Лето в этом году выдалось черт знает какое. В их северном климате не редкость дожди и холода, и старый анекдот: «Было ли у вас лето в прошлом году? – Было, но я в тот день работал», вполне походил и к ним. Но не бесконечная же морось! Но не клацать же зубами день за днем!
У Анны была своя квартира, которую она купила сравнительно недавно – несколько лет назад. Новый дом, студия на последнем, поднебесном этаже, окно во всю стену. Вот теперь, каждое утро смотри на это небо, затянутое тучами, на этот город внизу в пелене мелкого дождя. И пытайся настроить себя на что–то светлое…
Тепло было только в постели, особенно, если не только укрыться одеялом, но и обнять собаку. Старый пес готов был спать целыми днями, но Анна – особа нервная. Она и ночью спала вполглаза, и просыпалась обычно на рассвете, вне зависимости от выходных.
Иди вон теперь «предупреждать зари восход», дура, если тебе опять не спится…
Анна выбралась из постели. Старый пес даже не пошевелился, только всхрапнул. Анна включила обогреватель. Когда–то ей хотелось камин, такой, какие были в домах когда–то, с живым дровяным теплом, но куда же его ткнешь на …надцатый этаж… Она могла себе позволить только дешевую имитацию, но дешевых подделок Анна терпеть не могла. Они казались ей вульгарными. Нет, она не гналась за дорогими вещами. Любила простую еду, не разбиралась в модных шмотках. Но она терпеть не могла, когда вещь «прикидывалась». Крупная стекляшка пыталась выдать себя за драгоценный камень, пластик надевал личину дерева, и куда лучше было съесть кусок черного хлеба с селедкой, чем поддельную красную икру.
Обогреватель перемалывал воздух, гнал теплый. Анна прошлепала босыми ногами к тому столику в углу, который считался у нее «кухней». Включила кофеварку. И хотя окно было сейчас за нее спиной, Анна все равно чувствовала его и передернулась, представляя, как бегут по стеклу дождевые струйки.
Летнее утро, а в доме – почти сумерки. Значит, снова – зонт, плащ, ботинки.
Анне оставалось утешать себя тем, что через полторы недели ее и старого пса ждет путешествие – к морю, туда и обратно. Анна давно купила билеты на автобус, два места, чтобы разместиться с Кантом более менее удобно. Заикнись кому–нибудь, что она добровольно подписалась на пару суток в дороге, в автобусе сидя – и ее назовут сумасшедшей. Есть же самолет! Но Анна отдыхала в пути – в этом гипнотическом релаксе бесконечной дороги. Это была не «телепортация» как в самолете – зашла там, вышла здесь. Нет, пейзаж за окнами менялся постепенно. Сегодня леса, черные ели, завтра – бескрайние степи, а на следующее утро уже горы, и воздух уже пах морем… Анна с Кантом ездили уже не первый раз, знали все остановки по пути, жаловали кафе близ Вольска, где в самую жару можно было посидеть на открытом воздухе, во дворике, возле искусственного водопада. И кафе «У озера» за Волгоградом, где даже Кант, который отучился чему–либо удивляться, с любопытством смотрел за плавающими черепахами.
И Анна, которая дома часами могла лежать без сна, чувствуя, как приближается утро, и раздражаясь на саму себя за эту бессонницу все больше, в дороге, укравшись легким пледом, спала как ребенок.
Ездили они с Кантом на одну и ту же турбазу. Когда–то, когда Анна была маленькой, мама возила ее и ее сестру Юльку в Крым. На вокзале таксисты крутили на пальцах ключи, повторяли речитативом: «Ялта, Алушта, Ялта, Алушта…» Они выбирали Алушту, доезжали до самого конца, до причала, где отдыхающих было так густо, что загорали они не только на пляже, но и в парке, на траве.
Маленький теплоход подходил к причалу, зарываясь в море, как в синий ковер. Два часа – и знакомое до последнего домика Рыбачье. А наутро – дикий пляж, завораживающей красоты подводные пейзажи, слияние с морем – до самого последнего изнеможения, когда уже кажется – из воды не хватит сил выйти… И слегка встревоженная мама, ждущая их на берегу, с большим пакетом абрикосов и слив – это был их южный обед…И вечером, открытый кинотеатр, когда не знаешь, на что смотреть – то ли на экран, то ли на небо над головой, густо усыпанное алмазными крошками.
Теперь, когда Анне было тридцать пять, когда ни мамы, ни Юльки уже не было на этом свете, Анна не находила в себе силы вернуться в знакомые места. Близ Туапсе, в теплом зеленом лесу стояла турбаза – совершенно непрестижная, с домиками еще советской эпохи, фанерными, грубо раскрашенными. Достоинств тут было два – море рядом, стоило спуститься с обрыва по крутым деревянным ступеням (правда, потом, обессиленной после долгого купания, нужно было на них еще и вскарабкаться). И второе, главное – хозяйка, к которой Анна приезжала год за годом, уже ждала ее, выделяла постоялице самый отдаленный домик у леса, и ничуть не возражала против собаки. Кант не представлял никакой опасности для отдыхающих. Целыми днями он лежал в домике, на теплых досках, и видел свои собачьи сны.
Такие дальние поездки, ничуть не развлекательные, без экскурсий, только нега и лень, давали Анне возможность «перегрузиться». Потому что профессия эксперта–криминалиста Анне ничуть не подходила и весь год держала ее «на грани».
В свое время никто из сестер не собирался идти в юридический. Но декан юрфака в университете, в далеком северном городе, был бывшим маминым одноклассником, когда–то влюбленным в нее и, похоже, не утратившим окончательно этого чувства. Он издали следил за маминой жизнью, и, когда ее девочки достаточно подросли и готовились получить аттестаты, позвал их к себе, пообещав «присмотр, пригляд и всяческую протекцию».
И мама настаивала, убеждала….
–Петя потом и с работой вам поможет, нигде больше вас таких благ не ждет.
Анна пыталась доказывать:
– Мама, я никогда не любила даже детективы… Даже классику вроде Агаты Кристи. Терпеть не могла в конце чувствовать себя дурой. Автор потихоньку выкладывал передо мной все карты, а я сообразила только в конце, кто преступник. Какой юрфак! Я из всего такого читала только Хмелевскую, и то – чисто поржать…
Юлька, на которую оказывалось такое же давление – поступила проще. Выскочила замуж сразу после школы, уехала с мужем в маленький городок, года не прошло – развелась… Но узнали они об этом гораздо позже, потому что возвращаться Юлька не пожелала. Окончила какие–то курсы, работала то ли маникюршей, то ли парикмахершей… «Позор нашему дому», – содрогалась мама, мечтавшая о высшем образовании для дочерей.
И Анну ей удалось все–таки «додавить». Анна окончила университет, тоже вышла замуж – и тоже ненадолго, просто хотелось прилепиться к кому–то в чужом холодном городе. Если бы все первые годы жизни одной, без родных ей пришлось бы охарактеризовать короткими фразами, Анне непременно вспомнился бы трамвай. Зимний вечер, уже близко к ночи, Анна возвращается из библиотеки в промерзшем трамвае. Едет мимо многоэтажек, в окнах горит свет. Там тепло, там в каждой квартире собрались близкие люди. А запах жареной картошки можно учуять, наверное, даже на лестничной клетке.
Анна возвращалась в общежитие, где дым коромыслом, где до двух часов ночи никто не соберется спать, а в холодильнике, который они с девчонками взяли напрокат – мышь повесилась.
Итогом этой мучительной жажды по собственному дому и стало непродолжительное замужество. «Была без радости любовь, разлука будет без печали», – эти строки когда–то напевала бабушка Анны. Вполне подходило.
Теперь крыша над головой у Анны была, а близких людей не осталось. Бывший муж давно уже жил с новой семьей – женой и детьми. Юльки и мамы не стало в один год – именно в таком порядке. Смерть дочери мама просто не пережила. Может быть, потому что наказания за эту смерть никто так и не понес.
– Ты же юрист, – цеплялась мама за Анну, – Ты должна найти того, кто это сделал… Во имя сестры…чтобы она там успокоилась…
Анне при этих словах вспоминалось лицо Юльки – оно и так было удивительно спокойным. Сестру нашли ранним утром, в парке на скамейке. Никаких следов борьбы. Никакого насилия. Ни малейших признаков. Одежда в полном порядке. Плащ, легкая косыночка на шее завязана даже кокетливо, волосы если и растрепал кто–то – то это был ветер.
–Мама, у нее просто остановилось сердце…
– Ей не было еще и тридцати. Она никогда на сердце не жаловалась. Ни стресса, ни серьезных переживаний. Ни даже долгов… ей никто не угрожал…
Анна убеждала мать, если не примириться, то как–то скрепиться и пережить потерю. Даже решилась на жестокие слова:
– Мама, вспомни, сколько тебе лет. Не так уж долго вам с Юлькой осталось быть в разлуке. Скоро встретитесь.
Но они встретились гораздо раньше, чем можно было предположить. Мама так и не оправилась после пережитого. «Скорая» приезжала к ней по несколько раз в неделю, и в последний раз молодая фельдшерица так и не смогла ей помочь.
Анна осталась единственной наследницей. Она занималась практическими делами, топила себя в них, чтобы не оправдать ненароком примету: «Двое похорон – одни за другими, третьих не миновать».
Не думать. Ни о чем не думать. Анна продала материнскую квартиру, зная, что не будет жалеть о «родовом гнезде» – она бы все равно не нашла в себе сил в него вернуться. Все, что ей удалось отложить, всё, полученное после развода, и это треклятое, нежеланное наследство, Анна вложила в студию «под самым небом». Ее саму удивляло то, что все семейные фотографии хранились у нее далеко – в альбомах, в шкафах – ни одну Анна не могла видеть на стене. Родные лица, а людей уже нет – осознавать это было каждый раз как ожог.
Своя квартира – окна от пола до потолка, выше – только небо. Анна чувствовала себя рыбой в аквариуме у Бога. Богу было легко увидеть ее. И Он за ней, может быть, присматривал.
Глава 2
Анна не только не была способной к своей работе, не только не горела интересом к ней или хотя бы желанием построить какую–то карьеру – молодой женщине доставляло немало усилий просто «держаться на плаву». Криминалист всегда обретается рядом с чужим горем, с чужой трагедией, и Анне нужно было делать всё, что велела профессия, и еще чужим горем – дышать.
Поэтому в отпуск она непременно уезжала – перевести дыхание. А, осиротев, стала ездит в те места, с которыми ее не связывали никакие воспоминания.
…В тот раз Анна выбрала Калининград. Остановилась в маленькой, почти семейной гостинице, и вела совершенно не туристическую жизнь. Не ездила на экскурсии, не ходила по городу, отыскивая достопримечательности, в телефоне у нее не появлялось новых фотографий…
Анна подолгу сидела где–нибудь на набережной, в парке или в кафе. Часами сидела. Вдыхала морской воздух, говорила себе, что восстанавливает силы. Хотя силы не приходили, и это немного пугало. Анна мысленно обзывала себя «старой бабкой». Нужно было собраться, скрепиться, чтобы после отпуска проработать еще год. Или, что, пожалуй, было бы правильнее, совсем уйти со службы – куда угодно, хоть пирожками торговать. Но и на этот шаг – решиться, круто изменить жизнь – недоставало энергии.
…А потом Анна возвращалась к себе в гостиницу, и увидела мужчину, пожилого, весьма скромно одетого, который сидел на лавочке и, судя по табличке, приткнувшейся рядом на той же скамье – отдавал собаку в добрые руки.
Собака была никакая – невзрачная дворняжка, из тех, на ком не задержится взгляд.
Анне вспомнился случай из детства, прежде она его не вспоминала, а тут вдруг – вспыхнуло.
Мама решила взять им с Юлькой собаку. Отец тогда только что ушел из семьи, они с Юлькой были еще маленькие. Мама хотела, чтобы кто–то их охранял. Ее знакомая отдавала немецкую овчарку, выла в трубку хриплым басом:
– Маша, возьми–и–и–…. Сын уезжает учиться, а я с таким псом – куда–а–а? Я его тогда отведу усыпи–и–ить…
Мама услышала и взметнулась. От ярости, что жизнь собаки зависит от отъезда парня, что можно поступить с живой душой вот так…
– Привози! – велела она.
Аня с Юлькой радостно захлопотали, готовя новому другу место, запасаясь едой, и всем, необходимым собаке…
Но эта тетка, Люба, никого не привезла. Тишина и ожидание висели в воздухе. День, два, три… На четвертый мама позвонила.
–Люба? Ты что, – понизив голос – Ты ее все–таки убила?
– Нет, я передумала, – призналась Люба, – Мне сын запретил отдавать. Но я знаю, тебе для девчонок надо… У меня полно знакомых волонтеров с собаками…
И стала слать на мамин телефон фотографии, одну за другой. И мама взъярилась еще больше. Бросила дочерям:
– На кой черт мне эти мелкие шавки! Мне защитник для вас нужен… Терпеть ненавижу, когда «на замену» с невинным лицом предлагают черт знает что….
Аня понимала – мама в таком настроении, что сама себе не рада. Такое состояние мама называла: «Села на серого…» «Оседлала серого»… На самом деле, это было, конечно, хорошо, что овчарка осталась в родной семье. Просто ни от одной из животинок, чьи фото гнала как бешеный принтер тетя Люба, у мамы не дрогнуло сердце. Вот в чем на самом деле было дело! Нужно, чтобы судьба дала знак: «Бери, это твое». А тут – в душе пустота.
Пес, который лежал возле мужчины, был стар. Седая морда говорила об этом лучше всяких слов. У Анны не было привычки кого–то воспитывать или укорять, но тут она не выдержала.
– Он же всю жизнь с вами прожил…. Как же вы можете…
– Не со мной он прожил, не со мной… . Его хозяин – мой сосед был, умер недавно.
– Что ж к себе не….
Мужчина понял то, что Анна не договорила:
– Меня жена с ним не пустит. Просто категорически. И в приют тоже… Там надо вроде как вступительный взнос платить…А у меня все деньги – у жены. Она сказала – не даст! Ни копейки!
Пес поднял голову. Глаза у него были очень светлые, почти белые, Анна подумала даже сначала, что пес слепой. Но столько всего читалось в этих глазах! Боль, щемящая тоска, то одиночество, когда и надежды нет – обрести родную душу….
– Возьмите, а? – мужчина просил, тоже не надеясь, – Он умный… Хозяин инвалидом был, и пес ему – первый помощник…
– Поводырь, что ли?
– Не, Сашка в коляске ездил… Пес ему приносил, чего там ему нужно было, чтобы Сашка за всякой мелочью не добирался по квартире.
Анна сидела перед собакой на корточках. Она еще не приняла осознанного решения, она даже не хотела этого, но уже знала, что возьмет пса, который был таким же сиротой, как и она. Эта влажная свалявшаяся шерсть, холодные лапы (Анна пожала одну, как пожала бы руку человеку, знакомясь, и ладонь ей царапнули отросшие когти).
– Возьмите, – повторил мужчина тем же безнадежным тоном.
– Как его зовут?
– Кант. Ну, это философ такой был, может знаете… Наш, местный… Вроде когда–то, щенком, эту собачку на острове Канта подобрали… Честно, я не знаю, как песик к Сашке попал. Но он для него был – вроде как правая рука.
…В тот день Анне в первый раз пришлось объясняться из–за собаки в гостинице. А потом она собирала Канту документы, чтобы отвезти его домой. И это заполнило все оставшиеся отпускные дни.
В первое время пес относился к Анне безразлично. Он не был враждебен, но и не радовался новой судьбе – теплу, вкусной еде, мягкой лежанке. Целыми днями он дремал, или просто лежал в своем углу. И это была не старческая немощь, но все та же неизбывная тоска по своему человеку.
Анна не навязывалась. Трижды в день она выводила Канта не недолгие продукты, следила за тем, чтобы всё у него было – еда, вода, и оставляла старого пса в покое. Лишь изредка садилась она рядом с ним, и клала голову ему на голову – просто, чтобы он знал, что она рядом. Пес вздрагивал и замирал. Анна убирала руку.
Наконец, как–то в выходной, непривычно жаркий, Анна сидела перед телевизором, смотрела фильм. По комнате гулял сквозняк.
Анна вздохнула вслух:
– Сейчас бы холодного пива…
Пес поднялся, внимательно посмотрел на нее и побрел на кухню. Анна услышала какие–то странные звуки. Ей стало интересно, и она пошла на кухню тоже. Кант пытался открыть холодильник! Но у него это никак не получилось.
Анна открыла дверцу. Кант поднялся на задние лапы, изучил, что лежит на полках и осторожно, зубами – снял банку с кока–колой. Пива дома не имелось.
Кант сидел напротив Анны с банкой в зубах, и ждал, что хозяйка возьмет колу.
Анна вспомнила, что сказал ей в Калининграде сосед незадачливого Сашки. Тот самый, что сосватал ей собаку. На другой день она поговорила на работе, с кинологом, и тот посоветовал ей привязать к ручке холодильника веревку
–Это не так просто… Сложная команда, действие… даже целый набор дейстий.. Собака должна понять, что тебе надо, потом достать, принести… если ты хочешь, чтобы твой Кант и дальше этим занимался, помоги ему.
С тех самых пор, с той самой банки колы, и началось между Анной и старым псом что–то очень похожее на дружбу. Наверное, Сашка часто просил о чем–то свою собаку. Анна – почти никогда. Но когда она возвращалась с работы усталая, когда у нее было тяжело на душе, Кант чувствовал это, и сам волок ей из холодильника «радость»: то кусок колбасы, то шоколадку.
Никогда он ничего не украл, никогда ни на что не покусился. Ел только то, что ему давали. Деликатно, то ли не чувствуя голода, то ли стараясь показать, что не чувствует.
И фильмы по вечерам они теперь смотрели вместе. Кант оценил мягкий диван, засыпал глубоко, по–стариковски, всхрапывая, положив тяжелую голову Анне на колени.
И, глядя порой на себя в зеркало, Анна думала, что с появлением собаки из ее глаз тоже исчезло то лютое сиротство, которое придавала ей вид нищенки. Как бы она ни была одета, аккуратно причесана, накрашена – эта жажда тепла, хоть крох его, была в ней так остра – как у нищего, протянувшего руку за сухарем, когда он взглядом молит об этом сухом куске хлеба.
Все это осталось позади. Старый пес, бесконечный дождь и впереди – отпуск.
Каждый раз, когда Анна выходила с Кантом гулять, она автоматическим движением открывала почтовый ящик, и почти сразу закрывала его. Среди почты не обнаруживалось ничего интересного. Бесплатные рекламные газеты, которые Анна не выписывала, и всяческие буклеты.
Любое письмо становилось событием. Бумажное письмо в эпоху электронной почты. Поэтому увидев в ящике длинный конверт, Анна удивленно вскинула брови.
Но что стало с ней, когда она взглянула на почерк! Так писала только Юлька – её характерные завитушки. Но это никак не могло быть письмо от сестры, ушедшей несколько лет назад. Совсем свежий, белый конверт – Юлька не могла его подписать.
Кант немедленно что–то почувствовал, прижался к ноге Анны, закинул голову, пытаясь заглянуть ей в лицо, стал поскуливать. Анна не могло сунуть письмо в карман, прочитать его потом. Она оторвала край конверта сразу, не отходя от почтового ящика.
Внутри лежал сложенный вдвое тетрадный листок, а не нем Юлькиным почерком была выведена одна–единственная фраза: «Они нашли меня – не верь теням».
Анна прислонилась к стене, часто дыша.
Глава 3
Анна знала цену мелочам. Именно мелочи и «спасали» ее не раз в течение года. Когда Анна возвращалась домой после работы усталая, замерзшая и, что еще хуже – душевно опустошенная, она знала, что – может быть – не заснет в эту ночь. Вернее, забудется вечером тяжелым сном, но еще до полуночи или сразу после нее, проснется. И станут вспоминаться – прошедший день, все тяжелые моменты из него, обидные фразы, если они были кем–то произнесены. И та атмосфера горя, в которую Анне так часто приходилось погружаться во время выезда «на дело».
Хуже всего, если были замешаны дети. И, хотя своих детей у Анны не имелось, молодая женщина расценивала это просто как «гримасу судьбы», она не относила себя к «чайлдфри». Анне полагалось иметь холодную голову на службе, но, если преступление было совершено против ребенка, она никак не могла остаться равнодушной.
Несколько раз Анна обращалась к врачу, и он прописывал ей легкие антидепрессанты, но вечно сидеть на таблетках не будешь. Если Анна возвращалась домой в состоянии, которое ее бабушка называла «збентеженная», она знала – помогут только мелочи. Нужно отложить в сторону телефон и даже книги.
… Не торопясь сварить в турке молотый кофе. Держать обеими ладонями белую чашку с толстыми стенками, вдумчиво и с наслаждением делать каждый глоток.
Набрать в ванну воды погорячее, развести пену с запахом лаванды…
Анна собирала, коллекционировала такие «мелочи».
Палочки благовоний – она называла их «вонючки» и следила, как завиваются кольца пыльного дымка. Мягкие пушистые тапочки – «в них идешь, как по облакам». ..
Другая женщина, особенно обеспеченная, взглянула бы на все это снисходительно, или даже презрительно – разве «дешевка» может дарить радость? Но Анна по опыту знала: если она сосредоточится вот на таком мелком, приятном, то, может быть, расслабится и проспит до утра.
Однако теперь привычные хитрости перестали ей помогать.
Каким образом, спустя годы, пришло к ней письмо от Юльки? Кто держал его у себя много лет, а потом, в согласованный час – переслал адресату? Анна знала, что можно подделать любой почерк, и все же ей не пришло в голову нести листок на экспертизу. Это была рука сестры, Анна не сомневалась.
Когда–то на уроке музыки, от нечего делать (у обеих сестер не было музыкального слуха, и преподаватель просила их на занятиях только сидеть тихо, и не петь вместе с остальными) Юлька сказала Ане, что букву «Д» будет писать с вот таким вот, изломанным хвостиком, а расписываться станет вот так….
Гораздо труднее было объяснить другое. Конверт вроде как подписала тоже Юлька, но, если листок бумаги внутри был старым– голубоватый, в клетку… то конверт оказался новым, выпущен был в нынешнем году…И адрес на нем выведен тоже этим, с детства знакомым почерком, с изломанным хвостиком у буквы «д»…
Анне стали сниться кошмары. Она один лишь раз была у Юльки в Чернореченске. Сестра хотела показать ей город, даже рвалась это сделать, уверяя – тут есть на что посмотреть. Но Анна приехала слишком ненадолго, но слишком много накопилось между сестрами того, о чем надо было непременно поговорить –и вышло так, что обе эти несколько дней просидели у Юльки дома, снова и снова заваривали чай, и говорили без конца, даже в постели засыпали на полуслове.
А теперь перед Анной во сне снова и снова представал незнакомый город, но она была уверена, что это – Чернореченск. Видела она перед собою какое–то строение: прошлых веков, но еще не древнее – бревенчатые стены еще долго могли простоять.
Бабушка всегда считала деревянные дома – одним из худших снов, произносила многозначительно, но в ее устах это звучало зловеще:
– Дом – домовина – гроб… Я перед смертью дедушки видела, как он дом себе строил, и никого туда не пускал, говорил: «Один там жить буду».
Анна пробиралась по этому деревянному строению, и долго не могла найти дверь, ведущую наружу. В конце концов она пришла к выводу, что оказалась на мельнице, которой давно уже не пользовались по назначению, не мололи на ней зерно, но превратили в свалку вещей разных эпох. Может быть, где–то там, за ветхой мебелью, скрывалась искомая дверь. Анна все бродила и бродила от одной стены к другой, пробовала оттащить в сторону доски, ржавое железо…
Сны были реальны настолько, что Анна просыпалась с синяками на руках. Сначала, увидев их, она испугалась, а потом стала винить свое воображение. Естественно, внушить себе можно что угодно, вот и она, там, в том мире, настолько погрузилась в тяжелую работу, что «следы» ее остались и в мире сегодняшнем.
Сны эти повторялись почти каждую ночь. Анна пила теплое молоко с медом, перерыв весь дом, нашла облатку снотворного, но ни разу ей не удавалось «провалиться в сон камушком», так, чтобы не видеть вообще ничего.
Напротив, один раз она увидела дверь, и дверь эта была открыта. Анна встала на пороге…Но если она надеялась, что выйдет сейчас в город или на его окраину и, рано или поздно доберется до людей, то она ошибалась. То, что перед нею предстало, напоминало фильм – фантастический и, вместе с тем, страшный.
Кажется, в кино такое снимают через фильтр. Мир вокруг был серым – большей частью темно–серым, графитовым, изредка с примесью светлого тумана и росчерков серебра. Никакого города не было и в помине.
Озеро лежало перед Анной, безлюдные берега, острые камни. Слева над озером высилась скала, а на ее вершине виднелось что–то теснилось вроде грубо сложенного лабиринта. Подножье скалы окружал густой еловый лес.
Казалось бы, ни чудовищ вокруг, ни диких зверей – только природа. Да еще свет… Небо было закрыто рваными тучами, неслись они быстро, и меняющийся свет – блики, тени – скользили по лицу Анны. Точно живые – тени ощупывали ее, бесплотными пальцами касались лба, щек, шеи….
Анна услышала низкий сдавленный звук, но не понимала, что это кричит она сама – так страшно, как кричат только во сне, когда никак не могут проснуться.
Кант привел ее в чувство – торопливо, горячим языком, стал облизывать лицо, руки… Анна проснулась в поту, и долго сидела в постели, стараясь унять бьющееся сердце.
Ее дом, такой привычный, такой уютный, где каждая вещь была подобрана с любовью…
Анна поняла, что ни собственный дом, ни расстояния – если она поедет на море, от этих кошмаров ее не избавят. Тягостные сны последуют за нею, куда бы она ни отправилась.
Давно уже Анна привыкла разговаривать с собакой как с человеком. И сейчас Кант снова почувствовал настроение хозяйки. Потрусил на кухню, потянул за веревку, которая теперь была привязана для него к ручке холодильника. И вернулся с банкой крепкого пива. Иногда старый пес точно спрашивал взглядом: «Я угадал? Принес то, что нужно?» Но на этот раз не было никаких вопросов, тех, что Кант задавал выразительным взглядом. Он просто уронил банку на постель хозяйки.
Анна пила прямо из банки, хотя обычно у нее так не очень получалось. Вот и сейчас она облилась, вытерла ладонью подбородок и спросила у Канта:
– Я ведь что–то хочу вспомнить? Какой–то адрес, да?
Она не вспоминала о Чернореченске до недавней поры. Более того, она была уверена, что никого не знает в этом городе. Анна сопровождала сестру пару раз в магазины – и только… Хотя… хотя…
Была еще соседка по лестничной клетке. Ольга…Ольга… Ольга Петровна. Как–то, гостя у Юльки, Анна услышала через стену – фортепианную игру. Неловкую, ученическую.
– Сочувствую, – сказала она сестре, – Когда в соседях ребенок, учащийся музыкальной школы – это тяжелое испытание.
–Да нет, это скорее бабушка, – Юлька засмеялась, – Ну, не бабушка – пожилая женщина. Ольга Петровна говорит, что всю жизнь хотела научиться играть на пианино, но никогда не получалось. Когда была маленькая, у родителей не было денег – ни на инструмент, ни та музыкальную школу. Ольга пошла на биолога, всю жизнь проработала в школе. Там, сама понимаешь, времени не остается ни на что – только на уроки п подготовку к ним. А теперь Ольга Петровна вышла на пенсию, и записалась в кружок при Дворце культуры. Занимается очень усердно, и обещает, что за год выучит «Полонез Огинского». Мне ее игра не мешает. Это классно, когда человек хочет успеть, нагнать то, что упустил когда–то.
Анна только плечами пожала. Но вскоре и ее сердце смягчилось. Как–то Юлька вышла, чтобы вынести мусор, и вернулась не только с пустым ведром, но и с тарелкой. Торжественно внесла пирог:
– Во! Ольга Петровна нас угощает. Говорит: «Юлечка, у вас гости, вот я испекла ваш любимый, с яблоками…» Она на самом деле классно печет, и нередко меня угощает.
Пирог и впрямь оказался хорош. Еще теплый, в меру сладкий, со щедрой начинкой из душистых яблок.
… Ольга Петровна была, кажется, и на похоронах. Анна запомнила тягостные дни – вспышками, обрывами, между которыми в памяти были точно провалы.
Но кто–то тогда, когда они стояли на кладбище, и ждали, пока могилу засыпят землей, потянул ее за рукав, кто–то шепнул робко:
– Она была последней…на этот раз. Но потом колесо повернется, и все начнется опять…Тени не отпускают…
Почему–то эти слова вспыли в памяти у Анны только сейчас. И, кажется, сказала их Ольга Петровна.
Глава 4
Хотя Анна неизменно выбиралась раз в год к морю, она не любила юг, вернее, тяжело переносила зной. Признавалась подругам, что чувствует себя в жару «настоящей квашней», и никакие внешние красоты не заставят ее высунуть нос из номера, где работает кондиционер.
Но Чернореченск был северным городком, и Юлька, приглашая сестру к себе в гости, напоминала, чтобы та не забыла теплые вещи, плащ и зонтик. Удивительно, но у Юльки никогда не возникало желание выбраться из этого «мокрого угла».
Анна помнила сестру в детстве – дерзкую, легкую на подъем казалось, Юлька хочет одновременно побывать везде – и все на свете увидеть…А вот поди ж ты – она прижилась в своем Чернореченске и не хотела уезжать из него даже ненадолго.
– Чем тебя околдовал этот город? – дивилась Анна.
Юлька кивала – мол, верно, околдовал. И теперь, собираясь в дорогу, Анна снова и снова просматривала в сети фотографии и карты. Ей хотелось понять…. Вот эти улицы, местами заросшие травой… Дома из потемневшего дерева… Что здесь манило Юльку?
К большому сожалению Анны добираться удобнее было поездом, чем автобусом. Поезд проходил через Чернореченск один раз в день, под вечер, и железнодорожная станция была в самом центре городка.
Автобусом же можно было добраться сюда только с несколькими пересадками – пригородными рейсами, на которые не купишь заранее билет, где обычно суета, давка и кто–нибудь непременно вызверится на собаку.
Гостиница в Чернореченске имелась всего одна, не считая сезонной турбазы в пригороде. Двухэтажная гостиница, судя по фотографиям, построена была еще в советские годы, и с тех пор мало изменилась. Называлась она «Медвежья лапа», и при ней имелось кафе с тем же названием. Забронировать номер Анне удалось без всякого труда. Она подумала, что постояльцев в «Медвежьей лапе» – раз, да и обчелся. И неудивительно. Номера тоже были – как из минувшей эпохи. Крашеные стены, металлические кровати, удобства – в конце коридора.
Анна забронировала номер через «Букинг», а потом еще позвонила в гостиницу и уточнила – не возникнет ли проблем, если она приедет с собакой? Женщина на том конце ответила ей как старой знакомой:
– Да никому вы не помешаете? Мы рады, мы ждем…
Вечером, когда сумка была уже собрана, Анна сказала Канту:
– Ну что, друг, сорвался у нас с тобой отпуск? Вместо того, чтобы нежиться у моря, есть абрикосы и черешни – будем заниматься расследованием неизвестно чего… Но что ж делать – видел, какое нам пришло письмо?
Анна держала конверт, показывала его собаке. Она привыкла обращаться с Кантом так, как будто пес все понимал. Но сейчас Кант повел себя не как обычно. Он не внимал хозяйке, не смотрел на Анну своими умными и немного печальными глазами – но обнюхал конверт и слегка зарычал. Анна первый раз в жизни слышала, как ее собака рычит. И слегка растерялась:
– Тебе не хочется туда ехать? Мне это тоже будет трудно, поверь….
Анна не знала, заживет ли когда–нибудь ее душевная рана настолько, что она сможет ходить по местам, где ходили Юлька и мама, прикасаться к вещам, с которыми связано множество воспоминаний – и не чувствовать при этом боли?
И сейчас поездка туда, где провела свои последние дни сестра, представлялась Анне тяжелым испытанием.
Кант же смотрел на письмо, как на что–то одушевленное, и продолжал тихо рычать.
– Это ты зря, – Анна потрепала его по загривку, – Юлька была …. Она была хорошая, очень… Вы бы друг другу понравились.
…Поезд уходил поздним вечером. Ехать предстояло меньше суток. Когда Анна вошла в вагон – ее попутчики уже устроились на ночь. У Анны было нижнее место, и сначала она решила, что ошиблась купе. На одной нижней полке спал мальчик лет трех, а на другой устроилась его мать, которая, видимо, ждала столкновения с возможным попутчиком, так как сразу подняла голову и вызывающим шепотом, опустив «здравствуйте», бросила:
– Не уступлю!
– Что? – не поняла Анна.
– Мне надо смотреть за ребенком. Я не полезу наверх. Что хотите делайте – я не встану, хоть начальника поезда зовите…
Сколько раз Анне попадались статьи в интернете– против воли, специально она их никогда не открывала. Но эта война «нижнеполочников» с «верхнеполочниками» лезла буквально изо всех щелей. Даже поверхностно знакомиться с этими склоками Анне было неприятно. И вот теперь она сама оказалась – так сказать, в эпицентре.
– Но у меня собака, – попробовала нащупать почву для компромисса Анна, – Как же мне залезть наверх? Бросить ее внизу?
– А с собаками – вообще в поезд нельзя! – молодая мать, кажется, даже обрадовалась, – Вас так и так проводник высадит. А в наше купе – так тем более нельзя, у сына аллергия…
– Но зачем же вы брали билеты в вагон, где можно с животными?….
Анна почувствовала, что женщина вот–вот возвысит голос, и махнула рукой. Время – почти полночь, не раздувать же скандал, не поднимать на ноги половину вагона…
Кое–кто из знакомых назвал бы Анну «терпилой». Она еще сходила к проводникам, где выяснила – свободных мест нет, переселять ее с собакой некуда. По уставшему лицу проводницы видно было, до какой степени ей сейчас не хочется идти разбираться, ругаться с пассажиркой.
– Послушайте, – предложила она Анне последний вариант, – Сейчас сезон такой, поезда идут набитые.юю Но в соседнем вагоне, в «СВ» ….там есть в одном купе… ….Короче, там мужчина едет. Я его спрошу – если он не будет возражать….Пойдете в «СВ»?
– Думаете, он согласится? – спросила Анна с почти безнадежной интонацией.
В конце концов, люди переплачивают за «спальный вагон», чтобы ехать с комфортом и, вполне возможно, там окажется очередной собаконенавистник.
Но, к удивлению Анны, все устроилось быстро. Ее новый сосед еще не спал. Более того, он, кажется, и не собирался ложиться. Возрастом примерно ровесник Анны, он лишь кивнул, когда она вошла в сопровождении проводницы, а после продолжал смотреть в окно с видом одновременно сосредоточенным и отрешенным.
– Может, чаю? – предложила проводница.
Ей хотелось еще что–то сделать для Анны за то, что та оказалась не скандальной теткой.
– Нет–нет, спасибо, ничего не надо…, – Анна старалась как можно меньше обременять своим присутствием соседа, – Мы сейчас ляжем…
Когда проводница ушла, Анна указала Канту его место, и старый пес послушно опустился на него, а через пару минут уже чуть слышно посапывал.
– Мы вам точно не помешаем? – на всякий случай еще раз уточнила Анна.
Мужчина отвернулся от окна и посмотрел на нее. Не такими Анна представляла себе людей, регулярно покупающих билеты в спальный вагон. Скорее, ее попутчика можно было представить путешественником, из тех, кто из одной экспедиции отправляется в другую. Худощавый, дотемна загоревший, бандана на голове, на плечах легкая куртка…Внимательный взгляд…Анна подумала, что под полкой у ее попутчика, наверняка спрятана не сумка, а видавший виды рюкзак.
– Он до утра проспит тихо, – торопилась Анна, – Может только будет немного похрапывать.
Она извинялась за Канта и, наверное, в глубине души все–таки была терпилой. Но мужчина только плечом повел – мол, ерунда…
Когда Анна среди ночи проснулась, ее попутчик все так же сидел и смотрел в окно. Она сама удивилась тому, что решилась спросить:
– А вы почему не ложитесь?
За этим таилось – все ли нормально? Не плохо ли вам? И попутчик это понял. Он мог не ответить ничего, но сказал просто:
– Не спится…
– Завтра в Чернореченске мы выйдем, и тогда…
– Я тоже еду в Чернореченск.
Вот теперь он внимательно смотрел на нее, даже в темноте она чувствовала этот острый взгляд.
– А вы–то что там забыли? – спросил он.
Это прозвучало почти грубо, и Анна готова была обидеться. Сформулируй он вопрос как–нибудь иначе, она рассказала бы ему про сестру, и про то, что вовсе не собиралась в этот маленький, Богом забытый городок, если бы не странное письмо. Но на такое хамство нельзя было отвечать откровенностью, и Анна ограничилась коротким:
– По делам.
– Да бросьте! – не поверил он, – Туда не ездят просто по каким–то чертовым делам! Тем более сейчас. Разве что вы скажете, что обернетесь за пару дней.
– А, простите, вам–то – что до этого?
Те, кто знал Анну, заметили бы, что она непривычно резка, но ее попутчик не обратил на это внимание.
– Два, максимум – три дня, – сказал он, не спуская с Анны взгляд, – И чтобы после этого вас там и духу не было.
Глава 5
Анна помолчала. Недолго. Пару секунд.
– Невежливо, – сказала она затем.
Но ее спутник не стал извиняться.
– Тогда расскажите, что вы там собираетесь делать? Только не надо мне впаривать красивые сказки, что вы художник или писатель и собираетесь в Чернореченске создавать свою нетленку. Или, что вы там.. историк, пишете диссертацию на местном материале, и вам нужны архивы…
– А почему вы называете это «сказкой» и не готовы поверить в такую версию?
– Потому что подобного там не было никогда. И не будет. Маленький городишко, в котором совершенно нечего смотреть, и который неспособен подарить вдохновение….Господи, а в эти дни от него вообще лучше держаться подальше.
– А вот я вам в чем–то готова поверить, – Анна так внимательно смотрела на своего собеседника, точно по лицу его хотела прочесть то, что он ей не договаривает, – В смысле – насчет предостережения. В этом городе у меня уме рла сестра.
– Как? – быстро спросил он.
Было время, когда Анна вообще не могла говорить на эту тему – горло сразу перехватывала судорога. Но с момента, когда ушла Юлька, прошло уже несколько лет. И Анна научилась, не скрывая правду, облекать ее в короткую сухую форму. Эти несколько предложений можно было произнести на одном дыхании. Только бы он не начал расспрашивать…
– Но почему именно теперь? – допытывался ее спутник, – Как я понимаю, вы не верите в официальную версию, считаете, что сестра была слишком молода для сердечного прис тупа. Зачем тогда вы выжидали все эти годы? Не было сил разбираться с этим раньше?
Он почти попал в точку. Более того, мама умоляла Анну эти силы найти. Мама, которая в общем–то была фаталисткой, на этот раз не желала смиряться с «кармой» или удовольствоваться тем, что – если в этой истории есть виновные – Бог их накажет. Мама умоляла Анну искать правду. Но уступчивая, в общем–то, дочь тогда в первый раз сказала твердо: «Нет». Браться за подобное дело – это все равно, что вставать на качели. Сегодня есть надежда, а завтра – нет, сегодня открылись новые обстоятельства, и кажется – кончик клубка у тебя в руке, и вот–вот ты его размотаешь. А завтра – нитка неожиданно оборвалась и клубок укатился. Мама бы этого не вынесла.
– На днях мне пришло письмо, – просто сказала Анна – От сестры…
– Она написала вам перед тем, как… И кто–то это письмо вам недавно переслал? Что же в нем было такого, что вы сразу собрались в дорогу?
– Давайте уже познакомимся, – предложила Анна, – А то я даже не знаю, как к вам обращаться… Это купе нас соединило, во всяком случае, еще на несколько часов.
Она представилась. Ее попутчика звали Михаилом.
– Понимаете, – вернулась Анна к разговору, – Если бы оно было старое, это письмо… Листок, который хранил у себя кто–то из знакомых, а потом переслал мне…Но адрес, адрес на конверте тоже написала Юлька! И сам текст. Пусть там всего одна строчка, но ее я тоже не могу понять.
–Оно у вас с собой? Это письмо? – Михаил, не дожидаясь ответа, уже протягивал руку, – Конечно, с собой. Дайте…
– Вы тоже эксперт–криминалист?
Анна не шутила. Просто спрашивала. Может, Михаил тоже имеет отношение к ее профессии…Такое случается. В одном купе сводит судьба.
– Я просто кое–что знаю. Нет, не про вашу сестру. Но покажите мне, что она написала…
Анна пожала плечами, открыла сумочку. Там мало что помещалось, в этой дамской сумочке. Сложенный вдвое конверт лежал рядом с паспортом. Анна положила его на стол, разгладила ладонью.
– Я не отдавала его на экспертизу, может, и напрасно. Не знаю, поймете ли вы меня, я просто знаю, что это Юлькина рука. Мы же близнецы, мы всегда чувствовали друг друга…И вот эту букву «д» со сломанным хвостиком– я больше не видела, чтобы кто–то так ее выводил…
Михаил кивнул – это было одновременно и согласие, и знак, чтобы она достала листок из конверта. Анна достала, развернула.
– «Они нашли меня – не верь теням»…Вот этого я не поняла. Если бы речь шла только о первой части фразы….Тут можно было бы искать злоумышленников, копать дальше….Например, искать, может у Юльки были долги? Или она кому–то перешла дорогу…Но причем тут тени?
–Разве вы не видите? – Михаил поднял на нее глаза, у него они были черными, глубоко посаженными, – Что сестра прямо предостерегает вас идти ее путем? Разве можно бороться с тенью? С тем, чего нет – в материальном смысле?
– Господи, да что это за тени?! Вы или все–таки решите, что со мной можно говорить по–человечески, без загадок – или давайте оборвем этот разговор. Еще можно немного поспать, скоро уже рассвет. А завтра… мне много всего предстоит…
– Вы как–то по–особенному упомянули криминалистов… Уж не сами ли вы…
Анна кивнула. Она удивлялась тому, что продолжает этот разговор. Можно было давно оборвать его. В конце концов, она не обязана ни с кем быть откровенным. А Михаил отнюдь не был обаятельным красавцем, перед которым трудно устоять.
– Я с большим уважением отношусь к вашей профессии, – продолжал он, – Не сомневаюсь, что вы смелый человек, и раскрываете сложные преступления. Что вы качаете головой?
– Ни смелости, ни особых талантов у меня нет. Но эту историю с Юлькой и письмом от нее я бросить не могу. Тогда мы с мамой спустили эту историю на тормозах, мама была на грани ин фаркта, надо было вытаскивать ее. В полиции нас заверили, что никаких следов насилия….Ничего такого не найдено, и мы просто постарались это пережить. И ведь все равно у мамы это не получилось. До самой своей сме рти она уже не стала прежней,
Михаил смотрел на нее все так же, словно гадал – продолжать этот разговор дальше или нет.
– Вы привыкли жить без сестры?
– Что это значит? Разве к этому можно привыкнуть?
– Ну обтерпелись же как–то…Тогда, если никаких других дел у вас в Чернореченске нет – переночуйте в гостинице, и на другой день с утра– ведь этот же поезд пойдет обратно – возвращайтесь домой. Поверьте – вы выбрали очень нехорошее время для своего расследования. Вы ничего не узнаете нового – даже если снова пойдете в полицию, найдете того следователя, который тогда работал по вашему делу… Вы ничего не узнаете, зато можете попасть в очень большую беду. Этот маленький провинциальный городок в эти дни станет последним местом в мире, в которое я посоветовал бы кому–нибудь приезжать.
Анна помолчала, ожидая, что Михаил еще что–нибудь скажет. Но он молчал.
Тогда она начала сама:
– Люди…у меня есть знакомые, которые что–то знают обо всем этом. Просто тогда у меня не было сил их выслушать.
– А что они хотели вам рассказать? – Михаил не сводил с нее глаз.
– Про какой–то цикл… Про то, что колесо поворачивается, и все начинается сначала… Пусть мне тоже как–то невнятно и сбивчиво все объясняли… Тогда я не смогла этого выслушать, а теперь – я у них допытаюсь.
Ее попутчик тихо выругался. Он опять–таки не извинился, но, когда снова заговорил с Анной, изменился уже сам его тон, Михаил как будто смирился с происходящим.
– Где вы собираетесь остановиться? – спросил он, – У своих знакомых?
– Нет. Я не хочу никого обременять. Мало ли, на сколько дней мне придется там задержаться… Я буду жить в «Медвежьей лапе».
Он задумчиво покивал.
– Значит, мы будем с вами соседями.
– А вас–то, – спросила Анна, не сумев скрыть совсем легкой – как дуновение – язвительности, – Вас–то что повлекло к это «страшное место»? Да еще в самые поганые – по вашим словам – дни? Если вы собрались снимать комнату в гостинице, значит, вы не местный, и нет родственников и друзей, которые бы вас приютили?
– Можете считать, что я исследователь. Долго собирал материал, и слово «тени», во всем, что касается этого города – для меня не пустой звук.
– Но информацией со мной делиться, как я понимаю, вы не собираетесь?
– Придется, – сказал Михаил, – Иначе вы обязательно что–нибудь натворите.
– Я вроде бы взрослый человек…
Михаил пропустил ее замечание мимо ушей.
– Давайте договоримся так. Я сказал, что у вас есть пара дней. Вы можете обходить своих знакомых. Расспрашивайте их, слушайте, что они вам скажут…Вечером мы будем с вами встречаться в гостинице. Я тоже кое–то расскажу. Но об одном мне нужно предупредить вас прямо сейчас. Если в рассказах ваших знакомых промелькнет такое название – Пустой остров…Или кто–то из местных его при вас упомянет. Вы никогда – и ни в коем случае – не отравитесь туда одна. Это я даже не о вас сейчас думаю. По незнанию вы можете принести очень большую беду.
Глава 6
Когда поезд остановился в Чернореченске – шел теплый летний дождь. Маленькая железнодорожная станция – «стекляшка» только на то и годилась, чтобы спрятаться в ней от непогоды. Анна мельком бросила взгляд внутрь – даже киосков там не было, только лавочки вдоль стен, и окно, за которым кассирша продавала билеты.
На всех вокзалах мира крутятся таксисты, во всяком случае – когда прибывают поезда. Но тут и таксистов не было. Станция была не на окраине, ее окружал город, вот и автобусная остановка… Впрочем, тут и пешком не составляло труда дойти, куда тебе нужно.
Цвел жасмин. Белые цветы затмевали чистым первозданным великолепием темно–зеленую листву. Крупные капли на цветах, на листьях…
Анна подумала, что у всех цветов есть два запаха. Один – теплый и сладкий – в летний зной. Другой – тонкий и чуть прохладные – в дождь и грозу. И парфюмерам следовало бы непременно придумывать особые духи – «Жасмин после дождя», или «Розовый ливень»…
Дождь– эта святая вода природы – щедро кропил мир. Анна подставила быстрым каплям лицо.
Они с Михаилом шли в гостиницу. Сумка у Анны была не тяжелой, женщина несла ее без усилий. Кант тихо трусил на поводке, и Анна приноравливалась к его стариковской поступи, так что Михаил временами опережал их с собакой, но ненамного – на два–три шага. Они не разговаривали друг с другом, каждый погрузился в свои мысли.
Деревянная гостиница в жизни выглядела красивее, чем на фото. Два этажа, темное дерево, золотистая отделка, полукруглые балконы–башенки…За стойкой сидела совсем молодая девушка, и Анна подумала, что по телефону разговаривала не с ней, та, судя по голосу, была постарше.
– Вам один номер? – спросила девушка, беря у Анны паспорт.
– Нет, – они с Михаилом ответили едва ли не в унисон.
Девушка оторвалась от документов, подняла на них глаза и – настолько вняла их решительным словам – что дала им номера даже на разных этажах. Михаилу – на первом, Анне – на втором.
– А где у вас можно поесть? – спросил Михаил, – Ну, чтобы не ходить далеко?
– У нас есть кафе, – девушка чуть замялась, – Только цены там… ресторанные. Продовольственный магазин через дорогу, там есть кулинария…
Она еще что–то объясняла, но Анна была довольна уже тем, что с Кантом не возникло никаких проблем. Девушка лишь скользнула по нему взглядом
Михаил взглянул на деревянную бирку, в которой был прикреплен ключ. Анна держала ключ, бирка свисала, а на ней – крупно – был написан номер.
– Двадцать четвертый. Я зайду к вам часов в девять вечера? Поговорим….
Анна только плечами пожала.
Номер оказался неожиданно хорош для провинциальной гостиницы. Что–то было в нем – то ли от охотничьего домика, то ли от сказочного…Но Анна не отдала должного своему новому пристанищу. Постель была застелена ярким лоскутным одеялом, Анна бросила на него сумку и взялась за телефон.
– Ольга Петровна, я – сестра Юли, вашей бывшей соседки. Благодарю вас, очень тронута соболезнованиями, тем, что вы не забыли сестренку. Мне хотелось бы с вами встретиться и поговорить. Вы можете меня принять? Да, можно прямо сегодня. Выпью только кофе, потому что я с дороги – и приду. И еще… вы не боитесь собак?
Кафе тоже было стильное – пол посыпан опилками, бревенчатые стены, светильники в форме фонарей…Кофе принесли в маленькой чашечке, но крепким он был настолько, что у Анны сразу зашлось сердце.
А вот чтобы найти дом, где жила Ольга Петровна, пришлось поплутать. У сестры Анна была всего лишь дважды – один раз приезжала к Юльке, к живой, и второй раз – они с мамой ее забирали. Анне оглядывалась и ей казалось, что с тех пор все здесь изменилось. Она пыталась ориентироваться по тем приметы, что врезались в память.
Маленький парк. Статуя Ленина, сосны…Даже дорожек нет – утоптанные тропинки. Клумбы заросли бурьяном, а калитка совсем заржавела и поскрипывает на петлях.
Напротив – это же был магазин, где торговали всем – начиная от садовых шлангов и заканчивая пирогами. Почти сельпо… Вот оно – это потемневшее от времени здание, только теперь на нем вывеска «Похоронный дом»
И дома вокруг, эти старые деревянные дома…. Кажется, их было больше, стояли они гуще… Ах, вот в чем дело… некоторые из них уже снесли, а другие – готовили к сносу.
Анна зашла в дом – соседний с тем, где жила Ольга Петровна. Она сама не могла бы объяснить – зачем это сделала. Дом еще стоял, но уже был разорен. Жильцов выселили, и кто–то хозяйственный разобрал полы, вынул рамы….Дом отдавал последнее, что еще могло пригодиться людям.
Анна поднималась по узкой деревянной лестнице, по крутым ступеням, хотя боялась, что проломятся они под ногой. Здесь, на втором этаже, уцелело больше – в комнатах висели старые пыльные люстры, в окнах сохранились стекла, осталось и кое–что из мебели, что жильцы не захотели брать с собой в новые квартиры.
Анна увидела комод с выдвинутыми ящиками. Внутри лежали газеты Бог весть какого года … и пачка писем, перевязанная бечевкой. Почерк был крупный, твердый. «Я не думала, что это снова повторится….» – выхватил взгляд. Анна безотчетно положила письма в свою сумочку. Дома она и книги домой тащила, если кто–то их складывал возле мусорного контейнера. Не могла оставить на улицу, брошенными, точно речь шла о живых существах.
Кант терпеливо дожидался хозяйки внизу. То ли он решил, что не осилит крутые ступени, то ли просто решил не тратить сил.
А вот следующий дом был уже тот, где жила Ольга Петровна. Наверное, его тоже наметили под снос, но не трогали пока, он держался таким островком, каким и прожил много лет. Девичий виноград разросся и лег на стену причудливой фигурой. Издали посмотришь, и кажется – старик отшельник поднял руку с фонарем. Пахло жареной картошкой – запах оседлости. Кант повел носом.
– Отсюда пойдем в гостиницу, и я тебя покормлю, – пообещала Анна.
Она разговаривала с псом почти на равных, почти не сомневаясь, что пес ее понимает.
Ольга Петровна постарела за те годы, что прошли после Юльки. Анне помнилось, что соседка была выше ростом, и волосы в ту пору седина лишь тронула, а сейчас не осталось ни одной темной пряди. Халат, подвязанный поясом и слегка шаркающие шаги. Соседка открыла дверь – и Анна сразу поняла: картошку жарили здесь.
– Ах, деточка, – сказала Ольга Петровна, точно не с Юлькой, а с Анной была знакома много лет, – В какое нехорошее время ты приехала….
Она покачивала головой, и Анне нужно было сделать вид, что фраза вызывает у нее недоумение и спокойное любопытство – мол, что такое? Что за плохое время? На улице – лето, у людей – отпуск, собралась и приехала.
– Входи, – и Ольга Петровна даже за руку взяла, и повлекла внутрь так решительно, словно не на лестничной клетке стояла гостья, а «в полях под снегом и дождем».
В этом доме Ольга Петровна прожила всю жизнь. Анна сидела в гостиной, на диване, и будто перенеслась на десятилетия назад. Эта фигурка балерины за стеклом в «стенке», эти сувениры с юга – ракушки и кораллы на подставке – воспоминание о давней счастливой поездке. Хозяйка хотела накормить Анну, но то, что она рассказывала, отбило у гостьи всякий аппетит.
– У меня все время такое чувство, что мы живем на краю, – говорила Ольга Петровна, – Вот знаешь, есть дома на краю тайги, где водятся хищные звери. Или на берегу моря, где бывают цунами. Ну, не странно ли, Анечка? Маленький северный городок, ничуть не туристический… У нас должно быть спокойно, а вместо этого…
– Что вы имеете в виду, говоря «на краю»?
Но Ольга Петровна опять заговорила загадками.
– Знаешь, есть города… села, которые… родина чего–то. Ну там, хохломская роспись, палехские шкатулки, тульские пряники. А у нас – родина потустороннего. В прошлый раз я хотела тебе об этом рассказать, да тебе не до того было.
– Может быть, вы теперь объясните?
Ольга Петровна несколько секунд будто собиралась с духом, или обдумывала – с чего лучше начать.
– Раз в несколько лет к нам приезжают люди, – наконец осторожно заговорила она, – Если посмотреть со стороны – это похоже на некое религиозное паломничество. Люди, в основном, молодые, семьей не обремененные. Кто–то снимает квартиру, кто–то останавливается в гостинице. Но собираются они все – в определенную ночь – на Пустом острове.
– Где?
– Есть у нас такой островок посреди реки. Там еще стоит старая–престарая каменная мельница. И там они проводят что–то вроде обряда. Что и как – этого тебе никто кроме них не расскажет. На другой же день все они разъезжаются. Но только если перед этим к любому из них подойти – он тебе и от твоего усопшего родственника привет передаст, и расскажет, что с тобой дальше будет. То есть, после этой ночи, после этих обрядов – все они становятся такими вот…предсказателями. И несколько лет после этого, благодаря их способностям, деньги к ним рекой текут… Но только к той поре, когда наступает следующая ночь, никого из них в живых уже нет. Говорят – тени за ними приходят. Оттуда….
– Да что ж это за ночь? – не выдержала Анна.
– Эта ночь бывает в те годы, когда случается не двенадцать, а тринадцать полнолуний…И вот, если в одном месяце полнолуние наступает – два раза, в начале, и в конце, то на второй раз – это как раз она, та самая ночь. А «плохое время» – это то, что до неё осталось всего несколько дней.
Глава 7
На прощанье Анна удостоверилась, что у нее есть телефонный номер Ольги Петровны, а ее собственный номер записан у Юлькиной соседки прямо на стене, на обоях.
– Я, знаете ли, с возрастом становлюсь рассеянной, – сказала Ольга Петровна, – Телефонные книжки я то и дело теряла, пока не перешла на сотовый, где все контакты – внутри. А недавно пришлось купить и новый мобильник. Старый посеяла, видимо, в парке… Ваш же номер у меня все время должен быть под рукой. Вдруг что…. Самое важное я записываю карандашом на стене. Стена не убежит…
По дороге в гостиницу Анна заглянула в продовольственный магазин. Она была погружена в свои мысли, и заметила только как рука ее потянулась к кольцу копченой колбасы. Значит, дело плохо. Об этой своей особенности, которая другим показалась бы смешной, Анна никому не рассказывала.
Она вспомнила первые дни после того, как ее матери сделали операцию. Тогда – три или четыре дня – врачи давали очень маленькие шансы на то, что мать выберется. Они с Юлькой были совсем еще детьми, учились в выпускном классе. Целыми днями они сидели на скамеечке возле двери реанимационного отделения. Им казалось, что – пока они рядом – они делятся с мамой какой–то внутренней силой, умоляют ее выжить ради них. Их гнали санитарки, они возвращались. И все это время обе девчонки не могли проглотить ни кусочка.
Когда же, наконец, молодой врач, дежуривший в отделении, сказал им, что их мать начала дышать самостоятельно, Анна поняла, что голова у нее кружится, а ноги не держат.
– Я схожу, принесу нам что–нибудь поесть, – шепнула она сестре.
Запомнилось, что до ближайшего магазина, маленькой продуктовой «стекляшки», идти пришлось около четверти часа. Через весь больничный городок, потом по улице… Анна боялась, что упадет по дороге. У них в классе была девчонка, Бэлла, которая хотела стать актрисой, и постоянно сидела на диетах. Она часто падала в обмороки. Подружки тащили ее к школьной медсестре, та отхаживала Белку, а потом неизменно ругала. Но сейчас Анне вспомнилось, что Белка сказала ей деловито:
– Самое главное, если падаешь в обморок – не выбить зубы. Надо в последний момент исхитриться так, чтобы не упасть лицом…
Но сейчас Анна думала не о зубах, а о том, что сестра так же отчаянно голодна, и главное – найти силы, чтобы принести ей что–нибудь съестное.
В продовольственном Анна не испытала сомнений. Ей до дрожи, до какой–то неудержимой слюны захотелось копченой колбасы, и она купила два кольца «Краковской». И еще что–то из продуктов, конечно, что не запомнилось. Но одно из колбасных колец она не съела, а именно сожрала на обратном пути в больницу.
…Теперь в сетчатой железной корзине лежала та же «Краковская». Анна добавила к ней сыр, хлеб, корм для собаки и бутылку красного сухого вина. Она выпьет на ночь стакан, чтобы заснуть. Анна знала, что засыпать будет трудно, хотя и устала очень, хотя и голова была дурной после полубессонной ночи в поезде.
Обычно Кант понимал всё с полуслова. Он привык путешествовать с хозяйкой, и вроде как – то ли с помощью чутья, то ли с помощью какой–то собачьей интуиции – понимал, что сейчас они идут в свой временный дом, где его накормят и где можно будет вытянуть гудящие лапы. Пес прибавлял шаг и даже натягивал поводок, словно побуждал Анну поспешить.
Теперь же ему вроде бы очень не хотелось возвращаться в гостиницу. Когда между Кантом и «Медвежьей лапой» остался один газон, пес едва ли не стал упираться.
– Ты что?! – шепотом одернула его Анна, – Нам больше некуда идти… Пошли, сейчас дам тебе вкусненького и воды налью…
Даже старые собаки чем–то похожи на детей, и на морде Канта отобразилось что–то похожее с тоску–печаль, и даже страх. С таким выражением иной ребенок заходит в кабинет зубного врача.
Анна же, несмотря на усталость, была настороже. Теперь она подмечала те мелочи, на которые раньше не обратила внимание.
Похоже, во всей гостинице нет постояльцев. Хорошо, Чернореченск – маленький городок, сюда редко приезжают командировочные, но чтобы весь отель пустовал, чтобы были заняты только две или три комнаты?
Лифт… Зачем в двухэтажном здании лифт? Это не больница, где лежат тяжелые пациенты и нужно их доставлять с этажа на этаж. Анна нажала кнопку вызова и убедилась, что лифт не работает.
И еще что–то она заметила, что не давало ей покоя…Молодая женщина приложила ладонь ко лбу. А, вот о чем она подумала… В холле, на журнальном столике лежала потрепанная общая тетрадь, на обложке черной ручкой написано «Отзывы». Анна рассудила – если она на вечер заберет тетрадь к себе в номер, ее вряд ли кто–то хватится.
Усталость навалилась, как только Анна перешагнула порог…Она помнила, что нынче вечером с ней хотел поговорить ее странный попутчик, но действительно ли это было так срочно?
Разбирая покупки, Анна достала складную миску, наполнила ее собачьим кормом, в другую такую же миску налила воды.
«Я только чуть–чуть подремлю, сброшу эту первую, тяжелую усталость», – пообещала себе Анна, вытягиваясь на постели. Но стоило ей укрыться с головой одеялом, как она провалилась в сон. Вроде бы в дверь стучали, или ей это только чудилось?
Проснулась она сама, и в самое неудобное время. Часы показывали половину двенадцатого. По опыту Анна знала – теперь почти до рассвета ей предстоит «считать овец»… Дома она часто мучилась бессонницей. Но сейчас ей было о чем поразмышлять.
Она встала и подошла к окну. Внизу лежало темное «озеро! заброшенного парка. Если огни и были вдали – их скрывали деревья. Казалось – Анна поселилась одна наедине с темнотой.
Женщина задернула шторы, зажгла настольную лампу. В номере был письменный стол, за ним Анна и расположилась со всеми своими припасами. Сделала себе бутерброд, налила вина в граненый стакан.
Телефон зазвонил неожиданно, и звонок этот до странности перепугал Анну. Дома ей нередко звонили по работе, причем в самое неурочное время. Но сейчас все сослуживцы знали, что она в отпуске. Анне представилось даже – когда она ответит на звонок, она услышит в трубке – как в фильме ужасов, зловещее: «Семь дней». Или далекий крик. Последний крик.
Когда она осознала, что на экране высветился номер Ольги Петровн, ей еще далеко не сразу удалось успокоить сердце.
– Извините, ради Бога, – это действительно был знакомый голос, – Я конечно, вас разбудила…
– Совсем нет.
– Просто я сегодня забыла вам сказать… Совсем из головы вылетело. Я же говорила вам, что память у меня…
Анна терпеливо ждала.
–Видите ли, несколько дней назад у нас в городе пропала девушка. Ее искали и не нашли…
Анна давно научилась держать в узде эмоции, не бросаться на подобные известия, как пес на косточку.
– А почему вы решили, что это связано? Конечно, город у вас небольшой. В том, в котором я живу, люди пропадают едва ли не каждый день. Порой даже по несколько человек. Большинство из них потом находят.
– Мы сегодня с вами говорили о тех, кого будто медом манит на Пустой остров. Так вот… Эти люди потом уезжают, и судьбы многих из них я потом отследить не могу. Но эта девушка – наша…Местная. Ее звали Настей. В последнее время у нее был свой салон, вывеска висела. «Потомственная гадалка Анастасия…» Хотя какая потомственная! Ее бабушка – моя соседка по даче. Но народ шел. И люди эту Анастасию очень хвалили. Мол, чудеса творит, с каждым человеком разговаривает так, будто с рождения его знала.
И я вам точно говорю, что живой Настю не найдут. А обнаружит ее сегодня–завтра, также как вашу Юльку. И будут гадать, что с ней случилось, потому что – никаких видимых причин, наказать некого… Извините, извините ее раз за этот звонок, напугала я вас к ночи.
Нажав на «отбой», Анна долго молчала, что–то мешало ей обдумать слова Ольги Петровны прямо сейчас, может быть, сестра слишком живо вспомнилась. Анна отпила из стакана, а потом положила перед собой пачку писем, найденную в старом доме, и ту самую «Книгу отзывов», которую она принесла из холла.
Анна словно выигрывала время, решив заняться сначала чтением писем Она развязала бечевку, разгладила пожелтевшие тетрадные страницы. Письма видимо, были сложены во определенном порядке.
Сначала шла речь о какой–то фамильной иконе, которую необходимо было реставрировать, потому что она упала – точно сама собой, и разбилось стекло киота – дурная примета.
«Что же касается мельницы, – прочла затем Анна, – Я говорила с человеком, который там побывал. Это – одно из древнейших строений вашего города. С мельницы на речке Черной он и начался. А где–то дальше есть озеро Тёмных вод — древний водоём, хранящий в своих глубинах тайны тысячелетий. Местные жители рассказывают, что в полнолуние вода в озере становится чёрной как смоль, а на её поверхности появляются странные светящиеся узоры. По легенде, именно здесь когда-то затонул древний языческий храм.
Над озером возвышается гора Проклятых духов — величественный скальный массив высотой более четырехсот метров. На вершине раскинулось древнее плато, усеянное загадочными каменными сооружениями. В центре плато находится лабиринт Древних — спиралевидный узор из огромных камней, который, согласно преданиям, ведёт в иное измерение.
Там есть и особые «места силы». Каменный алтарь — в святилище, которому несколько тысяч лет. Кольцо духов — место, где можно услышать шёпот древних. Лестница в никуда — тринадцать каменных ступеней, ведущих в пустоту. И голова Хранителя — огромный валун, напоминающий лицо языческого божества»
Глава 8
Анна знала, что скоро рассветет, но время шло, а уснуть она никак не могла. Снова и снова Анна заваривала чай, пока, наконец, у нее не закончились пакетики.
То, что она сначала приняла за письма, оказалось чем–то иным
Верхний лист, с которого Анна начала, действительно представлял собой письмо, но под ним лежала стопочка страниц, которая относилась совсем к иному времени. Это были страницы из дневника, исписанные мелким почерком, и орфография старинная, еще с буквой «ять». Видимо тот, или та, кому все это принадлежало, решил хранить всё, что касалось здешней загадки – в одном месте.
Разобрать почерк было трудно. Некоторые слова уже еле проступали на бумаге, другие были написаны неразборчиво. Анна достала блокнот, ручку и стала переносить в него то, что ей удалось расшифровать.
Когда солнце взошло, и молодая женщина погасила настольную лампу, у нее получилось следующее:
«12 июля
Сегодня ровно месяц, как я приняла место учительницы в этой глуши. Мои маленькие ученики делают успехи, но их родители смотрят на меня с пугающей жалостью. Сначала я думала, что дело в моей столичной бледности. Теперь я знаю: они боятся за мою душу.
Вечером старый мельник, чей внук ходит в мой класс, перекрестился и указал в сторону своей мельницы. «Не ходите туда, барышня, — прошептал он. — Там подполье, но оно не просто…. Там сама земля разверзлась. Мне самому еще дед мой говорил – через тот провал чужаки из иного мира приходят в наши дома». Я лишь улыбнулась его суеверию. Но ночью мне не спалось.
17 июля
Вчера в лавке я услышала разговор. Местные шептались о реке и об острове со зловещим названием Пустой.
Это клочок мёртвой земли посреди реки и говорят, там не поют птицы. Да и сама река – особенная. В половодье вода поднимается в ней очень высоко, подмывает песчаные берега, а когда вода спадает – река уж выглядит по–другому. Каждый год на ней в новых местах образуются и мелководье, и омуты. Да еще и течение здесь очень сильное. У приезжих вызывает удивление тот факт, что в неширокой этой речке каждый год тонут люди – и немало. А потом они убеждаются в этом сами, так как подобные несчастья случаются именно с приезжими, с местными же жителями – никогда.
Пустой остров стоит посреди реки, и вокруг него – везде глубина.
Но истинный ужас и величие этого места открываются лишь раз в несколько лет — в особенное, тринадцатое полнолуние года. Старики говорят, если в эту ночь совершить на острове древний ритуал, то после этого, войдя в подполье старой мельницы человек попадает в потусторонний мир, причем он может вернуться из него обратно.
25 июля
Я не могу выкинуть это из головы. Тот, кто совершил ритуал на Пустом острове, обретает страшную, но заманчивую силу. Ему открываются любые тайны прошлого. Он может говорить с умершими так же легко, как я говорю со своими учениками.
В нашем мире это ключ к безумному, сказочному богатству. Столичные аристократы, купцы и безутешные вдовы отдадут последние сбережения за право услышать голос с того света или узнать, где спрятаны сокровища. Роль ясновидящей или высокооплачиваемой гадалки — вот билет на свободу из этой глуши. Торговать тайнами мёртвых ради роскоши живых… Какое искушение!
27 июля. Ночь
У этой сделки есть цена. Кровавая, неумолимая цена. Расплата наступает ровно в следующее тринадцатое полнолуние. По земным меркам это ничтожно мало — всего несколько лет сытой, роскошной жизни. А затем потусторонний мир забирает долг, и медиум уходит навсегда. За ним приходят тени.
И всё же… люди безумны.
Мельник проговорился, что до меня здесь были те, кто отправлялся на Пустой остров. Каждый из них был ослеплён гордыней. Каждый верил, что именно он — самый умный, самый хитрый. Они надеялись сколотить состояние, а потом найти способ обхитрить саму Смерть, разорвать контракт или откупиться. Никому это не удалось.
Я смотрю в зеркало на своё бледное лицо. Ритуал близок. Тринадцатое полнолуние наступит уже в следующем месяце. Я боюсь, но золото и власть над тайнами манят меня сильнее, чем доводы разума. Я ведь умнее этих крестьян. Быть может, именно я смогу обмануть злой рок?
12 августа
Мой страх отступил, уступив место безумной надежде. Я узнала то, что изменило всё: я буду там не одна. Местный гробокопатель за пару монет проговорился, что в условленную ночь на острове Пустом соберётся тайное братство. Ровно тринадцать человек.
Тринадцать безумцев, ослеплённых жаждой золота и власти, совершат этот жуткий ритуал. Вместе не так страшно. Среди них есть обедневшие дворяне и беглые монахи. Теперь моя единственная цель — стать одной из них, проскользнуть на лодку и занять своё место в этом роковом кругу.
31 августа. Ночь после тринадцатого полнолуния
Великий Боже, ритуал состоялся... Мои руки едва держат перо, одежда до сих пор пахнет речной тиной и серой. Мы сделали это. Завеса рухнула, и нас швырнуло в кошмар, который я никогда не смогу забыть. То, что мы увидели на той стороне, не поддаётся человеческому разумению.
Нас протащило сквозь гнилое подполье старой мельницы прямо к чудовищному озеру Тёмных вод. В эту ночь его вода была чёрной как смоль, а на поверхности, пульсируя, горели фосфорические узоры затонувшего языческого храма. Над нами мёртвой стеной высилась гора Проклятых духов. Мы, словно в бреду, поднялись на её четырёхсотметровое плато, где в лабиринте Древних огромные валуны закручивались в адскую спираль.
Там были они — истинные места силы. Я видела древний Каменный алтарь, покрытый вековой кровью. Мы стояли в Кольце духов, и шёпот тысяч мертвецов ворвался в мой разум, открывая тайны прошлого. Я видела Лестницу в никуда — её тринадцать ступеней вели в чистую, леденящую пустоту, из которой на нас смотрела Голова Хранителя. Этот валун, похожий на окаменевшего Циклопа, словно безмолвно смеялся над нашей участью.
Я вернулась. Теперь в моей голове звучат голоса умерших. Я знаю, где зарыты клады, я вижу чужие грехи. Богатство уже у меня в кармане, я стану величайшей ясновидящей. Но... какой ценой?
17 сентября. Полдень
Шок прошёл, и нахлынула леденящая ясность. Избежать расплаты не удастся. Я видела глаза Хранителя — Смерть не обхитрить, контракт подписан моей собственной кровью. В очередное тринадцатое полнолуние моя душа обрушится в ту самую пустоту над лестницей. У меня осталось всего несколько лет.
Богатство и золото больше не радуют меня так, как прежде. Зачем мне миллионы, если меня закопают в землю? Одиночество пугает меня сильнее ада. На пороге этой неизбежной гибели во мне проснулось иное, чисто женское и отчаянное желание. За то короткое время, что мне отмерено, я хочу успеть родить ребёнка.
Я хочу оставить на этой земле хоть каплю своего тепла, живое продолжение меня, которое останется здесь, когда меня не станет. Пусть дитя унаследует моё богатство, но не мой проклятый дар. Господи, если Ты ещё слышишь меня... дай мне успеть подарить жизнь, прежде чем я отдам свою».
У Анны слипались глаза. Она, наконец, отложила рукопись. То, что она прочитала, больше походило на страшную сказку, Она почти не сомневалась, что всё это – выдумка. Может быть – литературная мистификация? Подобные истории способны обеспечить любому месту мистическую славу, скорее всего, речь идет как раз о таком случае…
Анна бережно сложила страницы дневника, присовокупив к ним письмо. Перед этим она прочла на обороте еще несколько слов, на которые не обратила внимание прежде.
«Сегодня я видела сон, который не могу забыть. Он касается тебя и твоей сестры. Две луны на небе, две дороги, ведущие в разные миры. Одна светлая, другая тёмная. Выбор будет стоять перед вами обеими, но лишь одна из вас сможет его сделать».
Анна почувствовала, что у нее озябли руки. Она покормила собаку, но вывести ее не смогла. Хотелось хотя бы ненадолго забраться под одеяло, согреться….
Когда через несколько часов Анна проснулась – подушка под ее щекой была мокра от слез.
Глава 9
В маленьком уютном кафе при гостинице Катя с сомнением оглядывала булочки. Обычно она предпочитала полезную еду, ей нравилось держать себя в форме, да и работа этого требовала. «Срывалась» она только тогда, когда очень нервничала. Тогда в ее холодильнике появлялась «утешительная колбаса». Но сейчас душевные силы у Кати были на исходе, а пахло так вкусно…
– Мы печем три раза в день, – сказала ей официантка, – Всё еще горячее.
На лице у нее было выражение дьявола–искусителя.
И, махнув рукой на диету, Катя заказала булочку со смородиновым джемом и заварным кремом, а вдобавок – чашку какао.
Она уже все рассказала Михаилу. Он сидел напротив и пил кофе «тройной крепости» из большой чашки. И смотрел на нее. Катя снова подумала что он совсем не красив, но от его внимательного взгляда ей становилось почему–то спокойнее.
Булочка оказалась восхитительной. Давно уже во время еды Катя не жмурилась от удовольствия.
– Ну, теперь колитесь вы…, – сказала она, – После того, что я здесь услышала, а потом еще и ночью прочитала – вы меня уже ничем не напугаете.
– Да? – Михаил пожал плечами.
Потом он взялся за телефон, быстро пролистал что–то, и через несколько мгновений показал Кате пост в группе «Подслушано Чернореченск». Такие сообщества есть, наверное, в каждом городе и деревне. Короткий пост, на десяток строчек. В нем говорилось, что «Потомственная гадалка Анастасия найдена…» и забрюленая фотография.
Анне хотелось выхватить у Михаила телефон и перечитать заметку еще раз, но она сдержалась. Краткий текст в группе ее не устраивал – он не давал ответов на вопросы. Анна вернется в номер, и будет искать нужную информацию в интернете сама. И в полицию пойдет, если нужно… А, скорее всего, это потребуется.
– Хорошо, – Анна подняла глаза на Михаила, – Но теперь то вы мне можете сказать, зачем сами сюда приехали….
– Я приму участие в ритуале, – спокойно сказал он.
Вот уж чего Анна не ожидала. Она едва не ахнула.
– Вот уж не думала, что вам эта идея тоже снесет крышу. Разбогатеть… Стать халифом на час…. Так зачем вы меня отсылали тогда, в поезде – боялись конкуренции?
– Отчасти, – признался Михаил, – Понимаете, судя по тому, что я читал, а я почти два года готовился к этой поездке… как то всегда складывается так, то сюда приезжает нужное число человек, те самые тринадцать избранных. Но иногда случается, что собирается больше народу, кто–то оказывается лишним. И тогда одного – отвергают…
– Как?
– Они будто чуют друг друга – кто свой, кто чужой… И чужака изгоняют.
– А почему вы решили, что мы с вами… что кто–то из нас «сверх плана»? Может быть, мы оба как раз – нужные номера… Двенадцатый там, тринадцатый…
Михаил прищурился.
– Потому что я сам точно знаю, зачем еду. Я хочу прервать эту связь с потусторонним. А это можно сделать, только, если побываешь там, внутри. Это как дать затянуть себя в водоворот, а потом оттолкнуться от дна… Если кто–то об этом догадается… Словом, я –тот самый чужак.
Анна задумчиво покачала головой
– Мне кажется, вы много на себя берете… Неужели вы думаете, что за несколько поколений не нашлось ни одного человека, который хотел поступить так, как вы…. «Нет ничего на свете друг Горацио», – помните? Если бы кому–то удалось прервать эту связь, нас с вами сегодня тут бы не было…
– Вы дадите мне эти письма? – вместо ответа спросил Михаил, – Ну, то есть дневник?
Анна помедлила. Что–то было скрыто в этих письмах, чего она никак не могла уловить… В самом тексте, или на поверхности? Почерк знакомый, что ли?
– Хорошо, – наконец согласилась она, – Но вы мне их потом вернете. А взамен я попрошу вас рассказать – если вы так подробно все изучали – что это значит, когда за человеком «приходят тени»?
– Я могу исходить только из двух случаев. И то в одном – лишь намек…, – Михаил сдался, – Больше я ничего не нашел о тенях, только это… Женщина, которая потеряла дочь, рассказывала подруге. Сама она была в доме, а дочь – в саду, развешивала белье. Вдруг в комнате стало почти темно, что ошеломило мать – так бывает нечасто, только при сильной грозе…. Но какая гроза? Несколько минут назад на ясном небе сияло солнце. Позже женщина каялась, что не выбежала на улицу сразу. Солнце выглянуло вскоре, но, когда мать пошла таки, чтобы позвать дочь – девушка уже лежала под деревом… И лицо ее было совершенно спокойно. Ни страха, ни удивления….
– Но это почти ничего не объясняет…
– Тогда второй случай. Это рассказ человека, его записали ребята из группы, занимающейся аномальными явлениями. В обществе к таким относятся – как к немного чокнутым. Так что дальше это никто не исследовал, не копал….Решили, что эти долбаные уфологи сочиняют для красного словца…
Случилось это в пятидесятых годах прошлого века. Все произошло в парке. Был будний день, на скамье сидели и беседовали два пожилых человека. Один из них было уверен, что скоро его не станет, а второй допытывался – откуда такие мрачные мысли? Может быть, врачи сообщили о какой–нибудь болезни?
«Нет, – возражал старик, – Просто я сделал что–то такое, за что придется поплатиться. Побывал за чертой, узнал то, что живому человеку знать не положено, а потом еще и нажился на этом…»
Его собеседник подумал, что мужчина немного « не в себе». И вдруг вокруг точно сгустилась тьма.
Собеседник протер глаза – он решил, что у него что–то со зрением, но тьма накрыла того, с кем он только что говорил. Причем казалось, что это темное пятно – живое, у него множество маленьких конечностей, которыми оно ощупывало старика…
«Вам плохо? Вы, может быть, ляжете?» – в страхе спрашивал собеседник»
«Я не могу шевельнуться…Они пришли, – старик говорил краем рта – как люди говорят при инсульте… и слова становились все более невнятными, – Не по мочь…мне…»
Потом губы старика стали совершенно неподвижны, все лицо разгладилось – и выражение его сделалось отрешенным. А тень… она не развеялась, она словно… всосалась в землю… Со стороны могло показаться, что всё – как и раньше, два пожилых человека сидят на скамейке. Только… только жив был один из них.
Глава 10
– Вы обратили внимание – если снимают фильм ужасов, там никогда не бывает весны. Там обычно – поздняя осень, лес – так непременно с голыми деревьями, мертвая листва шуршит под ногами , – сказала Анна Михаилу, – Вот и здесь, у нас, классический антураж, во всяком случае, по названиям: – река Черная, город Чернореченск, остров – Пустой…. Я до сих пор не могу отделаться от впечатления, что это все – или страшный сон, или кто–то снимает безумное кино, а мы – в главных ролях.
— Помилуйте, в самих названиях нет ничего особенного. Я специально посмотрел в интернете. Удивляетесь, что мне пришла эта мысль? Просто, если тебя окружает всё «чёрное», то невольно – пробегает холодок по спине. Но смотрите, что говорит статистика. Только «Черных» рек в России больше шестисот. Причем никакой мистики – всё просто и банально. В речках – темная вода, а если брать озера, то там вообще – «безлунная ночь», будто деготь… Но и речки тоже…. У них истоки в болотах, а вспомните, сколько в нашей стране болот! Или торф залегает рядом…
– Пушкина убили на Черной речке, – продолжала Анна, будто не слушая Михаила.
Но он продолжал своё:
– Сюда же, до кучи, плюсуем географические названия. Есть Чёрная деревня, посёлки – Черное и Чернянка, село Черновая….Если пожелаете, отыщите на карте Чёрную Заводь и Черный колодезь, Чёрный Яр и Чёрный Отрог, а также бессчетное множество производных – Черновки, Чернухи, Чернышовки, Чернолесья, Чернополья, Черноречья…
– Вы подготовились, однако…
– А вы хотите мне ответить словами Киселева? Расхожим мемом – «Совпадение? Не думаю…»
– Нет, я рассуждаю иначе… Если уж вы вспоминаете язычество, то давайте вернемся к духам, к божествам, к очеловечиванию природы. Может, люди нарочно метили места, где свет держится из последних сил?
Михаил пожал плечами:
– Вы вроде должны быть циником? Профессия, так сказать, обязывает…Иначе, как вы в ней держитесь – непонятно. Отчего же вы не хотите принять то, что бросается в глаза? Вода тёмная от торфа, дно илистое, вот и родилось название.
Анна не стала спорить.
– Давайте сходим туда, – вроде бы это было предложение, но тон, каким она это сказала – звучал как вызов, – Ведь у нас еще сколько–то есть времени в запасе…До полнолуния… Я понимаю, вы хотите, чтобы я вообще держалась в стороне…. Но сейчас, пока безопасно (она подчеркнула это слово) я хотя бы хочу – увидеть. Это вы мне все равно запретить не сможете.
…Река, которая носила такое зловещее название, на первый взгляд казалась совершенно безобидной. О таких говорят – «курица вброд перейдет». Неширокая, переплыть ее смог бы и человек, который едва держится на воде. Кое–где она была совсем мелкой – ясно виднелось песчаное дно с редкими камушками. Серыми тенями мелькали шустрые рыбки. И никакого черного цвета. Там, где нарастала глубина – и дна уже не было видно – вода мутнела, и всё. Правда течение было довольно быстрым, и кое–где закручивались маленькие водовороты.
Заводи с кувшинками, камыши… Словом, обычная речка.
Берега соединяли два моста, находившиеся неподалеку друг от друга. Один – солидный, каменный, по такому и машина спокойно проедет. Другой – горе, а не мост. В народе такие называют «чёртовыми» – подвесной, и довольно старый. Правда тянулся он невысоко над водой, так что, даже если бы и обломился под ногами, вряд ли человек пострадал бы серьезно. И все же идти по нему не хотелось.
Анна указала на «чертов мостик»:
– На роковой остров должно вести нечто подобное? И где, кстати, он, тот островок, к которому я ни при каких обстоятельствах не должна подходить близко?
– Отсюда не видно, – сказал Михаил, – Нам надо спуститься немного вниз по течению…
Он пошел вдоль берега первым, по тропинке, которую Анна заметила не сразу. Справа лежал городок, слева начинался лес. Но и в нем не было ничего мрачного – обычный смешанный лес, в этот час наполненный солнцем. И тропинка, едва намеченная, но все же была, она вилась вдоль берега, потому что вилась и речка – выписывая поворот за поворотом.
Кант принюхивался к незнакомым лесным запахам.
– Вот, – Михаил остановился.
Лес расступился, и Анна увидела третий мост. Одного взгляда на него хватило, чтобы понять – он совсем древний. Сложен из неровных камней, и камни эти уже совсем позеленели. Мост был настолько невысок, что едва не касался воды. А как же в половодье?
– Русло реки тут меняется каждый год, – сказал Михаил, отвечая на незаданный Анной вопрос. Раньше здесь было мельче, а теперь вот…. И течение сейчас очень сильное…
И действительно, река здесь спешила куда–то, сломя голову, хотя обычно равнинные реки неторопливы.
По обе стороны берега тянулись старые ивы, их ветви почти касались воды, будто пытались удержать её, не дать унести с собой что-то важное.
А посреди реки лежал остров — Пустой. И это название звучало как предупреждение. Он не был безжизненным: на нём кое где деревья, меж камней пробивалась трава….И всё же на острове первыми в глаза бросались именно камни – и крупные валуны, и те, что помельче. В их расположении чувствовался какой–то странный порядок.
И мельница тоже была сложена из камней. Крыша её, когда-то крытая дранкой, теперь зияла прорехами. Огромное, тяжёлое колесо наполовину ушло в воду. Оно не двигалось, но выглядело это так, будто колесо лишь ждало чьего–то знака. И тогда оно снова заскрипит, медленно, упрямо, будто вспомнив свой долг. Вода вокруг колеса текла спокойно, но возле лопастей бурлила, взбивая мелкую пену, и этот контраст — между неподвижностью колеса и живым движением воды — делал картину почти мистической.
Рядом с мельницей, почти прижавшись к её стене, стоял домик прежнего хозяина. Маленький, приземистый, он выглядел так, будто прятался за мельницей, ожидать в засаде…. Окна были закрыты ставнями, потемневшими от дождей, а дверь — заперта на тяжёлый железный засов, покрытый рыжей коркой ржавчины. Краска на стенах давно облупилась, и теперь было видно, из каких именно досок сложен дом, какие из них были новыми, а какие — старыми, взятыми из других построек.
– Пойдемте туда? – Анна то ли спросила, то ли поторопила.
Михаил пожал плечами. Чувствовалось, что идти ему не слишком–то хочется. А Кант так и вообще сел, всем видом своим показывая, что останется тут, на берегу.
– Боишься моста? – спросила его Анна, хотя знала, что Кант, проживший до старости в Калининграде, не боится ни мостов, ни воды.
Анна разжала руку и поводок упал на землю. Пёс остался ждать, Анна же пошла по мосту, неторопливо (у нее часто бывали головокружения, и она боялась, что от течения воды вокруг, у нее снова закружится голова), но она не оглядывалась больше. Она уже почти дошла до острова, когда Михаил последовал за ней.
Домик внутри был почти пуст. Чувствовалось, насколько ветхое это строение, нечего было и думать о том, чтобы привести его в порядок, как–то подлатать. Тем не менее, внутри было чисто.
– Повезло, что тут сложились такие суеверия и легенды, – сказала Анна, стоя на пороге и оглядываясь, – Если бы подобная халупа стояла где–нибудь в городе, ее давно превратили бы в отхожее место.
Сквозь дыры в скошенной крыше видно было небо. А здесь, наверное, стояла кровать, от нее сохранилась лишь одна спинка, деревянная, с резьбой. На этой же стене висело зеркало, небольшое, четырехугольное, в резной рамке. Стекло было настолько мутным, что в нем отражались только контуры человека.
А вот столик у другой стены уцелел. Узкий, на чугунной подставке. Анне вспомнилась швейная машинка «Зингер», которая принадлежала еще ее прабабушке. Может, у мельника была жена? Или он сам шил обувь, чтобы не платить сапожнику, не тратить лишнюю копейку.
Анна попыталась открыть то, что показалось ей дверцей встроенного шкафа. Но дерево настолько отсырело и разбухло, что не подалось ее руке.
– Идем теперь на саму мельницу? – она и не заметила, как перешла с Михаилом «на ты»
Здесь гораздо больше сохранилось внутри, но всё было свалено в беспорядке. И Анна не смогла бы сказать, для чего та или иная вещь нужна. Потом ее внимание привлекла стена. Вернее, углубление в камне, достаточное, чтобы положить в него….
— Смотри, — она, наклонилась ближе. — Здесь… будто выемка. Точно под ладонь. Как будто кто-то специально её выдолбил.
Михаил подошёл, нахмурился, присматриваясь.
— Просто след времени.…
— Нет, — Анна покачала головой, — Это не случайность. Это словно … ключ. Ты не чувствуешь? Воздух здесь будто густеет. Словно это стена — не стена вовсе, а занавес.
Она осторожно приложила ладонь к выемке. На мгновение ей показалось, что внутри что–то дрогнуло, будто отозвалось. Но тут же всё стихло.
— Что ты делаешь? — Михаил схватил её за руку, отвел от стены. — Не надо трогать то, о чём ничего не знаешь…
– Вот и ответ на мой вопрос. Ты же изучал это всё. Не хочешь делиться секретами? И вообще, может, ты наконец расскажешь мне про сам ритуал?
Глава 11
Михаил медленно отпустил ее руку, но не отступил. Он стоял между Анной и выемкой в камне, загораживая собой древнюю кладку.
— Ритуал? — переспросил он тихо, словно боясь, что камни услышат. — Ты действительно хочешь знать механику того, как люди продают свои души за умение разговаривать с мертвецами?
Анна отошла от стены на шаг, чувствуя, как по спине пробегает холодок, не имеющий ничего общего с сыростью старого дома. Она достала из сумки бутылку вина, зубами вытащила пробку и сделала долгий глоток прямо из горлышка. Вино показалось ей кислым и теплым.
— Я криминалист, Михаил. Я привыкла видеть механизм преступления. Кто-то заманивает тринадцать человек на остров. Кто-то заставляет их верить в то, что они избранные. А потом эти люди исчезают или сходят с ума. Мне нужно понять физику процесса, чтобы перестать сходить с ума самой. Расскажи.
Он оглянулся на дверной проем, где на крыльце сидел Кант, настороженно прижав уши к старому псу впервые вернулась его былая служебная хватка.
— Физики там нет, — Михаил покачал головой. — Есть геометрия боли. Тринадцать полных лун означают разрыв цикла. Время делает петлю. Эти люди… те, кто приезжает сюда раз в несколько лет, думают, что обманывают судьбу. Они приходят на Пустой остров к старой мельнице, встают вокруг Каменного алтаря и вскрывают себе вены над чашей. Кровь стекает в желоб, который ведет под фундамент, прямо в ту самую выемку, которую ты только что нашла.
— Зачем? Чтобы затопить подполье кровью?
— Не затопить. Напоить. Под домом проходит старая жила пресной воды, а глубже — соляной пласт. Кровь меняет химический состав пара, который поднимается из-под земли. Это даже не ритуал в религиозном смысле. Это катализатор. Когда наступает пик тринадцатого полнолуния, зеркало озера Темных вод отражает небо так, что две луны сливаются в одну оптическую линзу. И эта линза бьет точно в лабиринт на горе Проклятых духов. Там, наверху, есть точка фокуса. Древние знали, куда ставить камни.
Михаил подошел к столу, взял в руки мутное зеркало в резной раме и дыхнул на стекло. Оно затуманилось.
— Те, кого манит сюда, ищут власти над прошлым. Но тени… Анна, это не призраки твоих родных. Это коллекторы. Долг всегда приходится отдавать. Когда луна идет на убыль после пика, энергия начинает течь обратно. Тот провал в подполье мельницы, о котором писал старый мельник в дневнике, работает как воронка. Тени высасывают жизненную силу тех, кто коснулся той стороны. Сначала уходят деньги и удача — поэтому твои предшественники успевали пожить богато. Потом уходит молодость. А когда человека больше ничто не держит здесь, тени просто забирают оболочку. Девушка Настя, про которую говорила Ольга Петровна… она тоже решила, что сможет предсказывать будущее лучше других. Теперь у нее впереди вечность, чтобы смотреть на чужие грехи изнутри этой горы.
— Моя сестра… — голос Анны дрогнул, несмотря на всю попытку сохранить профессиональную отстраненность. — Юлька ведь не ходила на этот чертов остров. Она умерла в парке на скамейке. При чем тут ваши линзы и кровь?
Михаил поставил зеркало на стол стеклом вниз. Его лицо в тусклом свете единственной целой лампочки выглядело осунувшимся.
— Потому что один из этих тринадцати был ее мужем. Или любовником. Кем-то очень близким. Дневник учительницы, который ты читала ночью — это вторая волна. Первая случилась еще до революции, иначе город бы давно вымер от череды странных смертей. Цикл повторяется. Родство крови дает право на «привет», о котором говорила соседка. Но оно же ставит тебя в очередь. Тень приходит сначала во снах, пугая лабиринтом, потому что твой разум отчаянно сопротивляется. Если ты испугаешься и сбежишь сейчас, тень заберет тебя позже, но уже в нашем мире. Как забрала Юльку. Остановка сердца без единой патологии — классическая подпись теней. Им не нужны ножи.
Кант внизу глухо зарычал. Звук шел не из горла, а откуда-то из груди старого пса — низкий, вибрирующий рокот. Михаил мгновенно замолчал и схватился за ворот куртки.
— Что такое? — прошептал он, глядя мимо Анны в сторону окна.
Снаружи, со стороны реки, начал подниматься туман. Обычный утренний туман, холодный и плотный, каких много в северном климате. Но сейчас он вел себя неправильно. Белая пелена ползла против слабого течения воды, собираясь именно у подножия острова, отрезая путь к мосту. Деревянные доски подвесного мостика, которые секунду назад были видны сквозь заросли ивняка, растворились в молочной мгле.
— Нам пора уходить, — Михаил двинулся к выходу, увлекая Анну за локоть. — Пока мы внутри этого дома, нас защищает порог. Старый закон: нежить не может войти без приглашения. Но если мы ступим на тот гнилый настил…
— Мы заперты? — Анна вырвала руку. Паника, которая мучила ее последние бессонные ночи, вдруг схлопнулась в ледяное спокойствие. — Смотри.
Она указала на стену с выемкой. Туман просачивался сквозь щели в рассохшихся бревнах, но сгущался неравномерно. Одна из белесых струек отделилась от общей массы и втянулась прямо в камень, заполнив углубление для ладони. На долю секунды серый булыжник стал похож на глаз слепца, смотрящий прямо на них.
— Они знают, что мы нашли ключ, — сказал Михаил. — И им плевать на законы гостеприимства, если хозяин дома давно истлел. Кант! Сюда!
Пес одним прыжком оказался в дверном проеме, тяжело дыша. Шерсть на его загривке стояла дыбом. Михаил захлопнул тяжелую железную дверь и задвинул ржавый засов. Засов вошел в пазы с таким звуком, словно защелкнулся капкан.
В наступившей тишине стало слышно, как снаружи, совсем рядом с дверью, вода в реке начала бурлить сильнее обычного. Мелодичный звон капель сменился низким утробным гулом. Огромное колесо старой мельницы за окном дернулось. Раздался звук лопнувшей древесины, затем второй, третий — сухие спицы колеса начали проворачиваться, хотя ветра не было вовсе. Вода взбивалась в черную пену.
— Уходим через крышу, — бросил Михаил. — Старая лестница на чердак должна быть за печной трубой.
— Собака не пролезет, — отрезала Анна. Ее взгляд метался по комнате в поисках другого выхода. Она снова посмотрела на зеркальце на столе. Мутное стекло пошло мелкой рябью, хотя в комнате было абсолютно тихо. — Дай мне свой телефон.
— Зачем? Связи здесь нет, вышки слишком далеко, кругом лес…
— Свет, — коротко бросила она. — Мощный фонарь.
Пока Михаил судорожно разблокировал смартфон и включал приложение-фонарик на максимальную яркость, Анна сорвала со стола грязную льняную скатерть. Сунула дрожащие руки в выемку в стене. Камень был обжигающе ледяным. Она надавила всем весом, упираясь ногами в подгнившие половицы.
— Анна, ты сломаешь пальцы! Отойди!
— Дом держится на этом камне, — прохрипела она, чувствуя, как суставы хрустят от напряжения. — Мельница качает воду, река подмывает берег. Если я выбью замок снизу, вся конструкция поедет. Этим строением веками никто не занимался. Оно рассыплется в труху за минуту. Закрой Канту глаза!
Тяжелый валун подался с тошнотворным скрежетом. Из-под пола пахнуло не сыростью, а тем самым запахом серы и речной тины, о котором писала неизвестная учительница. Клуб густого, маслянистого черного дыма ударил из щели вверх, лизнув потолок.
Михаил направил луч телефона прямо в образовавшуюся дыру. Внутри, в узком пространстве между фундаментом мельницы и речным дном, пульсировало нечто. Это не было водой. Вязкая, антрацитовая масса шевелилась сама по себе, складываясь в бесконечные узлы, похожие на переплетенные человеческие конечности. Прямо под их ногами дышало сердце потустороннего мира.
Луч диода ударил в эту массу. Чернота зашипела, пошла пузырями и резко отхлынула в углы, обнажая старые деревянные сваи, изгрызенные временем.
Гул реки перерос в рев. Колесо мельницы провернулось на полный оборот, подняв волну, которая с размаху ударила в сваи домика. Пол накренился.
— Наверх! — крикнула Анна, толкая Михаила к приставной лестнице, ведущей к люку в потолке. — Кант, лезь первым!
Старой собаке не пришлось повторять дважды. Он карабкался по перекладинам с неожиданной прытью, царапая дерево когтями. Михаил подсадил Анну, и она протиснулась в тесный, забитый сухой пылью и голубиным пометом чердак.
Михаил полез следом. Внизу, на первом этаже, с треском рухнул шкаф. Железный засов на двери жалобно взвыл и выгнулся наружу — давление снаружи стало невыносимым.
Люк захлопнулся прямо перед носом преследователей. Анна упала на колени, подтягивая за собой тяжеленную крышку.
— Чем закрыть?! — закричала она в темноту.
Рядом зашуршало сено. Михаил на ощупь нашел старый рыбацкий багор, прислоненный к стропилам, и просунул его ручку в металлические кольца-ручки люка.
Снизу раздался удар такой силы, что весь домик содрогнулся. По стенам чердака зазмеились трещины. Сквозь них посыпалась земля и мелкие щепки.
А потом все стихло. Только бешено вращающееся внизу колесо продолжало гнать воду, сотрясая почву.
Они сидели на пыльном чердаке, тяжело дыша. Кант положил тяжелую голову на колени хозяйки, мелко вздрагивая всем телом. Луч фонарика освещал балки крыши, покрытые седым мхом.
— Оно ушло обратно, — прошептал Михаил, стирая сажу со щеки. — Ты едва не похоронила нас заживо вместе с этим городом.
— Зато теперь мы знаем, что искать, — Анна наконец позволила себе сделать нормальный вдох. Она достала из кармана плаща сложенный тетрадный листок — письмо от сестры. Бумага слегка нагрелась в ее руке. — «Не верь теням». Она имела в виду не привидений. Она имела в виду отражение. То самое озеро Темных вод. Ритуал нельзя завершить, если источник искажен. Нужно найти способ изменить фокус.
— Для этого тебе придется туда спуститься, — мрачно заметил Михаил. — Лично. Твоя кровь родственная. Только ты сможешь подойти к алтарю так, чтобы тени не разорвали тебя на месте. Вопрос лишь в том, пойдешь ли ты туда ради мести за сестру или ради того, чтобы прервать контракт навсегда.
Анна посмотрела на свои руки. Костяшки пальцев были разбиты в кровь о камень.
— Я пойду туда завтра днем, — сказала она ровно. — До полуночи еще двое суток. За это время нам нужно достать акваланги. Посмотрим, насколько глубока эта «линза» на дне озера. Если легенда не врет, языческий храм должен лежать там. И если мы найдем способ обрушить свод главного зала… никакой фильтр из человеческой крови больше не сработает. Теням станет нечего пить.
Михаил долго молчал, разглядывая ее лицо в темноте. Затем он медленно кивнул и достал из внутреннего кармана куртки металлический жетон на цепочке.
— Держи, — он вложил его в ладонь Анны. — Это маячок. Если внизу течение окажется слишком сильным и тебя понесет в омуты, нажмешь кнопку. Радиус сигнала маленький, но я услышу. И постарайся не дышать той водой, какая бы чистая она ни казалась. Озеро мертво сверху донизу.
Анна сжала жетон. Впервые за долгие годы, прошедшие со смерти матери и сестры, липкий страх одиночества отступил. Впереди была ясная, понятная цель. И пусть цена этой цели могла оказаться жизнью, это было лучше, чем считать овец до рассвета в пустой квартире под небом, которое никогда не кончается.
— Пойдем отсюда, — она поднялась на ноги, опираясь на плечо Канта. — Здесь становится трудно дышать.
Глава 12
Утро в Чернореченске пахло озоном и гнилью. Дождь, шедший всю ночь, наконец иссяк, оставив после себя тяжелую, неподвижную духоту. Туман над рекой рассеялся, но вода приобрела странный свинцовый оттенок — она больше не отражала небо.
Анна проснулась от того, что Кант настойчиво тыкался холодным носом ей в шею. Часы показывали семь утра. Вчерашний штурм мельницы казался теперь горячечным бредом, если бы не саднящая боль в сбитых костяшках и глухая ломота во всем теле.
Михаила в соседнем номере не оказалось. На гостиничной стойке лежал клочок бумаги, придавленный старым медным ключом: «Снаряжение у лодочной станции. Буду через час. Не ходи к реке одна. М.»
Лодочная станция находилась на противоположном конце городка, за старой дамбой. Анна добралась туда пешком, ведя Канта на коротком поводке. Пес шел неохотно, то и дело упираясь лапами и натягивая брезент так, что побелели фаланги пальцев.
Михаил ждал ее возле ржавого ангара. Рядом на траве лежали два оранжевых сухопутных компенсатора плавучести, мотки веревок, подводные фонари размером с термос и две маски-полумаски. Никакой профессиональной водолазной экипировки здесь не было и в помне — только дешевый любительский набор из местного проката для рыбаков.
— Дайвинг-центр обанкротился еще в прошлом году, — пояснил Михаил, заметив ее скептический взгляд. — Хозяин сбежал перед самым тринадцатым полнолунием три года назад. Оставил инвентарь в залог долга. Пришлось вскрывать замок консервным ножом. Смотри.
Он поднял один из баллонов. На стальном боку красовалась глубокая царапина, затертая наждачкой, а поверх нее белой краской была грубо выведена дата следующего технического освидетельствования. Дата стояла трехлетней давности.
— Если эта железка решит взорваться на глубине, нас даже по частям не соберут, — констатировала Анна.
— Значит, будем работать аккуратно, — он бросил ей жилет. — Надевай. И собаку привяжи покрепче где-нибудь в тени. Вода сейчас ледяная, старые псы легко ловят пневмонию.
— Кант идет со мной, — отрезала Анна, затягивая ремни. — Он чувствует эту дрянь лучше любого эхолота. Если внизу начнется движение, я узнаю об этом первой по его шерсти.
Михаил спорить не стал. Они спустились к воде по скользким бетонным плитам. У старого дебаркадера покачивалась надувная моторная лодка с облупившимся бортом.
Озеро Темных вод встретило их мертвой зыбью. Противоположного берега видно не было — его скрывала сизая дымка. Деревья вдоль кромки воды стояли голые, хотя до осени оставалось еще почти два месяца. Листва не пожелтела, она просто истлела прямо на ветвях, превратившись в черную труху.
— Остров там, — Михаил указал на едва заметный горб посреди свинцовой глади. — Метров триста отсюда. Я останусь в лодке. Страховать тебя с поверхности бесполезно, течение под водой тянет в сторону старых свай бывшей лесопилки. Если почувствуешь, что тебя крутит — дергай страховочный конец дважды. Я вытащу лебедку.
Анна надела маску, проверила загубник регулятора. Воздух внутри баллона шипел ровно, успокаивающе. Она застегнула на запястье массивные дайверские часы-компьютер, сунула за пояс нож и включила мощный ручной фонарь.
Вода обожгла холодом даже сквозь плотный гидрокостюм. Видимость упала до метра сразу же, как только голова ушла под поверхность. Луч фонаря вяз в плотной взвеси — это был не ил и не торф. В толще воды висели микроскопические черные хлопья, похожие на сгоревший пепел. Они медленно кружились, складываясь в спирали, повторяющие узоры лабиринта с вершины горы Проклятых духов.
Анна включила гарнитуру связи, микрофон которой плотно прилегал к шее под маской.
— Видимость нулевая, — голос звучал глухо. — Опускаюсь по тросу. Глубина десять метров. Дно рыхлое.
— Понял, — прохрипело в ответ. — Следи за пузырем воздуха. Если пойдет вбок — значит, есть сильный боковой ток. Выходи немедленно.
Десять метров. Двадцать. Фонарь выхватывал из темноты лишь отдельные фрагменты: поросший черной плесенью борт затопленной лодки, остов автомобильного кресла, покрытого ракушками. А затем дно резко ушло вниз. Отвесная стена, уходящая в абсолютную темноту. Бездна.
Трос в руке Анны мелко завибрировал.
— Что у тебя? — спросил Михаил.
— Обрыв, — выдохнула она. — Здесь карст. Настоящий провал. Мы вчера были правы, дом стоит над пустотой.
Она погасила основной фонарь, чтобы глаза привыкли к темноте, и включила тусклый красный свет на шлеме. Боковое зрение уловило движение слева. Огромная, бесформенная тень метнулась прочь от луча быстрее, чем среагировали рефлексы. Это не было рыбой. Существо имело угловатые, суставчатые очертания, словно сплетенное из коряг и водорослей.
Кант, сидевший на самом краю лодки, должен был сейчас заходиться лаем или рваться в воду, но динамик передал лишь тяжелый, вибрирующий скулеж, переходящий в низкое рычание.
— Анна, ты дергала фал? — напряженно спросил Михаил.
— Нет. Это не я. Стая… тут полно крупной живности. Продолжаю спуск вдоль стены. Жди сигнала.
На тридцати метрах компьютер издал предупреждающий писк. Температура воды упала еще на четыре градуса. Стена перед ней закончилась, открывая огромную подземную каверну.
Луч фонаря ударил вперед и увяз. Пространство впереди было заполнено не водой. Оно было заполнено телами. Десятки, сотни человеческих фигур застыли в зеленоватой толще, подвешенные вниз головой. Их руки были прижаты к груди, рты раскрыты в беззвучном крике. Время остановило процесс разложения: кожа стала восковой и полупрозрачной, волосы колыхались в такт невидимому течению. Это были те самые паломники прошлых лет, которые пришли обмануть смерть.
Анна включила задний ход ласт, пытаясь отплыть, но инерция протащила ее вперед. Ее плечо задело кого-то из утопленников. Покойник качнулся, открыл абсолютно белые, лишенные радужки глаза и мягко, но цепко схватил ее за кисть.
Хватка мертвеца обладала силой гидравлического пресса. Перчатка гидрокостюма затрещала. Анна ударила ножом, но лезвие лязгнуло о ребра, соскользнуло и ушло в пустоту. Легкие начали гореть — инстинктивное желание вдохнуть перехватило горло.
— Лебедка! — закричала она в микрофон, свободной рукой дважды судорожно дернув страховочный трос. — Тяни!
Наверху заревел двигатель. Анну потащило вверх, разрывая плечевой сустав. Мертвец не отпускал. Его тело начало деформироваться, вытягиваясь, превращаясь в длинный черный жгут, который связывал ее с бездной.
Они вылетели на поверхность с такой скоростью, что маска едва не слетела с лица. Михаил, стоя на коленях в раскачивающейся лодке, автоматическим движением отстегнул карабин линя от кольца на ее жилете и тут же перехватил Анну поперек туловища, переваливая через борт.
Ее вырвало желчью прямо на дно лодки. Рукава куртки Михаила мгновенно промокли — гидрокостюм Анны зиял глубокой рваной дырой на плече, ткань висела лохмотьями.
— Ты цела? Где болит?! — он сорвал с ее головы маску.
— Рука… — просипела она, глядя на свое предплечье.
Под разорванным неопреном кожа была идеально чистой. Ни синяков от нечеловеческой хватки, ни царапин от ножа. Только пять симметричных точек на запястье — глубокие следы давления, сложившиеся в точную копию буквы «д» с изломанным хвостиком. Почерк Юльки проступил прямо на ее плоти.
— Господи, — Михаил посерел. — Сколько ты пробыла внизу?
Анна подняла голову. Ее зрачки были расширены от адреналина и нехватки кислорода.
— Минуты три. Там озеро начинается заново. Подземное. И они все там, Миша. Все тринадцать циклов. Они ждут своей очереди подняться. Когда колесо мельницы сделает последний оборот, вода хлынет в город, и они выйдут на берег заместо тех теней, что приходят за медиумами.
Кант перебрался с носа лодки ближе к хозяйке, осторожно взял изорванный рукав гидрокостюма зубами и начал мелко-мелко трясти, словно пытался оторвать кусок проклятой ткани.
— Нам нужно взорвать опору, — сказала Анна, дрожащими пальцами расстегивая пряжку спасательного жилета. — Ту самую каменную мельницу. Если обрушить свод подполья до того, как наступит ночь полнолуния, мы запечатаем выход навсегда. Но мне придется вернуться туда. Одной. Те, кто внизу… они узнали меня. Теперь они будут ждать именно меня.
Михаил молча достал из рюкзака аптечку и начал обрабатывать перекисью ее руку. При контакте с антисептиком выжженный на коже почерк сестры зашипел и пошел густой желтоватой пеной.
Глава 13
Гостиница «Медвежья лапа» окончательно опустела. Девушка-администратор съехала еще утром, оставив на стойке записку о внезапном ремонте канализации. Единственными звуками в здании теперь были тяжелые шаги Анны, скрип половиц под Кантом и мерное гудение обогревателя, который работал на пределе, но никак не мог прогреть коридор второго этажа.
День прошел в лихорадочных приготовлениях. Михаил исчез сразу после возвращения с озера, бросив лишь короткое: «Буду нужен пластик — ищите на заброшенном складе химреактивов у старого депо».
Анна знала этот склад. Года три назад там случился пожар, выгорела половина крыши. Место считалось токсичным, полиция выставляла ограждение, которое местные растащили на металлолом через неделю.
Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая низкие облака в болезненно-багровый цвет, в дверь номера постучали. Три отрывистых удара, пауза, еще два. Так стучат люди, привыкшие проверять, нет ли засады.
Это была Ольга Петровна. Старушка выглядела еще более древней, чем при прошлой встрече. Поверх домашнего халата на ней был надет старый болоньевый плащ, а в руках она сжимала авоську, из которой торчали перья зеленого лука и стеклянная банка с мутными солеными огурцами.
— Пирогов напекла, — объявила она с порога, проходя внутрь без приглашения и ставя авоську прямо на чистый пол. — С яблоками, как Юлька любила. Тебе нельзя сегодня голодной быть, силы понадобятся. Да и мужику твоему тоже.
— Михаилу? Вы его видели?
— Мелькал тут днем. Весь в мазуте, глаза бешеные. Сказал, провода тебе несет какие-то особенные. Ох, грехи наши тяжкие… — Ольга Петровна тяжело опустилась на единственный стул. — Я ведь зачем пришла, Анечка. Предупредить. Ты думаешь, почему эти тринадцать человек каждый раз сами сюда едут? Почему никто их силком не тащит?
Анна замерла с чайником в руках. За окном внезапно смолкли все птицы.
— Потому что кровь притягивает кровь, — продолжила старушка, глядя куда-то сквозь стену. — Город наш неспроста на болотах стоит. Раньше здесь капище было. Древнее, еще до славян. Жертвы там приносили не простые. Кровь родичей на алтарь лили. Брат сестру резал ради урожая. Оттого и земля здесь такая… ненасытная. Ей мало чужой крови. Ей подавай ту, что уже текла в этих жилах раньше. Поэтому Юлька твоя никуда уехать не могла, хоть и плакала, просилась. Зов земли держал. И тебя держит.
— Какая сестра? — глухо спросила Анна. — О чем вы говорите? Юлька погибла…
— Погибла она, когда отказалась играть по правилам, — Ольга Петровна наклонилась вперед, запахнув халат так сильно, что хрустнули пуговицы. — Та учительница из дневника, которую ты читала… она родила девочку. Перед самой смертью успела сплавить младенца в приют в большом городе. Документы подделала. Девочка выросла, вышла замуж, сменила фамилию. И фамилия эта теперь — твоя. Твоя мать, которая умерла следом за Юлькой, никогда не рожала близнецов. Анна, милая… Юлька не была твоей сестрой. Она была твоей пра-пра-в-квадрате-теткой. Вы с ней — звенья одной цепи. Последняя чистая линия рода, чья кровь открывает дверь. Именно поэтому письмо пришло именно тебе. Именно поэтому тени боятся твоего запаха. Для них ты — законная наследница контракта, а не случайная туристка.
В комнате стало заметно темнее. Лампочка под потолком мигнула и погасла. Кант, лежавший у батареи, поднялся и встал между Анной и Ольгой Петровной, обнажив пожелтевшие клыки.
Старушка не испугалась. Она смотрела на Анну с бесконечной, материнской жалостью.
— Ты хотела разрушить ритуал взрывом? Смешная. Камни этого города впитывают любую энергию. Динамит лишь откроет им двери шире. Чтобы закрыть врата, нужна печать. Замок.
— Какой замок? — голос Анны прозвучал чужим, высоким и ломким.
— Добровольная жертва, — прошептала Ольга Петровна. — Тот, чья кровь открыла дверь первым много веков назад, должен отдать свою жизнь добровольно, без оружия и страха. Тогда цепь прервется. Иначе… иначе завтра ночью, когда вторая луна выйдет из-за тучи, они заберут весь город. Им надоело ждать по одному.
Ольга Петровна тяжело поднялась, опираясь на спинку стула. Подошла к Анне вплотную и вдруг быстрым, совсем не старческим движением схватила ее за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза.
— Выбор всегда стоял перед вами обеими, — произнесла она фразу из сна Анны. — Одна дорога светлая — уйти и дать городу сгнить вместе с ними. Вторая — тёмная. Остаться и стать дверью.
Старушка отпустила ее лицо, развернулась и шаркающей походкой направилась к выходу. Уже взявшись за ручку двери, она обернулась:
— Кстати, девочка. Та Настя-гадалка, про которую я тебе говорила… она нашла способ обмануть их. Выпрыгнула сама, до срока. Думала, перехитрит. Знаешь, где ее нашли? В парке, на скамейке. Лицо совершенно спокойное. Ни страха, ни удивления. Прямо как у твоей Юльки. Одинокое сердечко просто решило остановиться.
Дверь закрылась. Щелкнул замок в коридоре.
Анна осталась стоять в полной темноте. Кант подошел и ткнулся мокрым носом в ее ладонь. На запястье, там, где вчера отпечатались пальцы утопленника, буква «д» начала слабо пульсировать багровым светом в такт биению сердца.
До полуночи оставалось шесть часов.
Глава 14
Шесть часов. Анна не стала включать свет. В темноте цифры на экране телефона горели как злые красные глаза: 18:47.
Она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и методично разбирала сумку. Складной нож, моток армированного скотча, фальшфейеры для ночной сигнализации, которые Михаил притащил со склада химреактивов вместо пластиковых детонаторов. Рядом лежал блокнот с переписанным дневником учительницы.
Кант подошел вплотную, тяжело вздохнул и опустил огромную голову Анне на колени. Его дыхание было горячим и влажным. Пес больше не рычал в пустоту — он экономил силы.
— Ты ведь все знал еще тогда, в Калининграде? — тихо спросила Анна, почесывая старика за ухом. — Когда мы только нашли тебя. Ты смотрел на меня так, будто ждал, когда я наконец вспомню свое имя.
Кант вильнул хвостом ровно один раз. Это был старый армейский сигнал, который она видела в учебниках по кинологии: «Принято. Задача ясна».
В дверь номера постучали. Не три удара Ольги Петровны, а два коротких, деловых. Михаил.
Он вошел без приглашения, волоча за собой тяжелый прорезиненный кабель. На его щеке чернело пятно мазута, а куртка была прожжена в нескольких местах.
— Удалось достать только это, — он бросил бухту кабеля на пол. — Старая шахтная взрывчатка, аммонит. Нашел пару шашек на том же складе. Ржавые, но сухие. Проблема в инициации. Нужен капсюль-детонатор с электрическим запалом, а их там нет. Если просто поджечь огнепроводный шнур, у нас будет секунд сорок форы, прежде чем камни поймут, что мы пытаемся их убить. Но этого времени не хватит, чтобы уйти из зоны затопления.
— Мы никуда не уходим, — спокойно сказала Анна. Она поднялась с пола, подошла к столу и взяла граненый стакан, в котором на дне еще оставалось немного красного вина. — У них моя кровь. Значит, встречать гостей должна я.
— Я не позволю тебе спуститься туда снова, — Михаил шагнул вперед. От него пахло озоном, гарью и тем самым запахом серы, который они чувствовали в подполье мельницы. — Твоя рука… Посмотри на нее.
Анна вытянула руку. Багровая буква «д» на запястье теперь пульсировала непрерывно, становясь то почти черной, то мертвенно-бледной. Кожа вокруг нее начала приобретать восковой оттенок утопленников из подземного озера.
— Это не гниение, — Михаил осторожно взял ее кисть двумя пальцами. — Это метаморфоза. Вода внизу меняет плотность тех, кто ей принадлежит. Еще пара часов, и твои легкие смогут дышать тиной. Ты станешь одной из них, Аня. Наверху останется только твоя одежда.
— Значит, мне нужно успеть до того, как процесс станет необратимым, — она высвободила руку. — Ольга Петровна приходила. Сказала, что Юлька не была моей сестрой. Что вся моя семья — это выдумка, генетическая лотерея, которая свела последнюю ветвь проклятого рода в одной точке. Чтобы закрыть дыру, нужна печать добровольной жертвы. Без ножа. Без страха.
— Старуха выжила из ума от одиночества! — рявкнул Михаил, ударив кулаком по дверному косяку. Древесина треснула. — Какая жертва?! Мы взорвем опору. Обрушим свод. Да, город уйдет под воду, но ты останешься жива!
— Город не пострадает, если сделать точечный направленный взрыв, — возразила Анна. Она говорила механически, словно диктовала протокол осмотра места происшествия. — Шахтные заряды бьют кумулятивной струей. Если заложить их в ту самую выемку в стене домика на острове, энергия пойдет строго вниз. Подполье мельницы схлопнется. Камни запечатают провал своими телами. Кровавый контракт требует крови открывающего. Если открывающее звено добровольно уходит в этот камень…
— Это самоубийство ради красивой теории, — перебил он.
— Нет, Миша. Это работа криминалиста. Устранение причины смерти.
Она подошла к рюкзаку Михаила, достала оттуда тяжелый водолазный фонарь-рефлектор и протянула ему.
— Ты будешь моими глазами сверху. Кант пойдет со мной. Он знает дорогу через ил лучше любого троса. Мне нужен точный тайминг. Как только я закреплю заряд и дам сигнал, у тебя будет десять секунд. Ровно десять. Потом замыкай цепь. И ни при каких обстоятельствах не спускай лодку на воду после взрыва. Понял? Если вода начнет подниматься, озеро Темных вод заберет всех, кого увидит на поверхности. Жди рассвета здесь.
Михаил посмотрел на собаку. Старый пес стоял рядом с Анной, глядя на хозяина гостиницы умными, абсолютно человеческими глазами. В них не было собачьей преданности — лишь тяжелое, вековое понимание долга.
— Он вытащит тебя, если ты сломаешься, — хрипло сказал Михаил. — Но обратно на берег он не выберется. Там глубина километра полтора, сплошной термоклин. Давление раздавит даже титановый корпус батискафа.
— Значит, мы будем хорошей компанией для той учительницы, — уголки губ Анны дрогнули в подобии улыбки. — Она тоже хотела оставить после себя жизнь. Не вышло. У меня хотя бы есть шанс закончить дело.
Глава 15
Они вышли из гостиницы в начале десятого. Чернореченск казался вымершим окончательно. Ни единого огонька в окнах деревянных домов, ни скрипа калиток. Даже ветер перестал раскачивать ветви деревьев — воздух стал густым, осязаемым, как желатин. Единственным звуком оставался мерный, нарастающий скрежет колеса старой мельницы. Оно вращалось всё быстрее, хотя уровень воды в реке заметно упал, обнажив грязные корни ив.
Лодка Михаила шла против течения с трудом. Мотор периодически захлебывался, чихая сизым дымом. Берега смыкались над ними зеленым тоннелем.
Когда нос лодки ткнулся в илистый песок Пустого острова, стало ясно, что природа вокруг них окончательно умерла. Трава под ногами хрустела, как стеклянная крошка. Деревья стояли иссиня-черными столбами без единой почки.
Кант первым спрыгнул в воду. Уровень едва доходил псу до брюха, но он поплыл мощными, ровными саженками прямо к покосившемуся домику мельника.
Анна пошла следом. Вода обожгла ноги сквозь неопреновые носки ледяным огнем. Дно под ногами шевелилось — это тысячи мелких черных хлопьев, виденных ею на глубине, оседали на дно, формируя новый, живой ил.
— Помни о десяти секундах, — бросила она через плечо, ступая на полусгнившие доски причала.
— Будь осторожна, — голос Михаила звучал глухо из-под маски. — Если почувствуешь, что теряешь сознание…
— Меня уже нет, Миша, — ответила она. — Есть только механизм. Закрываем сделку.
Домик встретил их распахнутой настежь дверью. Внутри никого не было, но на столе стояла тарелка с остывшими яблочными пирогами Ольги Петровны. Воздух дрожал от жара. Температура внутри маленькой комнаты поднялась градусов до пятидесяти — камни стен начали отдавать накопленную за века энергию.
Анна прошла мимо зеркала. Стекло пошло густой рябью, в нем отражалась не она, а темноволосая женщина в гимназическом платье девятнадцатого века — та самая учительница. Она беззвучно указывала пальцем в сторону стены с выемкой.
— Вижу, — кивнула Анна.
Она извлекла из внутреннего кармана гидрокостюма две промасленные шашки аммонита. Каждая размером с кирпич. Смертельная, нестабильная химия. Михаил обмотал их кабелем, оставив свободными два оголенных медных конца.
Анна прижала заряды к каменной кладке, плотно забивая стык между стеной и влажной землей осколками черепицы. Выемка в форме ладони оказалась идеальным ложем для взрывчатки — заряд сел туда как влитой.
— Готово, — она отступила на шаг. — Миш, провода.
Кабель змеей пополз от домика к воде. Михаил сидел в лодке, припав к рулям электрической лебедки, переделанной им из автомобильного стартера. Красный провод и черный провод легли на мокрые доски перед Анной.
— Я соединяю, — раздалось в динамике шлема. — Десять секунд. Девять…
Анна закрыла глаза. Ей не было страшно. Страх остался где-то там, в номере гостиницы, вместе с прошлой жизнью. Сейчас она чувствовала лишь странное, звенящее облегчение. Больше не нужно считать овец. Больше не нужно просыпаться в холодном поту от лабиринта на горе Проклятых духов.
— …Три. Два. Один.
Мир вспыхнул не белым, а густым рубиновым светом.
Ударная волна пришла не звуком, а физическим давлением. Вода мгновенно превратилась в пар, обдав Анну кипятком даже сквозь плотную резину костюма. Пол домика ушел из-под ног. Каменная стена, к которой был примотан заряд, сначала прогнулась внутрь, а затем рухнула целиком, увлекая за собой крышу и половину северной стороны строения.
Но взрыва как такового не последовало. Вместо грохота динамита раздался звук лопнувшей гигантской струны. Аммонит не разрушил породу — он впитал в себя ярость тринадцатого полнолуния. Кумулятивная струя ушла вертикально вниз, прошив карстовую пещеру, подземное озеро и древний языческий алтарь, превратив точку фокуса линз в микроскопическую сверхплотную сингулярность.
Земля содрогнулась. Остров резко накренился. Анна потеряла равновесие и упала на спину, больно ударившись затылком о чугунную подставку стола.
Сверху посыпались камни. Огромный кусок кровли проломил остатки потолка и замер в сантиметрах от ее головы, упершись в печную трубу.
Тросы моста, ведущего на берег, с жалобным звоном лопнули один за другим. Подвесной мост сложился гармошкой и исчез в клубах пара, поднимающихся от реки.
Анна попыталась пошевелиться. Левая нога была придавлена тяжелым дубовым комодом, который вышвырнуло из соседней комнаты. Ребра трещали. В ушах стоял монотонный гул уходящей под землю воды.
— Миша… — прохрипела она в микрофон. — Запечатано?
Ответом была тишина. Глухая, ватная. Электроника сгорела от электромагнитного импульса, рожденного сжатием камня.
Тогда Анна открыла глаза.
Прямо перед ее лицом, из пролома в потолке, смотрело небо. Две луны. Одна — привычная, бледно-желтая. Вторая — идеально круглая, багрово-красная, источающая тусклый свет, похожий на сияние раскаленного угля. Она заняла ровно половину небосвода.
Ритуал не прервался. Они лишь ускорили его. Перекачав энергию взрыва вглубь, они заставили линзу озера открыться раньше срока.
Из-под завалов, из трещин в земле, из самой воды начал сочиться туман. Он не полз понизу — он падал сверху тяжелыми, маслянистыми каплями.
Первая капля упала Анне на грудь. Она зашипела, проедая ткань гидрокостюма, обнажая кожу. Место ожога тут же занялось тем самым пепельным узором, превращая плоть в серый пергамент.
Кант прыгнул на хозяйку, закрывая ее своим телом от падающего тумана. Шерсть старого пса задымилась. Он издал короткий, задавленный визг — единственный звук боли, который позволил себе выпустить.
— Беги, дурак! — закричала Анна, пытаясь столкнуть с себя тяжелого пса. — Вплавь! Назад!
Но Кант только сильнее вдавил ее в пол. Он дрожал всем телом, принимая на себя капли черного дождя, предназначенные ей.
И тогда тени пришли за долгом.
Они не имели формы. Это были провалы в пространстве, движущиеся пятна абсолютной темноты, которые пожирали остатки света от красных лун. Одно из таких пятен просочилось сквозь щель между камнями, зависло над головой Канта и стремительно ринулось вниз.
Пес принял удар всей массой своего старого тела. Раздался звук, с которым рвется тугая парусина. Силуэт Канта на мгновение стал двумерным, плоским, а затем бесформенный комок эбонитовой тьмы втянул его в себя.
На мокрых досках осталась лежать лишь пустая, выгоревшая изнутри собачья шкура, сохранившая форму лежащего животного. Из пасти торчал обрывок поводка.
Анна закричала. Впервые за эти дни — громко, по-животному, выплескивая из легких весь оставшийся кислород.
Горе вымыло из нее последние остатки рассудка. Она схватила торчащий из обломков острый железный штырь — остаток крепежа крыши — и с размаху вонзила его себе под левую ключицу, целясь в сердце. Боль была мгновенной вспышкой, очищающим пламенем. Она выбрала путь Ольги Петровны — смерть до срока, обман системы. Добровольная жертва, но совершенная оружием.
Металл вошел в плоть легко, дойдя до кости. Мир начал сужаться в яркий белый туннель.
«Юлька», — подумала она, чувствуя, как теплая кровь заливает гортань. — «Мы скоро встретимся».
Белый свет вдруг померк. На фоне красной луны возникла огромная тень. Она не имела конечностей, но обладала бесконечным весом. Голова Хранителя. Валун с плато горы Проклятых духов спустился с небес и завис над островом.
Тени, кружившие вокруг умирающей Анны, испуганно отпрянули. Они не смели подойти к тому, чья кровь принадлежала роду Открывающих, пока сам род не признал поражение.
Черная масса отделилась от сожженного тела Канта. Она приняла очертания огромного, сутулого пса с седой мордой. Призрак встал над Анной, поднял голову к багровой луне и завыл.
Это был не вой собаки. Это был рев боевого рога, созывающего мертвых на построение.
Призрачный Кант переступил через тело хозяйки. Он прошел сквозь стену разрушенного дома прямо к пролому в фундаменте, ведущему в запечатанную шахту. Спрыгнул во тьму.
А вслед за ним, привлеченные его призывом, из каждой лужи, из каждого камня, из самого воздуха начали подниматься фигуры. Сотни утопленников из подземного озера. Учительница с младенцем на руках. Девушка-гадалка Настя. Беглые монахи и обедневшие дворяне из старых писем. Вся кровавая жатва веков.
Они встали плечом к плечу, окружая поверженную фигуру Хранителя, заслоняя собой красную луну.
Анна сделала последний вдох. По ее подбородку текла кровь, смешиваясь с речной водой. Уголки губ тронула слабая улыбка.
Контракт требовал одну жертву. Но никто не уточнял, какой именно ценой эта жертва будет оплачена.
Каменная голова Хранителя медленно повернулась, фокусируя свой невидимый взгляд на толпе мертвецов. Долг одного превратился в долг легиона. Вечность собиралась забрать свою дань оптом.
Где-то далеко, на другом берегу, в окне двухэтажной деревянной гостиницы мигнул и погас свет. Выпавший из ослабевших пальцев телефон Михаила показал точное время закрытия дела: 00:00.
Глава 16
Рассвет в Чернореченске наступил не с востока. Он родился прямо над Пустым островом, пробившись сквозь плотный слой пепельного тумана ослепительным, хирургически белым лучом.
Михаил проснулся от того, что деревянная обшивка стен гостиницы мелко завибрировала. Это была не дрожь землетрясения — это пели камни города, сбрасывая с себя многовековое напряжение.
Он вскочил с неразобранной постели и бросился к окну. Река изменилась до неузнаваемости. Вода ушла, обнажив дно на десятки метров. Там, где еще вчера текла черная гладь, теперь зиял глубокий котлован с идеально ровными, оплавленными по краям стенами. Словно гигантский бур прошел сквозь землю, выжигая саму пустоту. Острова посреди реки больше не существовало. На его месте возвышалась гора искореженного базальта и битого стекла, внутри которой застыли миллионы пузырьков воздуха — могила провалившегося вниз русла. Мельница исчезла бесследно, а там, где стоял домик мельника, из земли торчал лишь один-единственный кусок почерневшей печной трубы, похожий на обелиск.
Тумана не было. Воздух был прозрачным, звонким и пах озоном после грозы, мокрой хвоей и… свежей яблочной выпечкой. Запах проклятия сменился запахом обычного летнего утра.
— Анна, — прохрипел Михаил в мертвый микрофон шлема. Ответом была только тишина эфира.
Он бежал к берегу, спотыкаясь о корни вывернутых деревьев. Лодку вышвырнуло на сушу взрывной волной, перевернув вверх дном. Михаил обошел ее и замер.
На песке, у самой кромки бывшего берега, лежала старая собака. Кант. Его шкура была абсолютно седой, но сейчас она казалась серебристой в утренних лучах. Пес просто спал, положив тяжелую голову на вытянутые лапы. Глаза его были плотно закрыты, уши прижаты, словно он наконец-то видел самый спокойный собачий сон без кошмаров. Рядом с ним, держась рукой за его густой загривок, сидела Ольга Петровна. Старушка гладила пса по спине сухой ладонью и тихо улыбалась чему-то своему. Когда Михаил подбежал ближе, она подняла на него ясные глаза:
— Не шуми, касатик. Устал мальчик. Пусть поспит. Она велела ему сторожить порог, пока заря не взойдет. Теперь можно.
Михаил перевел взгляд дальше, на воду. У самого края котлована, наполовину погруженная в мелкую лужу черной речной воды, лежала Анна.
Она выглядела спящей. Никакой гримасы боли, никакого ужаса в глазах. Лицо было умиротворенным, почти детским. Левая сторона гидрокостюма ниже плеча представляла собой сплошное месиво разорванной ткани и запекшейся крови, но сама рана под ней оказалась чистой — глубокой, точной, нанесенной одним ударом в сердце. Железный штырь валялся рядом, тускло поблескивая гранями. В правой руке она сжимала сложенный вдвое тетрадный листок. Почерк Юльки с изломанным хвостиком буквы «д» теперь смотрелся просто как торопливая записка: «Они нашли меня — не верь теням». Тени так и не пришли за ней лично. Вместо них пришла собственная рука, закрывшая контракт навсегда.
Кант во сне тяжело вздохнул и лизнул сухую руку Ольги Петровны.
Эпилог
Спустя год город Чернореченск перестал быть точкой на карте для любителей мрачного туризма. Провал затянуло илом за одну весну, вода вернулась, но стала пронзительно-синей, прозрачной до самого дна. Рыба в ней снова начала водиться, и местные старики шутили, что такого леща они не видели со времен своей молодости.
Гостиницу «Медвежья лапа» выкупил какой-то московский бизнесмен, превратив ее в уютный эко-отель. Говорят, бревенчатые стены там больше никогда не плачут смолой по ночам.
Ольга Петровна пережила ту ночь ровно на полгода. Ее нашли утром на скамейке в парке, возле статуи Ленина. Врачи констатировали остановку сердца. Никаких следов борьбы, одежда в полном порядке, лицо совершенно спокойное. Соседи говорили, что перед смертью старушка часто сидела на крыльце своего дома, который всё-таки приговорили к сносу, и разговаривала с кем-то невидимым, ласково называя его «собаченькой».
Михаила никто не обвинял. Полиция списала произошедшее на внезапный выброс болотного газа и последующий карстовый провал — редкое, но научно объяснимое явление. Он продал свою квартиру в большом городе, уволился с работы и остался жить в Чернореченске. Каждое утро он выходит на берег новой, светлой реки с куском черного хлеба и крошит его в воду. Утки берут еду из рук осторожно, подплывая парами. А когда солнце стоит высоко, на середине реки, там, где глубина достигает максимума, иногда появляется темное пятно. Если долго смотреть на него, не отрываясь, начинает казаться, что огромная седая тень медленно плывет вдоль дна, охраняя покой тех, кто спит внизу.
Анна открыла свое детективное агентство. Маленький офис на втором этаже сталелитейного завода в промзоне северного города. На двери висит латунная табличка: «Частный сыск. Волкова А.». Клиентов немного — неверные супруги да пропавшие кошки. Работа скучная, бумажная, безопасная.
В кабинете нет ни одной семейной фотографии. Но на стене, прямо напротив рабочего стола, висит одна-единственная рамка. Внутри нее — старый, пожелтевший от времени тетрадный листок в клетку. Буква «д» с изломанным хвостиком выведена детской, неуверенной рукой. Подпись гласит: «Ане от Юльки. Будем держаться вместе, сестренка».
Иногда, засидевшись допоздна над отчетами, Анна чувствует, как тяжелая голова ложится ей на колени, а теплое дыхание щекочет ладонь. Она опускает глаза. На мгновение пространство под столом уплотняется, обретая очертания крупного пса. Шерсть кажется совсем настоящей, влажной от речного тумана. Огромный призрак смотрит на нее преданными, всезнающими глазами старого друга, чуть заметно виляет хвостом и растворяется, оставляя после себя запах мокрого войлока и копченой колбасы.
Контракт закрыт. Равновесие восстановлено. Кровь приняла кровь, камень принял камень, а любовь осталась единственной силой, способной пережить даже самую долгую ночь тринадцатого полнолуния.
Шепчущие тени
© Copyright: Татьяна Свичкарь, 2026
Свидетельство о публикации №226071500750
Свидетельство о публикации №226071500750
Рецензии