого чувства: будто я стояла на краю чего-то большого и только что сделала первый шаг, и земля не ушла из-под ног, а наоборот – стала твёрже.

Дома я долго не могла взяться за ручку. Садилась, смотрела на чистый лист, и в голове крутилось: «А вдруг это была случайность? Вдруг в следующий раз ничего не выйдет?» Но потом вспоминала спокойный, уверенный взгляд Лилит, её слова: «Не останавливайся», – и пальцы сами тянулись к бумаге.

Так родился рассказ «Танечка». Не про какую-то великую судьбу, не про подвиги и открытия, а про мою любимую старшую доченьку.

Когда я принесла «Танечку» Лилит, она читала, и я видела, как у неё чуть дрогнули уголки губ, как в глазах появилось что-то тёплое, будто она сама вспомнила кого-то из своих дочерей. Дочитав, она подняла на меня сияющие глаза и вдруг рассмеялась – не громко, но так искренне, что и мне захотелось улыбнуться.
— Наденька, дорогая, молодец! Замечательно! Твой рассказ прекрасен! Ты очень живо пишешь… Тебе надо писать! В добрый путь!

Этими словами она меня окрылила. Будто не просто похвалила, а вручила мне невидимые крылья и шепнула: «Лети. Ты можешь». И появился стимул писать дальше – не ради славы, не ради признания, а потому что теперь я знала: мои слова кому-то нужны. Что где-то есть человек, который прочтёт строчку про Таню и вдруг почувствует: «Да, и со мной так было. Я не один».

С того дня я стала писать чаще. Не каждый день, помногу, но регулярно – как поливают цветок, чтобы он не засох. Иногда это были короткие зарисовки: про моих детей: Оленьку, Володю.

Лилит брала всё, что я приносила. Не всё шло в альманах, но каждое моё слово она встречала не как работу редактора, а как дар. Иногда делала пометки на полях – не резкие, не уничтожающие, а бережные: «Здесь можно чуть ярче», «А вот тут пауза очень правильная, не трогай». Иногда просто кивала и говорила:
— Оставь. Это и есть твоя правда.

Однажды, когда я в очередной раз засомневалась и пробормотала: «Наверное, это слишком просто…», Лилит посмотрела на меня строго, но по-доброму – так, как смотрят на ребёнка, который не верит, что умеет ходить:
— Простота – это самое трудное. И самое ценное. Не усложняй там, где достаточно одного честного слова. Ты пишешь сердцем. Пусть оно и ведёт.

И я слушала. Писала. Училась доверять своему голосу, узнавать его среди тысяч других.
А когда вышел альманах «Гончаровская беседка – 11» и мне вручили первый экземпляр, я долго держала его в руках, вдыхала запах типографской краски и бумаги – этот особенный, ни на что не похожий запах чего-то настоящего, чего-то, что останется.

С той поры я мысленно благодарила Бога за дар жизни, за встречу с Лилит, за смелость, которую она во мне разбудила. За то, что однажды не отмахнулась от моих сомнений, не сказала «потом», а сказала «сейчас» – и этим «сейчас» дала мне опору. Я стала богаче на этот шаг, на эту веру в собственный голос. И каждый раз, возвращаясь мыслями к тем страницам, шептала про себя: «Благодарю тебя, Лилит. Ты помогла мне не просто заговорить – ты помогла мне услышать саму себя…»

Как-то раз Лилит сказала мне:
— Знаешь, у каждого писателя своя тишина. Не пустота, а пространство, где слова могут дышать. Твоя тишина – в доме, в детях, в памяти о тех, кто был рядом. Не пытайся её заменить чем-то громким. Пусть она остаётся твоей.

Я запомнила эти слова. И теперь, садясь за стол, не гналась за сложными оборотами, не старалась казаться глубже или мудрее. Я просто писала о том, что видела и чувствовала.

Иногда я заходила к Лилит просто так – не с новой рукописью, а чтобы посидеть, выпить чаю, послушать, как она рассказывает про свою молодость, про старые книги, про то, что в настоящем искусстве нет спешки. И в этих разговорах я училась главному: быть терпеливой к себе. Не ругать за то, что сегодня не пишется. А принимать и день, когда слова льются рекой, и день, когда они прячутся где-то в глубине, будто дают мне время набраться сил.

Однажды, когда я снова засомневалась и тихо сказала: «А вдруг это никому не нужно?», Лилит посмотрела на меня и улыбнулась той самой спокойной улыбкой, в которой не было ни снисхождения, ни пустых утешений:
— Нужно. Хоть одному человеку. Хоть тебе самой, когда через десять лет ты откроешь тетрадь и скажешь: «Я тогда была здесь. Я тогда чувствовала вот это». Это и есть самое важное свидетельство: ты жила. Ты видела. Ты не прошла мимо.
И я кивала. И шла домой. И снова садилась за стол. И писала:
«Спасибо за этот день. За слова, которые нашлись. За тех, кто помог их услышать. За тех, ради кого они были сказаны».

И я писала. Не ради славы, не ради строчек в биографии, а чтобы удержать то, что ускользает.
Однажды Лилит сказала:
— Писательство – это тоже забота. Только не про еду и одежду, а про душу. Ты даёшь человеку пять минут тишины, когда он читает и вдруг понимает: «Кто-то меня увидел. Кто-то знает, как это – когда тяжело, но ты всё равно идёшь вперёд».

С тех пор я стала ещё бережнее относиться к словам. Не боялась писать о простом, но училась делать это так, чтобы в самой простоте была глубина. Чтобы человек, уставший от новостей, от суеты, от бесконечного «надо», открыл страничку, прочитал – и вдруг выдохнул: «Да. Вот оно. Вот как бывает. Вот как можно».
В этой новой жизни я научилась замечать, как слова, когда;то жившие только внутри, теперь ложатся на бумагу и находят свой путь к чьему;то сердцу. Не к миллионам – к одному, к двум, к десятку. Но если хоть в одной душе отзовется: «Да, я тоже так чувствовал», – значит, всё не зря.

И сейчас счастье наполняет меня, ведь теперь моя жизнь обрела смысл в деле, которое я страстно люблю и которому готова посвящать себя без остатка.
Раньше чтение было для меня убежищем – тихим уголком, куда я уходила, чтобы на минуту перестать быть «мамой», «воспитателем», «бухгалтером», «той, на ком всё держится». А теперь к этому прибавилось что;то новое, острое, живое: желание создавать, писать, отдавать обратно миру хоть крупицу того тепла, что он мне дарил.

Когда строки ложатся на бумагу, моё сердце переполняется ликующей радостью и безграничной любовью. Это чувство похоже на то, как бывает, когда долго держишь в ладонях что;то хрупкое и боишься расплескать, а потом вдруг понимаешь: оно не разобьётся. Оно только крепнет, если делиться им. И я хочу делиться этой радостью с теми, кто готов слушать, кто ищет в словах не просто буквы, а отголосок собственной души. Хочу помогать творить гармонию и любовь – сначала внутри себя, а потом и в мире, что меня окружает.

Теперь я знаю: мой путь – в слове. В том, чтобы бережно собирать свои мысли, свои чувства, свои маленькие откровения и сплетать их в истории, которые, быть может, станут для кого;то таким же островком покоя, каким для меня когда;то стали книги Антаровой и тихий, уверенный голос Лилит: «Напиши. У тебя получится».

И я пишу. Не ради славы, не ради похвал, а потому, что не могу не писать. Потому что, когда слова находят своё место, мир становится чуть светлее – хотя бы для меня. И этого уже достаточно

И жизнь моя продолжается… И уже не такая, какой была раньше. В ней больше тишины, больше благодарности, больше умения видеть смысл в простом: в чашке чая, в голосе близкого человека. В том, как слова, когда-то жившие только внутри, теперь ложатся на бумагу и находят свой путь к чьему-то сердцу.

Я счастлива, что нашла своё дело. Не громкое, не блестящее, но моё. То, ради которого хочется просыпаться даже в самые тяжёлые дни. То, что делает меня полной, а не пустой. То, что позволяет отдавать, не теряя.

Спасибо, жизнь, за этот путь. За каждую строчку. За каждого, кто помог её написать. За тех, ради кого она звучит.

15.07.2026