Дело о Приффском. Часть первая. Пропажа

Часть первая. Пропажа
Глава 1
  Началась эта история 1 декабря 2025 года. Журналист, Василий Приффский, стараясь следовать тенденциям XX века, курил трубку на кухне в своей маленькой квартирке в Отрадном и размышлял о том, как заработать денег:
  «Эх, никто так и не принял мою кандидатуру…Федеральные каналы не нуждаются в новичках, имея при себе надёжных людей, которые так и так будут говорить одно и то же, в Телеграме мои кружочки просмотров не набирают, мало кому я интересен…Как же мне заработать?»

  И тут его главный друг всей жизни, внутренний профессионал, подкинул одну любопытную идею:
  «А может…мне стоит раскрыть дело о пропавших людях? Точно! Пропавшие!»

  Он открыл браузер на ноутбуке и начал искать подходящие новости. И на первой попавшейся же ссылке, ведущей на сайт газеты «Комсомольская правда», он прочитал заголовок: «Забили тревогу, когда не пришел на экзамен: В Ростове таинственно пропал студент вуза»

  «Хм-м, а эта неплохая идея.»

  Если бы Приффский удосужился посмотреть на дату публикации статьи (13 января 2025), то он мог бы легко забросить данную затею из-за неактуальности статьи. Но этого не случилось, и Приффский стал заранее писать записку, которая датировалась 7 декабря:

07.12.2025. Дело положено
Рано или поздно, но все мы умираем
(Нет, нужен пафос, прямолинейность – фу!…)

  Рано или поздно, но всем нам приходится прощаться с этим светом. Кто-то хочет это сделать после завала на экзаменах, кто-то и до ЕГЭ недоживает, а кто-то просто…студент из МГПУ, на которого морально давит деканат…
  Неожиданно я обнаружил статью на сайте «Комсомольская правда» о двадцатитрёхлетнем студенте, Валентине Шикунове, из Ростова-на-Дону, который 4 января вышел из общежития, но так и не вернулся обратно. Его друзья первым делом забили тревогу уже после экзамена, на который студент так и не явился, и они начали искать друга. И я, Василий Приффский, раскрою это дело, потому что мне надо как-то работать и получить деньги за помощь полиции!

  Затем он вычеркнул записку, слегка смяв её.

  «Мне нужно написать записку без зачёркиваний, это всё-таки неэстетично…»

  Он взял следующий лист и переписал содержание без первых двух зачёркнутых строчек.

  «Наконец-то! Дело положено! Осталось лишь…подготовиться к делу! Раз мои кружочки в Телеграме результатов не дадут, значит, буду по старинке делать записи, а то что же, я зря писал лекции на бумаге в универе?! А вот нихрена! Я запишу своё расследование на бумагу, пусть оно будет весомым и осязаемым! Да я просто гений московского масштаба!»
;
Глава 2
  Тем временем полковник, Григорий Панфилов, сидел на своём рабочем месте и размышлял о всяком. К нему неожиданно прибежал полицейский.
— Товарищ полковник, разрешите обратиться! — выкрикнул он.
— Обращайся…
— Там…кто-то женщину убил!
Полковник кивнул, записал на листке бумаги: «Женщину пырнули ножичком» и последовал за своим товарищем.

  Они зашли в подворотню, увидев труп женщины, спрятанный в баке среди чёрных мешков с мусором.
— Этот маньяк старался быть очень хитрым, товарищ полковник. Он не только её убил, он осквернил её, сравнив с мусором!
Полковник Панфилов закатил глаза.
— К чему весь этот пафос? Нельзя без него обойтись?
— А зачем, товарищ полковник?
Панфилов на это решил никак не реагировать.
— А свидетелей не было? — спросил он.
— Никак нет, товарищ полковник!
Панфилов кивнул, обдумывая сложившуюся ситуацию.
— Созови остальных, пусть обыщут район и глядят в оба!
— Так точно, товарищ полковник! — воскликнул полицейский и позвонил своим друзьям.

;
Глава 3
  Василий Приффский просматривал ленту новостей и наткнулся на новое сообщение: «В мусорном баке Отрадного был найден труп женщины».
  «Да ну! Скукота!»
  И он пролистал дальше, стараясь найти побольше новых дел. Но безуспешно.
  «Чёрт! Ладно, буду искать только этого студента! Эх…помню ещё себя в студенческие годы…Я создавал свою же газету, писал статьи, всеми силами пытался продвинуться, воплотить мечту о становлении журналистом в реальность, я хотел быть таким же, как и мой ныне покойный отец…Но вместо этого надо мной смеялись, никто всерьёз не воспринимал, не давал шанса стать известностью…Значит, журналист из «Внутри Лапенко» смог создать свою программу «Загадка дыры» и заработать себе очки известности засчёт своей комичности, а я – нет! Что за хрень! Ладно, внутренний профессионал, помоги мне раскрыть дело о студенте… Я это сделаю! Полиция мне не поможет, у них самих дел выше крыши! Я лучше сам возьмусь за это дело, а потом, как только найду студента, обращусь к полицейским и скажу: «Вот ваш студентик! Дайте мне денежное вознаграждение! А ещё лучше расскажите о моём подвиге в новостях, пусть публика узнает меня!». Да, так и сделаю!»

  Он выключил ноутбук, уселся перед окном и стал глядеть на голые деревья, на грязный асфальт, сохранивший свой грязный оттенок за прошедшие десятки лет, на людей, которые выходили из «Пятерочки» с пакетами в руках, и рассуждал о том, как ему подготовиться к поездке в Ростов-на-Дону.

;
Глава 4
  Осмотрев труп женщины как можно внимательнее, полковник Панфилов обнаружил что-то необычное. И тут к нему сзади подбежал коллега. Полковник обернулся и, приподняв брови, уставился на полицейского.
— Ну, как? Нашли кого-нибудь?
— Никак нет, товарищ полковник! — обратился полицейский, отдышавшись. — Обыскали весь район, никто ничего не знает!
Полковник закатил глаза.
— Как необычно… — произнёс он с сарказмом. — Я тут обыскал труп и нашёл вот это… — он показал странную соломенную фигурку, которую крепко держал в ладони и протянул коллеге. Тот схватил фигурку и с недоумением посмотрел на полковника.
— Соломенная кукла?
— Разумеется. — ответил Панфилов, открывая пачку Phillip Morris и закуривая одну сигарету. — Со всей уверенностью могу сказать, что эта фигурка послужит неплохой уликой! И я знаю, что мы можем провести!
— Что, товарищ полковник?
Панфилов затянулся и выдохнул никотиновое облако табачного дыма.
— Дактилоскопию, дорогой товарищ… — произнёс полковник. — По отпечаткам пальцев мы выявим нашего первого подозреваемого!
— Отличная идея, товарищ полковник! — отозвался полицейский.
— И я того же мнения! — сказал Панфилов, вновь затянувшись сигаретой и слегка прикусывая её конец.

;
Глава 5
  В течение всей первой недели декабря, с 1-ого по 7-ое, Василий Приффский обдумывал свой багаж и то, какую экипировку он с собой возьмёт.

«Так, мне нужна тёплая одежда, термос с горячим чаем, бинокль, отцовский блокнот для записи наблюдений и диктофон…»

  Затем он отправился в магазин, купил мини-диктофон с биноклем и вернулся домой. Уже в рюкзак он успел сложить отцовский блокнот и термос с горячим чаем.

«Никто не помешает раскрыть это дело и найти этого мелкого гадёныша!» — восклицал внутренний профессионал.

— Ты чертовски прав! — ответил ему мысленно Василий Приффский.

  Затем он открыл шкаф, комод, и стал искать подходящую теплую одежду. Его взгляд упал на белый шерстяной свитер.

  «То что надо! Надену под тёплую куртку!»

   Затем он покопался в шкафу и нашёл чёрные штаны с начёсом.

  «Здорово! Ноги не замёрзнут!»

  Он взял всю одежду, попавшуюся на глаза, и повесил на спинку своего рабочего кресла.

  «Экипировка есть! Осталось распределить оставшийся багаж…»

  Он взял бинокль и диктофон и уложил их в рюкзак. Внутренний профессионал говорил ему о том, что все получится, что студент найдётся лишь благодаря Приффскому, ведь всем остальным на это дело будет плевать, и прочую мантру, какую только мог выдумать.
  Василий внимал этим словам, вселяя в себя тёплую надежду на приближающиеся светлые перемены в его жизни.
;
Глава 6
Василий Приффский стоял на перроне Курского вокзала, сжимая в руке билет на поезд «Москва–Ростов 115С». Рюкзак, набитый до отказа экипировкой «настоящего сыщика», тянул плечо. Внутренний профессионал нашептывал ободряющие речи о славе и гонорарах, но мелкое и противное сомнение будто шевелилось где-то под ложечкой:
«А что, если этот студент Шикунов просто сбежал от сессии к девушке? Или запил? Или ему просто надоел деканат, как и мне когда-то надоел мой институт? И я поеду в Ростов, буду шататься по общежитиям, как дурак, а потом вернусь с пустыми руками и пустым кошельком…»
Он резко встряхнул головой, отгоняя крамольные мысли.
— Не дело, Василий, не дело! — пробормотал он себе под нос. — Настоящий журналист, как и сыщик, идет до конца. Отец дошел бы до конца.
Он вспомнил отцовский блокнот в рюкзаке — потрепанный, в кожаном переплете, с пожелтевшими страницами, где аккуратным почерком были записаны мысли, наблюдения, шифры к недописанным статьям. Этот блокнот был для него талисманом и опорой, соседствуя с вечными заоблачными мантрами внутреннего профессионала.
Громкое объявление о посадке вырвало его из раздумий. Приффский вздохнул, поправил рюкзак и пошел к вагону, чувствуя себя не то авантюристом, не то беглецом от собственной неустроенной жизни.

Тем временем, в кабинете полковника Панфилова пахло старым табаком и свежей бумагой. Соломенная кукла лежала перед ним на столе, завернутая в прозрачный пакет.
— Система нашла отпечатки? — спросил он, не глядя на вошедшего сотрудника.
— Разумеется, товарищ полковник, — тот протянул распечатку.
— Как и предполагалось, — Панфилов хмыкнул. — Профессионал. Или параноик. Или и то, и другое. А что насчет самой куклы?
— Экспертиза говорит — ручная работа. Солома специфическая, не местная. Скорее всего, привозная. И… есть одна деталь.
— Какая?
— Внутри куклы, нашли высушенный цветок. Очень редкий. Наши ботаники корпят, но предварительно — что-то горное, кавказское.
Панфилов медленно затушил сигарету.
— Ростов… — протянул он задумчиво. — Слушай сюда. Запроси информацию по всем нераскрытым делам за последние пять лет с похожим почерком. Особое внимание — ритуальный элемент, символизм, отсутствие очевидных мотивов. И найди мне этого студента… Шикунова, кажется? Из ростовской истории, которую все уже забыли. Вдруг там не просто студент сбежал от экзаменов? Вдруг наш «художник» уже оставлял свои автографы?
— Считайте, что уже ищем, товарищ полковник.
Панфилов снова взглянул на жутковатую соломенную фигурку. Дело, которое вначале казалось рядовым убийством, начинало пахнуть чем-то большим. И куда более опасным.
А поезд, уносящий Василия Приффского навстречу его наивному расследованию, уже набирал скорость, стуча колесами по стыкам рельсов. Две линии — комическая и серьезная — только что вышли из Москвы и начали свое медленное, неотвратимое движение навстречу друг другу.
Тем временем, в кабинете полковника Панфилова пахло старым табаком и свежей бумагой. Соломенная кукла лежала перед ним на столе, завернутая в прозрачный пакет.
— Отпечатки? — спросил он, не глядя на вошедшего сотрудника, лейтенанта Семёнова.
— Есть, товарищ полковник, — тот протянул распечатку. — Чёткий указательный палец и часть ладони. Пробили по базе. Есть совпадение.
Панфилов наконец оторвал взгляд от окна, за которым сгущались зимние сумерки.
— Ну?
— Алексей Викторович Рыбкин. Тридцать два года. Прописан и проживает в Ростове-на-Дону.
Полковник замер на секунду, припоминая.
— Рыбкин... Рыбкин... Звонкое. Из ростовских сводок. Не за банальное хулиганство.
— Совершенно верно, — кивнул Семёнов. — Два привода. В 2021-м и в 2023-м за подрывы. Не промышленные, конечно. Самодельные «хлопушки» возле заброшенных зданий на окраинах. Он характеризовался как одиночка с «идеалистическими мотивами». Суд дал условный срок.
Панфилов медленно закурил новую сигарету, вдумчиво выпуская струйку дыма в сторону потолка.
— Подрывник с философским уклоном. Очаровательно. — в свойственной ему манере ответил он. — И его отпечатки на кукле, оставленной на трупе в московской подворотне. Любопытная логистика…
— Товарищ полковник, — осторожно начал Семёнов, — а этот Рыбкин... может быть связан с тем делом, которое мы списывали? С пропажей студента Шикунова из Ростова? Они же земляки.
Панфилов резко, почти презрительно, фыркнул.
— Нет. Никак не связан.
— Но как вы можете быть уверены?..
— Потому что труп Шикунова, — полковник отчеканил каждое слово, — наша поисковая команда обнаружила ещё в марте. В канаве под Новочеркасском. И отпечатков нашего «пиротехника» Рыбкина там не было. Совсем.
Лейтенант удивлённо замер.
— А чьи же?
— Отпечатки, — Панфилов снова затянулся, глядя в окно на зажигающиеся фонари, — принадлежали компании весьма колоритных личностей. Это были какие-то подозрительные ростовские оборванцы. При задержании бормотали что-то невнятное про «истину в пустоте» и поклонение неким философам-отшельникам, ушедшим в степи и лес. Никакой связи с Рыбкиным, к тому же прямых улик на них у нас не было. Мотив — тёмный лес. И после этого дело зависло, как и сотни предыдущих дел о без вести пропавших…
Он повернулся к Семёнову, и в его глазах светился холодный, сфокусированный азарт.
— Но теперь, дорогой товарищ, у нас есть новая ниточка. Не к пропавшему студенту, а к тому, кто любит оставлять соломенных кукол на телах. И эта ниточка ведёт в Ростов. К Алексею Рыбкину. Запроси всё, что есть на него: связи, перемещения, банковские операции. Особенно внимание — на поездки в Москву в последний месяц.
— Так точно, товарищ полковник! — Семёнов щёлкнул каблуками и направился к выходу, уже доставая телефон.
Панфилов остался один. Он взял в руки пакет с соломенной куклой, разглядывая её грубые, но выразительные черты. Подрывник-идеалист... Философы-отшельники... Труп студента, о котором все забыли, и новая мёртвая женщина в Отрадном. Паутина начинала проступать, и полковник чувствовал её липкие нити. Он ненавидел философию. Он любил факты. И факт был в том, что в Ростове-на-Дону кто-то плёл очень странную и чрезмерно опасную историю. И теперь, сам того не зная, к этому же городу на поезде мчался Василий Приффский, наивно веря, что едет раскрывать простое дело о пропавшем студенте.
Полковник бросил окурок в пепельницу.
— Добро пожаловать в эпицентр, журналист, — тихо произнёс он в пустой кабинет, вспоминая о приятеле-неудачнике, Василие Приффском.
;
Глава 7
Кабинет полковника Панфилова освещала лишь тусклая лампа на столе. За окном давно наступил вечер, а он всё ещё сидел над бумагами, изучая досье на Алексея Рыбкина. Ростовский подрывник с идеалистическими замашками. Ничего криминального в столице за ним не числилось. Билетов на поезд или самолёт он не покупал. Но отпечатки его пальцев были здесь. В Москве. На соломенной кукле, спрятанной в мусорном баке вместе с трупом женщины.
— Товарищ полковник, — раздался голос лейтенанта Семёнова с порога.
Панфилов поднял глаза.
— Что ещё?
— Разрешите… кое-что странное доложить.
— Докладывай, — полковник потянулся за пачкой Phillip Morris.
— Помните, я говорил, что в Отрадном есть один тип… журналист-неудачник, который постоянно лезет в чужие дела?
— Смутно.
— Так вот, этот самый Василий Приффский сегодня утром купил билет на поезд Москва–Ростов. И уехал.
Панфилов замер с незажжённой сигаретой в зубах.
— В Ростов-на-Дону?
— Именно так.
— И зачем?
Семёнов замялся.
— Судя по его публикациям в Телеграме… он собрался расследовать пропажу того самого студента. Шикунова. Валентина Шикунова. Из ДГТУ.
Полковник медленно достал зажигалку, прикурил, выпустил облако дыма в потолок и некоторое время молчал.
— Тот студент, труп которого нашли ещё в марте?
— Он самый.
— И этот… Приффский… он что, не знает, что студент мёртв?
— Похоже, что нет, товарищ полковник. Он ориентируется на старую новость из «Комсомольской правды» за январь. Никто ему не сказал, что дело закрыто.
Панфилов горько усмехнулся и потянулся к клавиатуре.
— Дай-ка посмотрю, что это за горе-сыщик…
Семёнов быстро нашёл канал Приффского в Телеграме и открыл один из «кружочков» — коротких вертикальных видео, которые тот записывал, глядя прямо в камеру смартфона.
На экране возникло лицо Василия Приффского. Он сидел на кухне, в руках держал трубку, из которой шёл тонкий дымок. Глаза горели вдохновением, но от всего его облика веяло такой безнадёжной серьёзностью, что Семёнов едва сдерживал улыбку.
Приффский заговорил, чуть наклоняясь к камере:
«— Друзья, подписчики, те, кто меня смотрит. Сегодня я хочу сказать вам важную вещь. Все эти разговоры о московских вампирах, которые якобы нападают на людей в Отрадном и на северо-востоке столицы, — это не шутки! Я, Василий Приффский, разгадаю эту загадку. Я выйду на след, я поймаю их за руку. Они не люди? Тем лучше! Моя журналистская этика не знает страха!»
Панфилов смотрел на экран с выражением человека, который только что увидел призрака своего прошлого.
Приффский продолжил, жестикулируя:
«— Московские вампиры не уйдут от ответственности! Я докажу, что они существуют, я найду их логово, и тогда… тогда обо мне заговорят! Мне просто нужен шанс! Один шанс!»
Видео закончилось. Семёнов закрыл Телеграм и робко взглянул на полковника.
Тишина повисла в кабинете. Панфилов медленно затушил сигарету, провёл рукой по лицу и тихо, с ноткой почти трагического отчаяния, произнёс:
— И это мой друг времён старшей школы?.. Н-да, насколько же всё плохо…
Семёнов удивлённо поднял брови.
— Вы его знаете, товарищ полковник?
— Когда-то знал, — глухо ответил Панфилов. — В школе мы сидели за одной партой. Он тогда тоже бредил журналистикой, писал заметки в стенгазету, мечтал расследовать «мировые заговоры». Я думал, он перерос. Оказалось — нет. Он всё тот же. Просто стал старше.
— И он едет в Ростов по ложному следу, — заметил Семёнов.
— Ложному? — Панфилов вдруг оживился, глаза его сузились. — А вот тут, лейтенант, ты не прав. Труп Шикунова нашли, это правда. Но дело-то не закрыто до конца. Кто убил студента? Те самые оборванцы-философы? Или за ними кто-то стоял? И где теперь этот Рыбкин? Почему его отпечатки всплыли в Москве, а сам он числится в Ростове?
Семёнов молчал, ожидая продолжения.
Панфилов встал, подошёл к карте на стене и ткнул пальцем в точку с надписью «Ростов-на-Дону».
— Этот… Приффский… он глупый, наивный, одержимый бредовыми идеями. Но он там. Он будет задавать вопросы, лезть куда не просят, привлекать внимание. А это значит, что рано или поздно он на что-то наткнётся. На того, кто не хочет, чтобы его нашли.
Полковник повернулся к Семёнову.
— Найди мне этого недоумка. Свяжись с ростовскими, пусть отследят его, когда он приедет. Я хочу знать, куда он сунется. Возможно, он выведет нас на Рыбкина. Или на тех, кто стоит за соломенными куклами.
— Вы хотите использовать его как… приманку? — осторожно спросил лейтенант.
— Я хочу, — Панфилов снова достал сигарету, — чтобы он случайно помог нам раскрыть дело об убийстве в Отрадном. Соломенная кукла — это ключ. А Приффский… — он усмехнулся, — Приффский — это лом. Кривой, ржавый, но лом. Им можно взломать дверь, если больше ничего нет.
Семёнов кивнул и вышел выполнять приказ.
Панфилов остался один, вглядываясь в карту. На Ростов, на этот южный узел, где пересекались судьбы пропавшего студента из ДГТУ, философов-отшельников и подрывника-идеалиста, сейчас мчался его старый школьный друг.
— Василий, Василий… — прошептал полковник, выпуская клуб дыма. — Хоть раз в жизни не облажайся.
;
Глава 8
Лесная чаща встретила его тишиной.
Такой тишиной, какая бывает только глубокой ночью, когда даже ветер засыпает, а луна прячется за тяжёлыми облаками. Ни птиц, ни зверей, ни шороха листвы — только собственное дыхание, хриплое и прерывистое, и глухой стук сердца, отдающийся в висках.
Он открыл глаза.
В первый момент Никита Кравцов ничего не понял. Перед ним было чёрное небо, прорезанное редкими звёздами, и силуэты сосен, уходящих куда-то вверх, в бесконечность. Голова гудела так, будто в неё засунули раскалённую кочергу. Он попытался пошевелиться — и не смог.
«Что за…»
Руки были заведены за спину и туго стянуты грубой верёвкой. Ноги — тоже. Лодыжки горели огнём: верёвка впивалась в кожу при любом, даже самом слабом движении.
Паника накатила мгновенно, как ледяная волна.
Никита дёрнулся сильнее, забился, пытаясь разорвать путы, но верёвка только глубже врезалась в запястья. Из горла вырвался сдавленный, нечленораздельный звук — то ли стон, то ли крик.
— Тише, — раздался голос откуда-то слева. Спокойный, даже ласковый. — Тише, дитя. Всему своё время.
Никита повернул голову. Боль в шее прострелила до плеча.
Рядом с ним, на корточках, сидел человек. Точнее — существо. Бородатый, с длинными спутанными волосами, в лохмотьях, которые когда-то, возможно, были одеждой. Глаза его блестели в темноте — неестественно, почти по-звериному. Он улыбался. И от этой улыбки у Никиты кровь застыла в жилах.
— Кто вы? — прошептал он. Голос не слушался. — Что вам надо?
— Нам? — Человек в лохмотьях тихо засмеялся. — Нам ничего не надо, дитя. Мы лишь служители. Проводники.
Он выпрямился и отошёл в сторону. Теперь Никита увидел больше.
Он лежал на земле, на холодной, влажной земле, посреди небольшой поляны. Вокруг, образуя круг, стояли люди. Их было человек десять — двенадцать. Все в таких же лохмотьях, все с длинными волосами и бородами. Некоторые держали в руках факелы, тусклый свет которых плясал на их лицах, делая их похожими на ожившие маски древних божеств.
В центре круга, прямо напротив Никиты, возвышалось нечто вроде алтаря. Грубый камень, поставленный на два валуна. На камне лежала раскрытая книга — старая, с пожелтевшими страницами. Рядом стояла глиняная чаша.
Никита попытался закричать — позвать на помощь, заорать так, чтобы услышали в городе, в лесу, везде. Но из горла вырвался лишь хриплый, сдавленный звук. Кто-то из стоящих в кругу покачал головой с укоризной.
— Бесполезно, — произнёс бородатый, который говорил с ним первым. — Мы далеко. Очень далеко. Никто не услышит. Никто не придёт.
— Зачем? — выдавил из себя Никита. Слёзы наворачивались на глаза, но он сдерживался. — Зачем я вам?
Бородатый подошёл к алтарю, взял в руки книгу и прочитал вслух что-то на непонятном языке — гортанном, рваном, с непривычными уху сочетаниями звуков.
— Диоген учил, — сказал он затем уже по-русски, — что истина — в простоте. Что человек должен отбросить всё лишнее, всё искусственное, всё, что мешает ему видеть свет. Но люди забыли его заветы. Они строят стены, они копят богатства, они молятся ложным богам.
Он закрыл книгу и посмотрел прямо на Никиту. В его взгляде не было ненависти. Не было жестокости. Только какая-то пугающая, абсолютная убеждённость.
— Вы заблудшие, — продолжал он. — Все вы. Вы погрязли в суете, в иллюзиях, в пустых тревогах. Мы помогаем вам проснуться. Жертва очищает. Жертва возвращает смысл.
— Вы сумасшедшие, — прошептал Никита.
Бородатый улыбнулся.
— Возможно. Но у безумия есть свои боги. Сегодня ты отправишься к Диогену. Передашь ему нашу благодарность. Скажешь, что мы помним. Что мы верны.
Он кивнул кому-то из круга. Двое мужчин отделились от остальных и подошли к Никите. Схватили его за плечи, приподняли, потащили к алтарю.
Никита забился, задергался, пытаясь вырваться. Крик наконец прорвался наружу — дикий, отчаянный, полный животного ужаса.
Но лес поглотил его звук. Ни одна ветка не дрогнула. Ни один зверь не проснулся.
Всё вокруг спало.
Даже луна спряталась за тучами, будто не желая смотреть на то, что происходило на поляне.
Бородатый взял со своего пояса короткий нож с костяной рукоятью. Лезвие тускло блеснуло в свете факелов.
— Диоген, — произнёс он, поднимая нож над распростёртым Никитой, — прими нашу жертву. Открой ей путь к истинной простоте.
Никита зажмурился. Он слышал только своё сердце — оно колотилось где-то в горле, в ушах, в каждой клетке тела. И где-то на периферии сознания мелькнула последняя, глупая, никому не нужная мысль:
«А ведь завтра у меня должен быть экзамен…»
Тьма сомкнулась.
— Спи, — прошептал кто-то над ухом. — Скоро всё кончится.

Глава 9
Ростов-на-Дону встретил Василия Приффского серым, промозглым утром. Поезд прибыл на вокзал «Ростов-Главный» с получасовым опозданием, и пока пассажиры торопливо выгружались из вагонов, хватая чемоданы и сумки, Приффский сидел у окна и смотрел на перрон с чувством лёгкого разочарования.
«Ожидал большего, — подумал он. — Где южное гостеприимство? Где солнце, в конце концов?»
Солнца не было. Небо висело низкое, тяжёлое, накрапывал мелкий противный дождь, превращая асфальт в грязное месиво.
— Ну ничего, — вслух произнёс он, поднимаясь и натягивая рюкзак на плечи. — Дело есть дело.
Он вышел из вагона и тут же попал в водоворот вокзальной суеты. Носильщики с тележками, таксисты, выкрикивающие названия улиц, женщины с детьми, военные в форме — всё это сливалось в единый шумный поток, который подхватил Приффского и вынес к выходу в город.
— Куда теперь? — он остановился под козырьком и достал отцовский блокнот. — Общежитие ДГТУ. Адрес я нашёл ещё в Москве. Начну оттуда.
Он поймал такси — жёлтую «Ладу» с потрёпанным сиденьем и водителем, который всю дорогу слушал шансон и сморкался в клетчатый платок. Приффский старался не вдыхать слишком глубоко.
— Студент пропал, говоришь? — спросил водитель, когда они выехали на проспект. — Так их тут каждый год пропадает. Найдут — не найдут. Оно ж как: кто в армию сбежит, кто к девке, кто в монастырь. Ростов — город тёмный.
— В каком смысле — тёмный? — Приффский навострил уши.
— А в прямом. Казачество там, всякие секты, подпольные бои. У нас тут не Москва, порядок любят, но по-своему. — Водитель замолчал, и Приффский решил больше не расспрашивать.
«Секты — это интересно. Но я приехал за другим.»
Общежитие ДГТУ оказалось стандартной пятиэтажкой из красного кирпича с облупившейся краской на дверях и запахом перегара в подъезде. Приффский толкнул тяжёлую дверь и вошёл внутрь.
В коридоре его встретила вахтёрша — женщина лет шестидесяти с лицом, напоминающим сжатую пружину.
— Вы к кому?
— Мне нужны друзья Валентина Шикунова, — сказал Приффский, стараясь звучать официально. — Я журналист, расследую его пропажу.
Вахтёрша окинула его долгим, недоверчивым взглядом, потом хмыкнула.
— Шикунова? Так его ж нашли. Ещё весной. Мёртвого.
Приффский замер. Блокнот выпал из рук и шлёпнулся на грязный линолеум.
— Что?
— Нашли, говорю. В Азовском районе, недалеко от поселка Красный Сад. Милиция приезжала, опрашивала всех. А вы откуда, с Луны свалились?
Он медленно нагнулся, поднял блокнот, чувствуя, как внутри что-то рушится с глухим, тоскливым стуком.
«Всё. Конец. Я приехал в Ростов ради трупа, который нашли ещё в марте. Внутренний профессионал, ну и подставил ты меня...»
— А кто… кто его убил? — выдавил он.
Вахтёрша пожала плечами.
— А кто ж его знает. Какие-то бомжи, говорят. Или сектанты. У нас тут этих... философов, что ли... полным-полно. В лесах прячутся, Диогена какого-то вспоминают. Шикунов, говорят, тоже к ним шастал. Ну и дошастался.
Приффский почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Диогена?
— Ага. Древний такой грек. В бочке жил. У нас эти его почитают. Только они не в бочках живут, а в землянках. И жертвы приносят, говорят. Кто ж их разберёт.
Вахтёрша махнула рукой и отвернулась к телевизору, давая понять, что разговор окончен.
Приффский вышел на улицу под дождь, не замечая, что промокает насквозь.
«Диоген. Жертвы. Философы-отшельники. Это уже не просто пропавший студент. Это...»
Он достал телефон, открыл Телеграм и быстро набрал сообщение в свой канал:
«Ростов. Дело о пропавшем студенте приняло неожиданный поворот. Шикунов мёртв, убит неизвестными, которые, по слухам, поклоняются древнегреческому философу. Это не просто убийство. Это ритуал. Я, Василий Приффский, докопаюсь до истины. Подписывайтесь, дальше — больше!»
Отправил. Убрал телефон в карман.
Внутренний профессионал молчал. Похоже, даже он был в шоке.
Приффский поднял воротник куртки и зашагал в сторону вокзала.
— Диоген, значит, — пробормотал он себе под нос. — Ну, держись, античный. Я иду.;
Глава 10
Лес встретил их утренней тишиной.
Алексей Рыбкин стоял на краю поляны и смотрел, как двое бородатых мужчин в лохмотьях закапывают яму. Земля была мягкой, податливой — осень поработала на славу, перемешав чернозём с прелыми листьями. Лопаты входили в неё почти бесшумно.
Рядом, накрытый куском брезента, лежал Никита Кравцов.
Точнее — то, что от него осталось.
Рыбкин старался не смотреть. Не потому, что боялся — он давно ничего не боялся. А потому, что не хотел запоминать. Лишние образы в голове мешают думать. А думать ему приходилось много.
— Готово, — сказал один из бородатых, вытирая пот со лба. — Можно опускать.
Рыбкин кивнул.
Он подошёл к телу, взялся за край брезента и помог стащить его в яму. Труп шлёпнулся на дно с глухим, неприятным звуком. Кто-то из отшельников перекрестился — не христианским крестом, а каким-то своим, с тремя пальцами, сложенными в щепотку.
— Диоген примет его, — произнёс старший, тот самый бородатый, что вёл ритуал ночью. — Он был чист. Он не сопротивлялся.
— Он был в отключке, — сухо заметил Рыбкин. — Он вообще не понял, что с ним произошло.
— Тем лучше. Его душа не запятнана страхом.
Рыбкин промолчал. Спорить с этими людьми было бесполезно. Он знал их уже года два — с тех пор, как его впервые привлекли за подрывы. Тогда, на допросе, один из следователей, старый и уставший, сказал ему: «Ты, Рыбкин, не уголовник. Ты идиот. Иди к сектантам, они таких как ты любят».
Он не обиделся. Он действительно пошёл. И нашёл.
Эти философы-отшельники, поклонники Диогена, приняли его не сразу. Пришлось доказывать, что он не просто подрывник-неудачник, а человек с идеями. Что его «хлопушки» — не хулиганство, а акты очищения. Что он понимает их учение: отказ от благ цивилизации, возвращение к природе, к истинной простоте.
Они поверили. Или сделали вид.
С тех пор Рыбкин стал для них полезным человеком. Он привозил еду, лекарства, иногда — деньги, которые добывал непонятно где. А в ответ они позволяли ему присутствовать на ритуалах.
— Засыпайте, — сказал он, отворачиваясь от ямы.
Бородатые принялись за работу. Земля полетела обратно, скрывая брезент, скрывая тело, скрывая то, что случилось здесь ночью.
Рыбкин достал из кармана помятый блокнот и сделал пометку:
«Никита Кравцов, 19 лет. ДГТУ. Жертва принесена. Дата: 09.12.2025. Всё чисто».
Он спрятал блокнот и посмотрел на небо. Сквозь ветви сосен пробивался бледный, ещё не набравший силы рассвет.
— Ваши ритуалы, — сказал он, не оборачиваясь, — становятся всё чаще. Это привлекает внимание.
— Истина не терпит тишины, — ответил старший. — Диоген хочет, чтобы о нём говорили.
— Хочет, чтобы о нём говорили? — Рыбкин усмехнулся. — Диоген умер две тысячи лет назад. Ему всё равно.
Старший покачал головой, но спорить не стал.
Рыбкин знал: эти люди опасны. Не потому, что они сильные или умные. А потому, что они верят. Абсолютно, безоговорочно, до конца. С такими лучше не ссориться.
— Я уезжаю в Москву, — сказал он. — На пару дней. Там одно дело.
— Дело?
— Не ваше.
Старший кивнул, не задавая лишних вопросов. Таковы были правила.
Рыбкин поправил куртку и зашагал прочь из леса, оставляя за спиной свежую могилу и людей, которые улыбались, засыпая землёй тело девятнадцатилетнего парня.
«Никита Кравцов, — подумал он на ходу. — даже не узнал, куда попал. Спи спокойно, мальчик. В следующий раз не шатайся по ночам.»
Он вышел на просёлочную дорогу, где его ждал старенький «Форд Фокус». Сел за руль, завёл двигатель и поехал в сторону города.
В зеркале заднего вида лес быстро уменьшался, превращаясь в тёмную полосу на горизонте.
Рыбкин включил радио. Там играла какая-то попса. Он выключил.
Мысли возвращались к Москве. К той женщине в мусорном баке. К соломенной кукле, которую он оставил. К отпечаткам.
«Ничего, — подумал он. — Панфилов — умный. Он поймёт. Они все поймут. Когда-нибудь.»

Он нажал на газ, и «Форд» рванул вперёд, поднимая за собой шлейф грязной осенней пыли.

Глава 11
— Докладываю, товарищ полковник.
Лейтенант Семёнов стоял перед столом Панфилова с планшетом в руках. Полковник оторвался от бумаг и взглянул на него поверх очков — в последние дни он начал их носить, хотя упорно отрицал, что зрение садится.
— Ну?
— Приффский прибыл в Ростов-на-Дону сегодня утром. В 8:47 по местному.
Панфилов снял очки, медленно протёр их краем рубашки.
— И что он сделал?
— Сначала поехал в общежитие ДГТУ. Разговаривал с вахтёршей. Узнал, что Шикунов мёртв. — Семёнов чуть заметно усмехнулся. — Судя по всему, для него это стало новостью.
— Естественно, — Панфилов откинулся на спинку стула. — Он же не в курсе. Он думал, что будет героем, найдёт живого студента и получит премию. А тут — труп, которому уже полгода.
— Но он не успокоился, — продолжил Семёнов. — После общежития он пошёл в сторону вокзала, но потом развернулся и направился… даже не знаю, как сказать…
— Говори как есть.
— Он направился в сторону лесопарковой зоны. На юго-западной окраине города. Там, где, по нашим данным, обитают эти… философы.
Панфилов замер.
— Он что, уже вышел на них?
— Вряд ли. Скорее, просто услышал от вахтёрши что-то про сектантов и решил проверить. Он же журналист. Ему нужна сенсация.
— Идиот, — беззлобно сказал Панфилов. — Туда без оружия соваться — самоубийство. Ладно, пусть идёт. Ростовские его пасут?
— Так точно. Двое наших коллег из местного уголовного розыска наблюдают за ним на расстоянии. Если что — вмешаются.
Панфилов кивнул, достал сигарету, но курить не стал — только покрутил её в пальцах.
— Что по философам? — спросил он. — Есть что-то новое?
Семёнов пролистал планшет.
— Информация всё та же, товарищ полковник. Группировка, которая называет себя «Последователями Диогена». Численность — от десяти до двадцати человек. Все — мужчины, возраст от двадцати пяти до пятидесяти. Живут в лесных землянках, практикуют аскетизм, отказ от благ цивилизации. Руководитель — некто, называющий себя «Старцем». Личность не установлена.
— И чем они занимаются, кроме поклонения греку в бочке?
— Формально — ничего. По неформальным данным — проводят ритуалы. Жертвоприношения, товарищ полковник. Пока что это только слухи, но… — Семёнов запнулся.
— Что «но»?
— У нас есть оперативная информация, что пропажи студентов в Ростове за последние два года могут быть связаны именно с ними. Официально — все дела закрыты за отсутствием улик. Но местные оперативники уверены: это они.
Панфилов наконец закурил, глубоко затянулся.
— А Шикунов? Тот студент, которого нашли в канаве? Там были отпечатки этих… последователей?
— Да. Трое. Все — известные маргиналы с постоянной пропиской в Ростове. Мы их задерживали, допрашивали. Они ничего не сказали. Ни имён, ни мотивов. Только бормотали про «истинную простоту» и «волю Диогена». Суд дал им условные сроки за бродяжничество, и они снова исчезли в лесу.
— А с Рыбкиным они как-то связаны?
— Прямых доказательств нет, — признал Семёнов. — Но мы проверили его передвижения за последний год. Он несколько раз выезжал из Москвы в Ростов и обратно. Никакого официального трудоустройства, никакого жилья. Деньги приходят на карту с неизвестных счетов. Мы полагаем, он выполняет для них функции связного. Или… что-то вроде курьера.
Панфилов затушил сигарету, хотя та и наполовину не догорела.
— Так, слушай сюда, — сказал он, подаваясь вперёд. — У нас есть Рыбкин, отпечатки которого найдены на месте убийства в Отрадном. У нас есть секта, которая, возможно, убивает студентов в Ростове. У нас есть Приффский, который сейчас идёт прямо в их логово, даже не подозревая об этом. И у нас нет никакой связи между этими тремя точками, кроме догадок.
— Что прикажете делать?
— Свяжись с ростовскими. Пусть не спускают глаз с Приффского, но в ближний круг секты не суются — только наблюдение. Мне нужно понять, насколько глубоко Рыбкин вовлечён в эти ритуалы. И если он снова появится в Ростове… — Панфилов сделал паузу, — пусть берут его. Тихо. Без шума. Вопросы будем задавать уже здесь, в Москве.
Семёнов кивнул и направился к выходу, но на пороге обернулся.
— Товарищ полковник… а Приффский? Вы же его знаете. Не жалко?
Панфилов посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Жалко, Семёнов. Очень жалко. Но если он выведет нас на этих уродов, которые режут студентов и оставляют соломенных кукол на трупах… — он вздохнул, — он сам будет рад. Даже если не узнает об этом.
Семёнов вышел.
Панфилов остался один. Он открыл ящик стола, достал старую школьную фотографию — два мальчика в одинаковой форме, обнимаются на фоне доски объявлений. Один из них — он сам. Второй — худой, с взъерошенными волосами и наивной улыбкой.
Василий Приффский, 2005 год.
— Ну, старый друг, — тихо сказал Панфилов, убирая фото обратно. — Посмотрим, на что ты способен.;
Глава 12
Дни летели, как пули.
Приффский потерял счёт времени. Ростов поглотил его целиком — грязный, шумный, суетливый, с вечно моросящим дождём, который к середине декабря сменился колючим снегом. Он жил в дешёвом хостеле на окраине, ел лапшу быстрого приготовления и спал по четыре часа в сутки. Остальное время — бродил по городу, задавал вопросы, заглядывал в подворотни, всматривался в лица прохожих.
Внутренний профессионал не умолкал ни на минуту.
«Он здесь, — шептал голос в голове. — Шикунов здесь. Ты почти на месте. Ещё чуть-чуть — и хватай его за шкирку.».
— Я знаю, — бормотал Приффский в ответ, идя по заснеженной улице. — Я чувствую.
«Он играет с тобой. Хочет проверить, насколько ты хорош. Но ты же хорош, Василий? Ты же гений московского масштаба?»
— Гений, — соглашался Приффский, не замечая, как прохожие шарахаются от него в стороны.
Большую часть времени он вёл записи в отцовском блокноте. Каждый день — новая заметка. Каждый день — новая надежда.


17.12.2025. Дело расследуется
Я приехал в Ростов-на-Дону, дабы выяснить, куда делся этот Шикунов. Шик и блеск будет! Десять дней я морально готовился к этому, и уже вечером шестнадцатого числа я добрался до нужного места. Рассматриваю каждую частичку Ростова, стараюсь проследить за каждым прохожим! Да, на меня ростовчане поглядывают с подозрением, у кого-то даже и нож мелькает, но вряд ли это будет маньяк… Нет, это мясник с манией резать мясо!
Он писал и улыбался. Ему казалось, что всё идёт по плану.

20 декабря снег пошёл сильнее. Приффский вышел на юго-западную окраину, туда, где город заканчивался и начинались деревья. Он стоял на опушке и смотрел в тёмную глубину леса, чувствуя, как внутренний профессионал вдруг зашевелился особенно активно.
«Сюда, — шептал голос. — Он здесь. Прячется от тебя. Боится.».
— Кто боится?
«Шикунов, конечно. Он знает, что ты идёшь. Он хочет проверить, насколько ты хорош. Сыграть с тобой в прятки.».
Приффский усмехнулся.
— Ну что ж... Я всегда любил прятки.

Он достал блокнот, присел на корточки и написал новую запись, прижимая бумагу к коленке:

20.12.2025. Лес
Я зашёл в какой-то лес. Возможно, именно здесь и мог пропасть студент. Хотя, я считаю, что это детская шалость. Мой внутренний профессионал говорит мне, что Шикунов решил поиграть в прятки. Этот треклятый студент определённо притворился трупом в этом лесу и отлично замаскировался! Сейчас я выведу его на чистую воду!

Он сунул блокнот в рюкзак и шагнул под деревья.
Лес встретил его тишиной. Ни ветра, ни птиц — только хруст снега под ногами и собственное дыхание, белое облачко в холодном воздухе. Приффский шёл всё дальше, и деревья смыкались за его спиной, отрезая путь назад.
Внутренний профессионал ликовал.
«Да! Да! Вот так! Ты почти у цели!»
— Где он? — Приффский крутил головой, вглядываясь в каждую тень, каждый сугроб. — Выходи, Шикунов! Игра кончилась!
Никто не выходил.
Он шёл и шёл, пока небо над головой не перестало просвечивать сквозь ветки. Час, второй, третий. Ноги гудели, холод пробирался под куртку.
И вдруг — хруст.
Резкий, отчётливый, совсем рядом.
Приффский замер.
— Шикунов? — позвал он, и голос его дрогнул.
Хруст повторился. Где-то слева.
Приффский рванул туда, проваливаясь в снег по колено.
— Стоять! — заорал он. — Стоять, я сказал! Я — журналист Василий Приффский, и ты никуда не денешься!
Хруст стих.
Тишина.

Только сердце колотилось где-то в горле, и снег медленно падал с веток, кружась в тусклом свете.
Приффский выдохнул. Достал блокнот. Написал дрожащей рукой:

21.12.2025. В чаще
Я, Василий Приффский, запутался. Студента нигде нет, даже труп не валяется. Это очень странно. Я зашёл в чащу и не понимаю, куда деться. Эти ростовские леса вселяют в меня надежду на скорую смерть… Я слышу хруст… Шикунов, я иду за тобой, гадёныш!

Он сунул блокнот обратно и зашагал дальше. Внутренний профессионал молчал, но это молчание было красноречивее любых слов.
«Ты всё делаешь правильно, — наконец прошептал он. — Просто... не останавливайся.».
Приффский не останавливался.

На следующий день, 22 декабря, он нашёл её.
Соломенную фигурку.
Она лежала прямо на снегу, перевязанная алой лентой. Руки-веточки торчали в стороны, лицо было грубо намечено углём — два глаза и кривая улыбка. Жуткая. Детская. Древняя.
Приффский опустился на колени, разглядывая находку. Внутренний профессионал зашептал с новой силой:
«Символ. Знак. Они здесь.».
— Кто — они?
«Философы-отшельники. Те, о ком говорила вахтёрша. Это их рук дело!».
Приффский схватил блокнот — руки тряслись, буквы прыгали, но он писал, почти вдавливая ручку в бумагу:
22.12.2025. В снегу
Пройдя немного дальше от опушки и углубившись в лес, я нашёл что-то странное в снегу. Какую-то фигурку, обёрнутую в красную ленту. Она соломенная, и не ясно, откуда взялась. Подозреваю, что это символика какого-то… культа! Культ философов-отшельников, для которых солома стала чем-то внеземным, а, может быть, божественным методом изучения этого мира! Это они похитили студента, чтобы тот не сдал экзамен и его отчислили! Мой внутренний профессионал ошибаться не может… На них я найду такую управу!

Он поднял фигурку, повертел в руках, потом сунул в карман куртки — улика, вещественное доказательство! — и пошёл дальше, в самую глубь леса, туда, где между сосен уже начинало темнеть.
Внутренний профессионал улыбался.
«Молодец, Василий. Молодец.»
А сзади, за спиной Приффского, из блокнота, который он наспех засунул в рюкзак, выпал один листок и упал на снег. Потом — второй. Потом — третий.
Записки разлетались, терялись в сугробах, примерзали к веткам, падали в чьи-то следы. Приффский ничего не замечал. Он шёл вперёд, туда, где, как ему казалось, ждала разгадка.
А снег всё падал и падал, заметая его следы и унося в неизвестность слова, которые ещё не скоро, много позже, найдёт тот, кто искал их с другого конца страны.


Глава 13
— Я еду в Ростов.
Семёнов, только что вошедший в кабинет с кружкой кофе, замер на пороге.
— Товарищ полковник?
— Ты слышал, — Панфилов поднялся из-за стола и начал собирать разбросанные бумаги в кожаную папку. — Ростов. Завтра утром. Поезд.
— Но… — Семёнов поставил кружку на стол, опасаясь, что она выпадет из рук. — А как же дела в Москве? Женщина в мусорном баке? Соломенная кукла?
— Дело о женщине временно приостановлено. Улик — кот наплакал. Рыбкин — наша единственная зацепка, а он, по последним данным, засветился в Ростове. Плюс этот идиот Приффский, который уже почти неделю шастает по лесам.
Семёнов молчал, переваривая информацию.
— Ростовские докладывают, — продолжил Панфилов, застёгивая папку, — что он перестал выходить на связь. Последний раз его видели двадцатого декабря на окраине города. Он зашёл в лес и не вернулся.
— Может, заблудился?
— Может, — Панфилов надел пальто, достал из ящика стола пистолет, проверил обойму и убрал его в кобуру под мышку. — А может, его уже нашли те, кого он искал.
— Философы-отшельники?
— Они самые.
Семёнов помолчал, потом решился:
— Разрешите мне с вами, товарищ полковник?
Панфилов взглянул на него поверх очков.
— Ты уверен? Дело опасное. Сектанты — это тебе не хулиганы из подворотни.
— Уверен, — твёрдо сказал Семёнов. — Я вёл наблюдение за Приффским с самого начала. Знаю детали. И… — он замялся, — мне тоже хочется докопаться до истины.
Панфилов усмехнулся — в первый раз за последние несколько дней.
— Докопаться до истины, значит? Ну что ж, лейтенант. Собирайся. Выезжаем в шесть утра.
— Так точно!
Семёнов развернулся и почти выбежал из кабинета.
Панфилов остался один. Он подошёл к окну, за которым кружился снег, и закурил. В голове вертелись обрывки мыслей: Рыбкин, отпечатки, соломенная кукла, философы в лесу, старый друг, который теперь, возможно, лежит где-нибудь в сугробе.
«Василий, ну зачем ты туда полез? Зачем?».
Он затушил сигарету, взял папку и вышел.
За дверью его уже ждала дорога.
;
Глава 14
Снег всё падал.
Приффский шёл уже не помня сколько. Время потеряло смысл. День слился с ночью, ночь — с днём. Вокруг были только деревья, белые, чёрные, серые, и тишина — такая густая, что можно было резать ножом.
Внутренний профессионал не замолкал.
«Ты близко, — шептал он. — совсем близко.»
— Знаю, — бормотал Приффский, переставляя ноги. Одна ступня промокла насквозь, вторая, кажется, отморожена. Он не чувствовал пальцев.
«Он ждёт тебя. Шикунов. Он там, за следующим поворотом.»
— За каким поворотом? Здесь нет поворотов.
«Есть. Ты просто не видишь. Присмотрись.»
Приффский присмотрелся. Ничего. Только сосны да берёзы, и снег, снег, снег.
«Может, он не один? Может, у него сообщники? Те самые философы. Они прячут его, не дают тебе найти.»
— Я найду, — прошептал Приффский. — Я всегда нахожу.
«Да. Ты молодец. Иди дальше.»
Он шёл дальше. Куртка промёрзла насквозь, рюкзак тянул плечи, но он не останавливался. Внутренний профессионал не давал ему остановиться.
«Остановишься — проиграешь. А ты не проигрываешь, правда?»
— Не проигрываю.
«Ты — гений московского масштаба.»
— Гений.
«Ты раскроешь это дело. Ты получишь деньги. О тебе заговорят.»
— Заговорят.
«Все будут знать имя 'Василий Приффский'.»
— Приффский.
«Приффский.»
Голос в голове становился всё громче, всё навязчивее. Он звучал отовсюду — из-за каждого дерева, из-под каждого сугроба, из самого неба.
Приффский остановился, схватился за голову.
— Замолчи! — крикнул он в пустоту. — Дай мне подумать!
«О чём тут думать? Иди вперёд. Он там.».
— Кто — он?
«Шикунов.».
— Шикунов мёртв! Мне сказали! Его нашли ещё в марте!
«Врут. Все врут. Только ты знаешь правду.».
Приффский зажмурился. Голова раскалывалась.
«Только ты. Иди. Иди. ИДИ.».
Он открыл глаза и пошёл.
Оставалось только идти.
Внутренний профессионал довольно заурчал.
Приффский оглянулся. Сзади — только белая пелена и теряющиеся в ней следы. Рюкзак? Где рюкзак?
Он ощупал спину. Рюкзака не было.
— Потерял?! Когда?! Где?!
Внутренний профессионал засмеялся.
«Неважно. Всё важное у тебя в голове. Иди.»
— Но записки... блокнот отца...
«Неважно. Иди.»

Приффский сделал шаг, второй, третий. Рюкзак остался где-то позади, упал в снег, и его уже заметало. Вместе с отцовским блокнотом, вместе с диктофоном, вместе с термосом и биноклем.
Но Приффский уже ничего не замечал.
Он слышал только голос.
«Иди. Иди. ИДИ.».
И он шёл.
Вглубь леса.
Навстречу тому, что ждало его там.

Глава 15
Поезд Москва–Ростов прибыл на вокзал «Ростов-Главный» в десять утра, с опозданием на час. Панфилов и Семёнов вышли на перрон в облаке сигаретного дыма и молча огляделись.
Город встретил их морозом и низким серым небом. Снег, который в Москве только начинался, здесь уже отлежал своё — лежал сугробами, грязный, перемешанный с песком и угольной крошкой.
— Не тёплый приём, — заметил Семёнов, поправляя воротник пальто.
— Ростов никогда не был курортом, — ответил Панфилов и зашагал к выходу с вокзала.

На привокзальной площади их ждал неприметный серый «УАЗ Патриот». Рядом с ним, покуривая и зябко кутаясь в форменную куртку, стоял мужчина лет сорока с лицом, изрезанным морщинами, и коротким ёжиком тёмных волос.
— Полковник Панфилов? — спросил он, когда они подошли.
— Он самый. А вы, полагаю, майор Ковалёв?
— Так точно, — мужчина протянул руку. — Начальник ростовского уголовного розыска. Мне поручили встретить и оказать содействие.
Панфилов пожал руку, представил Семёнова.
— Докладывайте обстановку, майор.
Ковалёв открыл заднюю дверь машины, жестом приглашая садиться.
— По дороге расскажу. Тут недалеко до управления.
Они уселись в тёплый салон, и «УАЗ» тронулся с места, разбрызгивая снежную кашу.
— Ситуация, товарищ полковник, — начал Ковалёв, поворачивая налево, — паршивая. Ваш журналист, Приффский, зашёл в лес двадцатого декабря. С тех пор его никто не видел.
— А ваши люди? — спросил Семёнов.
— Мои люди вели наблюдение до последнего. Но двадцать первого началась метель. Видимость — ноль. Они потеряли его из виду где-то на юго-западной окраине.
Панфилов закурил прямо в машине, ни у кого не спросив разрешения. Ковалёв не возражал.
— Искать пытались?
— Пытались. Вышли на поиски двадцать второго, когда метель стихла. Нашли вот это, — майор протянул через плечо мятую распечатку. — Рюкзак. Висел на сосне, присыпанный снегом. Внутри — термос, диктофон, бинокль. И больше ничего.
Панфилов взял распечатку, пробежал глазами список вещей.
— Блокнота нет?
— Нет. Никаких записей, никаких документов. Только неподписанный рюкзак. Мы его на экспертизу отправили, но отпечатков, кроме его собственных, не нашли.
— Значит, блокнот при нём, — тихо сказал Панфилов. — Это хорошо. Или плохо. Смотря с какой стороны посмотреть.
— Что значит? — не понял Семёнов.
Панфилов не ответил. Он смотрел в окно на проплывающие улицы Ростова, на хмурых прохожих, на облупленные фасады.
— Где лес? — спросил он наконец.
— Юго-западный сектор, — ответил Ковалёв. — За микрорайоном Суворовским. Там начинается лесополоса, км на двадцать вглубь. Мы туда редко заходим — гражданских там нет, а те, кто есть, не жалуются.
— Философы-отшельники, — сказал Семёнов. — Они там.
Ковалёв бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида.
— Вы в курсе.
— В курсе, — Панфилов погасил сигарету в пепельнице. — И поэтому мы здесь. Майор, организуйте группу. Четыре-пять человек. Лёгкие, мобильные, без лишнего шума. Завтра на рассвете идём в лес.
— Зачем вам группа, товарищ полковник? — удивился Ковалёв. — Мы можем просто отправить поисковый отряд.
— Поисковый отряд найдёт труп. А мне нужен живой свидетель. Или доказательства того, чем занимаются эти философы в лесу.
Машина остановилась у здания ростовского управления. Панфилов вышел, вдохнул морозный воздух и посмотрел на юго-запад, туда, где за крышами домов чернела полоса леса.
«Где ты, Василий?» — подумал он. — «Жив ли ты ещё?».
Лес молчал.

;
Глава 16
Кабинет майора Ковалёва в ростовском управлении оказался тесным, прокуренным и заваленным бумагами. На стенах висели карты города и области, на подоконнике — засохший кактус в горшке. Пахло кофе, старым деревом и чем-то ещё — то ли потом, то ли оружейной смазкой.
Панфилов расположился на шатком стуле, Семёнов стоял у карты, внимательно изучая юго-западный сектор. Ковалёв разливал по кружкам растворимый кофе — единственное, что нашлось в его закромах.
— Значит так, — начал полковник, принимая кружку. — Рассказывайте всё, что знаете об этих… философах. Без купюр.
Ковалёв вздохнул, сел напротив и поставил локти на стол.
— Называют себя «Последователями Диогена». Появились около пяти лет назад. Сначала был один человек — Старец, личность до сих пор не установлена. Потом к нему начали подтягиваться другие. Бездомные, маргиналы, отчаявшиеся, бывшие зэки. Те, кому нечего терять.
— Руководитель — Старец, — повторил Семёнов, делая пометку в планшете.
— Он самый. Проповедует отказ от благ цивилизации, возвращение к природе, аскетизм. Внешне — почти религиозная община. Но мы знаем, что это не так.
— Жертвоприношения, — тихо сказал Панфилов.
Ковалёв кивнул.
— Первые слухи появились два года назад. Тогда в лесу нашли тело девушки, студентки медицинского. В руке — соломенная фигурка. Та самая, которую вы нашли в Отрадном. Только тогда мы не придали этому значения — списали на бред сумасшедшего.
— А потом?
— Потом были ещё. Трое за два года. Все — студенты, все — из ДГТУ. Двое парней, одна девушка. Тела находили в лесу, с теми же фигурками. Официальная версия — несчастные случаи или убийства без установленных лиц. Но мы знаем.
— Что вы знаете? — спросил Семёнов.
— Что они убивают не за деньги, не за страсть и не по приказу. Они верят, что жертва очищает душу. Дарит ей «истинную простоту». Как они это называют.
Панфилов поставил кружку на стол
— Шикунов. Студент, из-за которого сюда приехал Приффский. Он тоже был их жертвой?
Ковалёв покачал головой.
— Нет. Труп Шикунова нашли в канаве, не в лесу. И фигурки при нём не было. Зато были отпечатки троих известных нам бродяг, которые ошиваются в районе общины. Мы их задерживали, допрашивали. Молчат как рыбы.
— И отпустили, — констатировал Панфилов.
— Нечего было предъявить, товарищ полковник. Условные сроки за бродяжничество — и на свободу.
Панфилов закурил, выпустил дым в потолок.
— Рыбкин. Алексей Рыбкин. Что с ним?
Ковалёв открыл ящик стола, достал тонкую папку.
— Рыбкин — особая песня. Родился в Ростове, но последние два года живёт в Москве, судя по банковским операциям и перемещениям. Два привода за подрывы — 2021 и 2023. Оба раза — условно. Связался с общиной примерно тогда же. Выполняет для них функции курьера, может быть — финансиста. Деньги на его карту капают с неясных источников. Он их обналичивает и... исчезает.
— Исчезает?
— Буквально. Следы теряются в лесу. У общины.
Панфилов медленно кивнул.
— А отпечатки Рыбкина на фигурке из Отрадного — это что? Сувенир? Предупреждение?
— Не знаю, — честно ответил Ковалёв. — Но если он там был, значит, община вышла за пределы леса. Значит, они уже не просто прячутся. Они действуют.
В кабинете повисла тишина.
Семёнов пролистал свои заметки и поднял голову
— Товарищ полковник, какое у нас вооружение?
— Стандартный набор, — Ковалёв опередил Панфилова. — Пять человек, все с бронежилетами. Автоматы — на базе, на случай если понадобятся. В лес идём лёгкими — пистолеты, рации, фонари, средства связи. Задача — найти вашего журналиста, по возможности живого, и зафиксировать местонахождение общины.
— Если найдём, — добавил Панфилов. — Лес большой. А метель могла замести все следы.
— Мы искали вчера, — сказал Ковалёв. — Нашли только рюкзак. Следы уходили вглубь, но через километр их занесло. Ваш Приффский пошёл на юго-запад. Если он не свернул, то к этому моменту должен быть глубоко в лесу. Километров пять-семь от места, где бросил рюкзак.
Панфилов встал, подошёл к карте.
— Сколько у нас времени?
— Световой день — до шести вечера. Даже меньше. В лесу темнеет рано.
— Значит, выступаем в шесть утра. Засветло дойти до места, где нашли рюкзак. Оттуда — по возможным следам. — Панфилов обернулся к Семёнову. — Распорядись, чтобы приготовили тепловизор. Если Приффский жив, его тело будет излучать тепло. Мёртвое — остынет быстро.
— Есть, — Семёнов вышел из кабинета.
Ковалёв допил остывший кофе.
— Вы его знаете, этого журналиста, — сказал он не столько спрашивая, сколько утверждая.
— Знаю, — коротко ответил Панфилов.
— Он вам дорог?
Полковник помолчал, глядя на карту, на чёрную полосу леса.
— Дорог? — переспросил он. — Не то слово. Он... напоминание. О том, кем я мог стать, если бы не выбрал другое.
Ковалёв не стал уточнять.
За окном смеркалось. Шёл снег, медленный и тяжёлый, как предчувствие.

Глава 17
Он не помнил, сколько прошло времени.
Часы на руке давно остановились — то ли замёрзли, то ли сломались, когда он упал в очередной сугроб. Снег забился под куртку, растекся холодными ручьями по спине. Но Приффский почти ничего не чувствовал.
Тело действовало само. Ноги переставлялись, руки висели плетьми, голова клонилась к груди. Внутренний профессионал держал его за ниточки, дёргал, заставлял идти вперёд.
«Ещё немного, — шептал голос. — совсем немного. Он там.»

— Где? — еле слышно спросил Приффский.
«Там, куда ты идёшь. Он ждал тебя всё это время. Не подведи.»
— Я иду.
«Иди. Давай. Быстрее.»
Приффский ускорил шаг, поскользнулся, упал на четвереньки. Снег облепил лицо, попал в рот — холодный, безвкусный, словно пепел.
«Вставай.»
Он встал.
«Вставай, я сказал!»
— Я встал, — всхлипнул Приффский.
«Тогда иди. Не останавливайся.»

Он пошёл. Деревья мелькали мимо, тянули к нему чёрные ветки, шептали что-то на своём, древесном языке. Снег кружился, пел, звал за собой. Приффский уже не различал, где небо, где земля. Всё слилось в одно — белое, холодное, бесконечное.
«Ты почти пришёл.»
— Куда?
«Домой.»
— Домой... — повторил Приффский.
Голос изменился. Раньше он был настойчивым, но почти добрым — как старый друг, который подбадривает и верит в успех. Теперь он звучал иначе. Глубже. Темнее. В нём появились хриплые нотки, какой-то звериный рык.
«Ты хотел славы. Помнишь?»
— Помню.
«Ты хотел, чтобы тебя заметили. Чтобы твоё имя звучало.»
— Звучало.
«А сейчас у тебя есть шанс. Стать частью чего-то большего. Не просто журналистом. Не просто ищейкой. Частью легенды.»
— Легенды?..
«Диоген ждёт. Ему нужны верные. Ему нужны те, кто готов оставить этот жалкий мир и шагнуть в простоту.»
Приффский остановился.
Прямо перед ним, раскинув корявые руки, стояло дерево. Старое, огромное, с обломанной молнией вершиной. Оно выглядело как живое существо — чудовище, застывшее в вечном крике.
«Садись.» — сказал внутренний профессионал. Голос теперь звучал не в голове. Он звучал отовсюду — из снега, из воздуха, из самой земли. — «Отдохни. Ты заслужил.»
Приффский опустился на колени, потом сел прямо в снег, прислонившись спиной к шершавому стволу.
Холод обнял его, укутал в белую шубу.
Внутренний профессионал засмеялся. Смех был низким, раскатистым, почти дьявольским. Он звучал так, будто голос принадлежал не одному существу, а целому хору, спрятанному где-то под землёй.
«Вот так, Василий. Вот так. Хороший мальчик.»
— Я... — язык не слушался, губы потрескались, — я хочу написать...
«Что? Записку? Зачем? Всё уже написано. Всё уже определено.»
— Но блокнот... отец...
«Отец? — Голос вдруг стал ласковым, почти нежным. — Твой отец тоже когда-то искал. Тоже хотел правды. И что? Нашёл? Нет. Он просто умер. А ты найдёшь. Ты особенный.»
Приффский дрожащими руками расстегнул куртку, достал блокнот. Страницы примерзли друг к другу, ручка не писала — чернила замёрзли.
Он подышал на стержень, сжал ручку в кулаке, заставляя её нагреться.
«Брось это, — приказал голос. — брось, говорю.»
— Не брошу... — прошептал Приффский. — Я... я должен. Это единственное, что осталось.
«Единственное? А я? Я разве не остался?»
— Ты... ты не настоящий.
Голос замолчал.
Тишина стала такой плотной, что заложило уши.
А потом голос заговорил снова — но теперь он звучал прямо из самого дерева, из трещины в коре, из корней, уходящих в мёрзлую землю.
«НАСТОЯЩИЙ, ВАСИЛИЙ. Я — САМАЯ НАСТОЯЩАЯ ВЕЩЬ В ТВОЕЙ ЖИЗНИ.»
Приффский зажмурился. Ручка выпала из рук и утонула в снегу.
«СМОТРИ НА МЕНЯ.»
Он открыл глаза. Перед ним, на уровне лица, висела соломенная фигурка. Та самая, с алой лентой. Она раскачивалась на ветру, который откуда-то взялся среди замершего леса, и улыбалась ему своей нарисованной улыбкой.

«ТЫ ПРИШЁЛ. МОЛОДЕЦ. А ТЕПЕРЬ — ОТДЫХАЙ.»
Приффский прислонился головой к стволу.
Снег медленно засыпал его колени, руки, плечи.
«Отдыхай, — повторил голос. — скоро мы пойдём дальше. Там, куда ты хотел попасть.»
— Куда? — прошептал Приффский, уже проваливаясь в темноту.
«К ним. К философам. К Диогену.»
— Зачем?
«Они ждут тебя. Они всегда тебя ждали.»
Последнее, что увидел Василий Приффский перед тем, как потерять сознание, — соломенную фигурку, которая вдруг перестала раскачиваться и посмотрела на него пустыми глазами-угольками.
«Ах да, — сказал голос уже издалека, почти ласково. — ты хотел записку.»
Но писать было некому.
Ручка лежала в снегу.
Блокнот выпал из ослабевших рук и открылся на чистой странице.
Снег падал на бумагу, покрывая её белым саваном.
;
Глава 18
Утро 24 декабря выдалось морозным и ясным.
Снег перестал идти только к полуночи, и теперь лес сверкал на восходящем солнце миллиардами ледяных искр. Но красота эта была обманчивой — воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе, а под тонкой коркой наста таилась смертельная опасность провалиться в рыхлый снег по пояс.
Панфилов стоял на краю леса, там, где город заканчивался и начиналось царство сосен. За его спиной переминались с ноги на ногу пятеро бойцов — двое из ростовского угрозыска, трое из местного ОМОНа, вызванного по распоряжению Ковалёва. Все в белых маскхалатах, с автоматами на груди и заплечными рюкзаками. Семёнов держал в руках тепловизор и планшет с отметкой места, где нашли рюкзак.
— Ещё раз, — сказал Панфилов, обводя группу взглядом. — Задача — найти гражданина Приффского Василия Игоревича, живым или мёртвым. Обнаружить местонахождение общины «Последователей Диогена». При обнаружении вооружённого сопротивления — действовать по обстановке. Без самодеятельности. Без геройства. Вопросы?
Вопросов не было.
Ковалёв, тоже в белом халате поверх бронежилета, глянул на часы.
— Светового дня — часов восемь. Нужно успеть выйти к квадрату, где нашли рюкзак, и пройти дальше хотя бы на пять километров. Если ничего не найдём — возвращаемся, завтра продолжим.
— Не продолжим, — жёстко сказал Панфилов. — Найдём сегодня. Ясно?
— Так точно, — ответил за всех старший омоновец, коренастый мужчина с нашивкой «Булат» на рукаве.
— Пошли.
Группа двинулась в лес. Первым шёл проводник — егерь из местного лесничества, худой, жилистый старик, которого Ковалёв поднял среди ночи. Он молча проваливал лыжню, бойцы ступали след в след, экономя силы. Панфилов и Семёнов замыкали колонну.
Снег хрустел под ногами.
— Товарищ полковник, — тихо сказал Семёнов, когда лес сомкнулся за их спинами. — А если Приффский уже... ну...
— Если уже, — перебил Панфилов, — то мы найдём тело и предъявим общине.
— А если община его прячет?
— Значит, мы найдём общину.
Шли молча. Проводник вёл их по едва заметным приметам — примятой ветке, царапине на коре, направлению падения снега с сосен.
Через час вышли к месту, где нашли рюкзак.
— Вот здесь, — Ковалёв показал на сосну, под которой ещё виднелись следы — неглубокие, но чёткие. — Следы нашли вон там, к юго-западу.
Панфилов опустился на корточки, осмотрел снег.
— Рюкзак висел на этой ветке?
— Да.
— А куда ушли следы?
Проводник молча указал рукой — в глубину леса, туда, где сосны росли реже и начинался осинник.
— Там. Но метров через триста следы занесло. Шёл он, судя по всему, уже без сил — шаг короткий, волочил ноги.
— Жив был?
— Жив. Упал пару раз, поднимался. Потом след обрывается.
Панфилов встал, кинул короткий взгляд на группу.
— Строимся. «Булат» — вперёд, за проводником. Семёнов — с тепловизором в центре. Я и Ковалёв замыкаем. Дистанция — десять метров. Рации на частоте три. Включили.
Бойцы включили гарнитуры, проверили связь.
— Пошли.
Группа двинулась дальше, теряясь в белом безмолвии.

Панфилов шёл и думал о том, что его старый школьный друг, возможно, лежит где-то здесь, под снегом. Или бредёт куда-то на негнущихся ногах, слыша в голове голоса.
«Держись, Василий, — подумал он. — мы идём.»
Лес молчал.
Только снег хрустел под ногами — мерно, неумолимо.
А впереди, на юго-западном направлении, где-то за осинником и старым папоротником, ждала разгадка.

Глава 19
Они шли уже почти три часа.
Солнце поднялось выше, но теплее не стало. В лесу царил полумрак — густые кроны сосен переплетались над головой, пропуская только редкие лучики света. Снег здесь был глубже, чем на опушке, и каждый шаг давался с трудом, даже на лыжах.
Проводник вдруг поднял руку.
Группа замерла.
— Следы, — тихо сказал старик, показывая на снег. — Здесь кто-то был. Не один.
Панфилов подошёл ближе. На белом покрывале темнели глубокие вмятины — не следы одного человека, а целая каша из отпечатков. Кто-то топтался здесь, волочил что-то тяжёлое, а потом уходил в сторону.
— Сколько их? — спросил он.
— Не меньше трёх, — ответил проводник. — Мужчины, тяжёлые. Обувь грубая, похожа на валенки или самодельные бродни.
— А это? — Семёнов ткнул пальцем в тёмное пятно на снегу, чуть в стороне от основной мешанины.
Панфилов наклонился. Пятно было бурым, почти чёрным, и не походило на грязь или кору.
— Кровь, — сказал он негромко. — Замёрзла. Значит, ещё вчера.
Ковалёв подошёл ближе, рассматривая пятно.
— Много?
— Не смертельно, но... достаточно. Рана неглубокая, иначе следов было бы больше.
— Товарищ полковник, — позвал один из омоновцев. — Здесь ещё.
Они обернулись. «Булат» стоял на коленях у старой сосны с обломанной вершиной и что-то осторожно рассматривал.
Панфилов подошёл. Сердце колотилось где-то в горле.
У корней дерева, присыпанная лёгким слоем свежего снега, лежала соломенная фигурка.
Такая же, как в Отрадном. Только без алой ленты.
А рядом — блокнот.
Панфилов опустился на колени, отряхнул снег руками. Кожаная обложка замёрзла, промокла насквозь, но блокнот не рассыпался. Он осторожно открыл его.
Первая страница. Знакомый каллиграфический почерк:
07.12.2025. Дело положено.
Панфилов перелистнул. Записка за запиской — от руки Приффского, дрожащие, нервные, иногда почти нечитаемые.
«17.12.2025. Дело расследуется.
Я приехал в Ростов-на-Дону...»
«20.12.2025. Лес.
Я зашёл в какой-то лес...»
«21.12.2025. В чаще.
Я, Василий Приффский, запутался...»
«22.12.2025. В снегу.
Пройдя немного дальше от опушки, я нашёл что-то странное...»
Полковник закрыл блокнот и повернулся к группе.
— Приффский был здесь. Живой более-менее. Писал записки. А потом... — он посмотрел на кровавое пятно, — потом что-то случилось.
— Его утащили, — сказал Семёнов, глядя на цепочку следов, уходящих на юго-запад. — Видите? Следы ног — а между ними борозда. Кто-то волок что-то тяжёлое.
— Или кого-то, — мрачно добавил Ковалёв.
Панфилов сунул блокнот во внутренний карман.
— Всем — построиться. Идём по следам. «Булат» — в голову. Проводник, сколько они могли уйти?
Старик прищурился, глядя на уходящие вдаль отпечатки.
— Если торопились — километра три-четыре. Если шли спокойно — до вечера тащили бы. Но они не заметали следы. Значит, или уверены, что их никто не ищет, или...
— Или им всё равно, — закончил Панфилов.
Он поднял с земли соломенную фигурку и сунул её в полиэтиленовый пакет, который протянул Семёнов.
— Это уже вторая, — сказал лейтенант. — Рыбкин, община... связь есть?
— Будет, — коротко ответил Панфилов. — Пошли.
Группа двинулась дальше, теперь уже не по лыжне проводника, а по свежим следам тех, кто унёс Приффского.
Внутри у Панфилова всё сжалось.
«Ты жив, Василий? — думал он, переставляя ноги. — Или мы идём по твоему последнему пути?»
Блокнот тяжело лежал в кармане, прижимаясь к сердцу.
А впереди, за заснеженными кустами и голыми стволами осин, ждала разгадка.
Глава 20
Усадьба появилась внезапно.
Один момент — и вокруг были только сосны да осины, заваленные снегом, а в следующий — лес расступился, и взору открылась поляна. На ней, притулившись друг к другу, стояли несколько деревянных строений. Два жилых дома — бревенчатые, с низкими дверями и подслеповатыми оконцами. Амбар. Что-то вроде колодца. И в центре — невысокий каменный алтарь, покрытый наледью.
Дым из труб поднимался ровно, без ветра, таял в морозном воздухе.
Панфилов поднял руку. Группа замерла на опушке, прячась за деревьями.
— «Булат», — тихо сказал он в рацию. — Обойди справа. Оцени количество.
— Понял, — донёсся приглушённый ответ.
Несколько томительных минут прошли в тишине. Семёнов развернул тепловизор, направил на строения.
— Пять... нет, шесть тепловых точек, — прошептал он. — Двое в левом доме, ещё двое в правом. Один в амбаре. И один... — он повёл прибором, — один снаружи, у колодца.
— Вооружение не вижу, — добавил Ковалёв, всматриваясь в бинокль. — Но это ничего не значит.
Вернулся «Булат», бесшумно вынырнув из-за сосен.
— Справа чисто. Слева — тропа на юг. Уходят вглубь леса, если что.
Панфилов кивнул и достал блокнот Приффского.
Он открыл его на том месте, где закончилась последняя найденная запись — «22.12.2025. В снегу». Дальше страницы были чистыми, но не все. В середине блокнота, ближе к концу, кто-то — явно не Приффский, руки дрожали, когда он это писал, — вывел две записи, занимавшие по полстраницы.
Первая:
??.??.2025
Я нашёл целую усадьбу. Она появилась внезапно. Я шёл по следам соломенных кукол, которые, как оказалось, вели меня сюда. Я шёл к ней несколько дней, не веря своим глазам. Усадьба большая, здесь есть люди. Они не похожи на обычных людей... у них странные взгляды, они бормочут что-то про Диогена. Это они! Я был прав! Философы-отшельники увидели меня, хотят принести в жертву...

Вторая — последняя, нацарапанная с такой силой, что ручка почти прорвала бумагу:
??.??.2025
Чёрт! Они меня избили и ранили ножом в грудь... Я умираю...
Панфилов закрыл блокнот и убрал обратно в карман.
— Он был здесь, — сказал он глухо. — Он видел усадьбу. Он знал, что они его найдут.
— И они нашли, — добавил Семёнов.
Ковалёв жестом подозвал проводника.
— Есть тут другие следы? Кроме тех, что ведут сюда?
Старик обошёл поляну по периметру, останавливаясь у каждого заметного куста.
— Есть, — сказал он, вернувшись. — На юг. Уходят прочь от усадьбы. Следы ног... и опять волоком. Но не свежие. Вчерашние или позавчерашние.
Панфилов снова взглянул на усадьбу, на дым, идущий из труб, на алтарь, на чёрные провалы окон.
— Они ушли, — сказал он. — Или унесли его. Отсюда. На юг.
— Что прикажете, товарищ полковник? — спросил «Булат».
Панфилов помолчал.
У него был выбор. Ворваться в усадьбу, перебить сектантов, допросить выживших — и, возможно, выяснить, куда они дели Приффского. Или продолжить поиски по следам, пока последние отпечатки не занесло снегом.
— Преследовать, — сказал он наконец. — Усадьбу возьмём на обратном пути. Если они там — никуда не денутся. А Приффскому с каждой минутой всё хуже.
— Если он ещё жив, — тихо заметил Ковалёв.
— Если жив, — повторил Панфилов и посмотрел на юг, туда, где следы уходили в лес, теряясь между замёрзшими деревьями.
— Пошли.
Группа двинулась дальше, оставляя позади усадьбу, которая стояла на поляне молчаливая, тёмная, как раскрытая могила.

Группа шла уже больше часа.
Следы на юг вились между деревьями, иногда терялись на каменистых участках, но проводник каждый раз находил их снова. Панфилов шёл молча, перебирая в голове записки Приффского.

«Они меня избили и ранили ножом в грудь… Я умираю…»

Снег начал поскрипывать сильнее — к вечеру ударит новый мороз.
— Товарищ полковник, — Семёнов поравнялся с ним. — Световой день кончается. Ещё час — и будет темно.
— Знаю.
— Может, стоит вернуться в усадьбу? Взять там языков?
Панфилов остановился, посмотрел на лейтенанта.
— Ты думаешь, они там ещё есть? — спросил он тихо.
Семёнов не ответил.
— Они знали, что мы идём, — продолжил Панфилов. — Или чувствовали. Они ушли не вчера — они ушли сегодня утром. Когда мы были уже в лесу.
— Откуда вы знаете?
— Следы. Проводник сказал — края у отпечатков острые, не обветренные. Их оставили несколько часов назад.
Ковалёв подошёл ближе, держа в руке рацию.
— Что решили?
Панфилов оглядел группу. Уставшие, замёрзшие, но боевые. «Булат» сжимал автомат, остальные омоновцы всматривались в сумеречную глубину леса.
— Возвращаемся, — сказал он. — Не сегодня.
— А Приффский? — спросил Семёнов.
— Если он жив — его унесли далеко. Мы не догоним без света и без подкрепления. Если мёртв... — Панфилов сделал паузу, — ...его следы занесёт снегом. Но мы найдём их снова. Весной. Или раньше, если получим координаты.
— Вы верите, что он жив? — Ковалёв смотрел внимательно.
Панфилов достал пачку Phillip Morris, но курить не стал — только помял сигарету в пальцах.
— В нашей работе, майор, вера — роскошь. — Он убрал сигареты обратно. — Но надежда... надежда остаётся всегда. Пока нет тела — есть надежда.
Он повернулся к группе.
— Всем — возврат на базу. Идём цепочкой, дистанция пять метров. «Булат» — замыкающий.
Они пошли обратно, оставляя за спиной следы, уходящие в темноту.
Лес молчал.
Только изредка с веток срывался снег и падал вниз, присыпая отпечатки ног, которые вели на юг — туда, где, возможно, ещё билось сердце Василия Приффского.
Панфилов шёл последним. На прощание он обернулся.
— Держись, старый друг, — прошептал он в пустоту. — Держись.
Никто не ответил.
Только где-то далеко-далеко, в глубине леса, ухнула сова — хрипло, тревожно, словно предупреждая о чём-то.
Группа скрылась за деревьями.
Снег продолжал падать.