Старик Савелий и дух Тапио

Старик Савелий и дух Тапио
Семёнов Антон Олегович
Жил-был на краю дремучей тайги старик Савелий. Дети его выросли, разлетелись по городам большим — кто семью заводить, кто работу искать. Остался Савелий один-одинешенек. Ходит он по лесу, собирает грибы в лукошко, а сам вздыхает тяжело. Нести ему свою тоску стало невмоготу. Остановился он как-то у лесной лужи черной, глянул на свое отражение и говорит:
— Да, вот ведь беда какая... Один лес мне теперь и друг, и товарищ. Лишь ты у меня остался.
Услышал те слова хозяин Карельского бора, старый Тапио-дух. Не стерпел он чужой печали. Вышел из-за вековой ели: рога ветвистые до самых туч, борода зеленым мхом подернулась, тело из корней да коры сплетено.
— Здравствуй, старик, — молвит. — Услышал я о горе твоем. Отчего кручинишься?
Осмотрел Савелий духа с ног до головы — диву дается, глазам своим не верит. Поговорили они по душам, слово за слово, да поняли оба, что одинаково в лесах Карельских одиноки. Стал тогда Тапио звать старика в гости. Показал ему места заповедные, куда зверь забегает отдохнуть, где птицы птенцов выводят. Рассказал, как выжить, если заплутаешь: где север по мху найти, а где сухую кору для огня взять. Открыл поляны ягодные да грибные, где столько добра растет, что за всю жизнь не собрать.
Проводили они так недели напролет. Дух тайны свои показывает, а старик радуется, словно малый ребенок.
Да пришла беда откуда не ждали. Пришел однажды Тапио к избе савельевской, а дома нет никого. Пошел по местам заветным, что только им двоим известны были, смотрит — сердце защемило. Деревья там изрублены без жалости, костры через каждые два шага понатыканы. Грибов меньше стало, ягоды потоптаны. Решил дух проследить, схоронился за выворотнем.
Видит — идет Савелий довольный, улыбается во весь рот, а за ним толпа целая валит. И дети малые галдят, и взрослые шумят, даже бабки со стариками сзади поспевают, локтями друг друга расталкивают. Водит их старик, руками машет, всё чужакам рассказывает, каждое местечко секретное напоказ выставляет.
Обиделся великий Тапио. Понял он, что предал его друг сердечный ради пустой людской похвалы. Нахмурились брови-дубы, свистнул дух сквозь свисток глиняный — и спрятал все тропинки тайные. Заросли папоротником лазы звериные, опустел лес. Ушел опечаленный обратно в чащобу непролазную.
Ходит старик день, ходит другой — ни грибов, ни ягод. Где была полянка солнечная — бурелом глухой стоит. Люди, что за ним ходили, смеяться начали:
— Совсем выжил старый из ума! Про духов лесных нам байки травит, чудится ему всякое.
Перестали люди с Савелием знаться. Остался он снова один. Бродит по лесу днями напролет, дорогу домой ищет, да сам себя кругами водит. Пока не вышла ему навстречу та самая старая тропинка, что еще при духе натоптана была. Привела она Савелия прямо к вековому камню, под которым Тапио сидел.
Рухнул старик перед ним на колени, мох сырой целует, прощения просит:
— Прости, хозяин лесной. Предал я дружбу нашу, людей пустил туда, куда звать было нельзя. Оставил ты меня одного помирать.
Кивнул Тапио. Ничего не сказал, лишь пальцем сухим, как корень сосновый, указал направление. А потом отвернулся и пропал в тумане.
Встал Савелий, пошел, куда велено. Вывела его тропинка точнехонько к родной калитке. С тех пор понял старик мудрость великую: друзей настоящих от себя гнать нельзя, даже если сулят они тебе почет людской. А дух лесной зла не держал. Как вечер опускался на Карелию, выходил Тапио из тумана, садился на завалинку к старику, и вели они беседы тихие до самой зари.