Борзый минус. Глава 103. Болтовня

Взвод расположился в аудитории на самоподготовку, но никакой самоподготовки нет. Идет начитка лекций, пока нет ни семинаров, ни контрольных, так что можно позволить себе просто поболтать, чем мы и занимаемся.
Сметана и ватрушки съедены, ложечки вытерты и спрятаны в планшетки или сержантские сумки. Теперь у каждого курсанта в планшетке вместе с карандашами и циркулем есть чайная ложечка, что вызывает смех у офицеров на каждом утреннем осмотре.
Я, по просьбе неуспевающих курсантов, на доске мелом рисую схему «Мотострелковой взвод в обороне», чтобы растолковать им нюансы более наглядно и доступно. Веня шумно сопит, а потом говорит.
– Товарищ Иванов, вы рисуйте ниже, а? Я сегодня дежурный по взводу, и мне, чтобы вытереть верхний край доски, нужно все время подпрыгивать.
Под дружный смех я пообещал, что впредь буду рисовать ниже. «Замок» заметил, что доску все равно нужно мыть всю, а не только ту ее часть, куда Веня достает без прыжков или без стула.
– Слышишь, Иванов, а у тебя розовые очки, когда дали первую трещину? – начал разговор, задавая тему, «замок».
– Во время школьных выпускных экзаменов. Представляете: выпускное сочинение, в нашем классе две девочки идут на золотую медаль. Написали на доске темы сочинений, а они обе в слезы! Учителя давай их утешать, а те и говорят, что у них нет шпаргалок на эти темы!
– Да ну? – казалось, даже не поверил Рома.
– Вот тебе и «ну»! Одной тут же принесли «шпору», а второй ее мама, она у нас завучем школы была, и учителем, строго говоря, другого предмета, сама стала писать.
– Это как? – обомлел Дима. Видно, что он мне не верит.
– Может я не правильно объяснил. Ее мать села за учительский стол и стала переписывать из учебников, что там нужно по теме. Испишет листок и отдает дочери. Та переписывает этот лист, а мама уже над вторым трудится.
– И все это на глазах у учеников? – ошарашено уточнил Дима.
– Что особенно обидно – да. Мне и раньше бросалось в глаза, что им обеим оценки явно завышают, да и не только мне одному. Та девчонка, которая не дочь завуча, справедливости ради скажу, предметы на четверку знала. Но дочка завуча – та просто зубрила, а стоит ей вопрос задать – она сразу «плывет». Вот на этом самом экзамене, как вы выразились, розовые очки и дали первую трещину. После окончания школы количество трещин стало прибавляться просто стремительно.
– Да, в жизни много несправедливости, очень много, – с серьезным видом, неожиданно для всех, сказал Мирзоян.
– Кто бы молчал, – не сдержался я. – Ты ведь мне тоже добавил трещину в очках.
– Я? Как это я? Зачем? – заволновался ара.
– Ты ведь не сдал вступительные экзамены, но через два месяца стал курсантом, потому что папа твой привез две фуры мандаринов. Думаешь, мы забыли? Или, может, это справедливо?
– Иванов, – привлек мое внимание Миша, – а вот интересно, на заводе на котором ты до армии работал, все было по-честному?
– Держи карман шире. Расчетчицы весь день только тем и занимались, что ели и пили, и это все прямо у нас на глазах. Нам же, даже когда в туалет выходили – сразу взбучку, как это можно работу оставлять? Помню, однажды свет пропал, а радио работает. Мы, рабочие, вышли на территорию, сели на лавочки и слушаем музыку. Концерт хороший, время незаметно бежит. Тут появляются директор, главный инженер и третий секретарь райкома. Директор нам жестом показывает, мол, марш отсюда, а мы сидим себе – света-то нет! Директор нам во второй раз, а мы сидим! Директор тогда громко говорит: «Идите по рабочим местам!», а я в ответ: «Света нет!». А он как зашипит: «Уже два часа, как свет есть!» После отъезда третьего секретаря райкома партии, директор пришел в цех разбираться. Спрашивает у мастерши: «Почему вы не заставили рабочих вернуться на рабочие места, как только появился свет?»
–  А мастер ваша и не пыталась, да?
–  Пыталась: подошла к нам и говорит: «Чего расселись? А, ну-ка, марш в цех, бегом! Бегом я сказала!»
– В такой ситуации идти – себя не уважать, – кивнул Миша.
– Я ей и говорю, что у нас перерыв. Она: «А где это написано, что есть перерыв?» Ну, я ей: «Там же, где написано про четыре завтрака и четыре обеда». Она покраснела и, молча, ушла.
– На этом все и окончилось?
– Где там! Сначала расчетчицы и наша мастерша решили урезать нашу зарплату. Пришли устанавливать норму выработки тогда, когда мы мерили мадаполам, который идет рулонами по двести-двести двадцать метров, причем одним куском. Это означает, что за смену можно намерить очень много. А бывает фланель, кстати, намного чаще, а она идет по шестьдесят-шестьдесят два метра в тюке. А уж если это Тейковская, так вообще хуже не придумаешь: в одном тюке может быть от двух до одиннадцати отрезов! И каждый раз нужно обойти станок, заправить новый отрез, а это все отнимает много времени. К тому же на фланель, как правило, необходимо вести паспорта на каждый отрез, и производительность труда еще больше падает.
– Что еще за паспорта? – удивился Вася, далекий от производства, и свято считавший до этого дня, что паспорт – это дубликат бесценного груза, личный документ гражданина, и других паспортов не существует.
– Бланк такой, в котором указывается длина и ширина каждого отреза. Если есть брак – крашение нарушено, дыры или просто запачкано, то и это указывается.
– Для чего? – интересуется любознательный КорС.
– В закройном цехе смотрят паспорта и решают, что из этого куска можно выкроить, чтобы отходов было меньше, а выход продукции больше. В общем, расчетчицы пришли устанавливать нормы на самой легкой и выгодной работе. Понятно, что на фланели такой план выполнить просто невозможно, а это и нервотрепка, и зарплата ниже. Мы всем цехом отказались работать, и дело до дирекции дошло. Но директор во всем разобрался, и дал по шее и нашей мастерше и расчетчицам. Тогда они по-другому решили с нами бороться. У мастера нашего сын был судимый. Ему тогда было двадцать семь лет, а нам: двоим по семнадцать и одному шестнадцать. Пришел ее сын с приятелем прямо на фабрику, для того, чтобы меня, как заводилу, избить. Проучить, как они думали. Мы с ребятами вынули из станков валики металлические, на которые ткань наматывается, и наши «гости» с позором убежали. Я понял, что домой мне добраться будет несколько проблематично и позвонил друзьям, чтобы они меня встретили после работы. Они спрятались в придорожных кустах и выскочили оттуда тогда, когда сын нашей мастерши с двумя приятелями начали меня бить. Ох, и всыпали мы им тогда!
Все слушают, и на лицах многих ребят написано, что они не верят, что в нашей замечательной действительности может такое быть. Впрочем, у Миши на лице читается, что он верит.
– А на следующий день мои приятели не смогли меня встретить, и я вынужден был признаться во всем папе. И в тот день меня с работы встречал папа, а он у меня мастер спорта по самбо, холерик и бывший мент. В общем, во второй день моим недругам досталось не в пример больше, чем накануне. Ну, а вечером того же дня мы с приятелями сидели в беседке во дворе, разговаривали, и решили, что пора положить этому край. И мы все, как были во дворе, четырнадцать человек, направились домой к моей мастерше. Выломали весь ее штакетник, забили собаку, вытоптали цветы и выбили все окна в доме. Мастер и ее сын были дома, мы их через окно видели. Они не вышли, а мы внутрь дома не пошли. На этом все и окончилось: руководство меня любить сильнее не стало, но зато оставили в покое. Жалоб и рекламаций по поводу ремонтных работ тоже не поступило.
– Настоящие рабочие университеты! Ты у нас настоящий пролетарий, прошедший путями классовой борьбы! Даже бастовать приходилось! – восхищается Веня.
– И не только в тот раз. Зимой перемерзли батареи в нашем цехе, и их прорвало. Ремонт отложили до весны, а в цехе было так холодно, что железо к рукам примерзало, и отрывало с них кожу.
– Какое железо? – недоумевает Веня.
– Так весь промерочный станок – это сплошное железо. Для того чтобы заправить, снять рулон ткани, везде с металлом контактировать надо. В перчатках много не наработаешь, а паспорта приходилось писать карандашом. А потом мы договорились и вообще отказались работать в таких условиях. На работу мы, конечно, выходили, но сидели в пошивочном цехе, чтобы нас не обвинили в прогулах. Помогали упаковщикам готовой продукции, грузили и разгружали сырье и готовую продукцию, но в свой цех не ходили. Вот такая забастовка была.
– Ни за что бы, ни поверил, – удивляется Веня, – я думал, что на производстве все честно, правильно и справедливо. Власть ведь у нас рабочих и крестьян, то есть для рабочих, ведь правда?
– Не верь ушам своим! Я после девятого класса работал подсобником на заводе вместе со своим лучшим другом, – начал было рассказывать я, но Веня перебил меня:
– После девятого класса в школе отработки!
– Одно другому не мешает, – пожал я плечами, в какой уже раз удивляясь Вениному нетерпению и неумению выслушать собеседника. – Мы дней пять походили в школу, обустраивали с другом и учителем географии геодезическую площадку, а потом мой папа предложил нам с другом пойти к нему в цех поработать. Завод дает справку, а школа ее засчитывает, как отработку. Ну и зарплата, как-никак! А у папы как раз подсобных рабочих не хватало.
– Не тяни, что там интересного было?
– Привезли трансформаторную сталь, и сложили ее, как попало прямо в цехе. Мы с другом несли огромные тюки поролона, и я разрубил себе ногу об эту самую сталь.
– Покажи! – потребовал «замок», словно не веря, что я говорю правду. Я снял сапог, портянку и показал: шрам был длиной сантиметров в семь, так что хорошо заметен.
– Здорово раскроил, – уважительно произнес Веня.
– Да уж! – улыбнулся я, вспоминая прошедшее с улыбкой. – Во всяком случае, в заводском медпункте меня лечить не стали, а сразу отправили на «Скорую помощь». Там мне ногу и зашили, вот и сейчас еще видны следы от стежков, видите? А перед тем, как меня с завода отвезли на «Скорую», меня мастер попросил: «Не вздумай сказать, что это на работе! Соври чего-нибудь, понял?» Я и соврал, что бежал по улице, а там дом перекрывают, и я о кровельное железо поранился.
– Я вам не верю. Зачем все это нужно? – недоумевает Веня, и глядит на меня подозрительно, словно ожидая какого-то подвоха.
– Если на работе – производственная травма, а так, как Иванов сказал – выходит бытовая травма и винить в этом некого, – объяснил Миша.
– А осенью наш класс водили на этот завод на экскурсию. И вот в том цехе, где мы работали, увидели табличку: «Наш цех работает без травматизма 213 дней!»
– Сталь-то хоть обгородили? – деловито спросил Миша.
– В тот самый день, когда я ногу разрубил! Ограждение из труб сварили, и красные флажки повесили.
– А на фабрике твоей еще что-нибудь интересное было? – спросил Игорь Третьяк комод первого отделения.
– Много всякого и разного. Например, направили нас на уборку урожая в колхоз, а потом пытались обвинить нас в том, что мы прогуляли субботник!
– Это по-нашему, – понимающе кивнул головой Миша, видно, что и ему с подобными ситуациями сталкиваться тоже приходилось.
– А перед седьмым ноября нас попросили разгрузить два вагона с тканью, чтобы за простой вагонов не платить. Каждая кипа с тканью от шестидесяти восьми до семидесяти двух килограммов. Грузчиков трое, и двое из них все время на станции, а третий, кстати, не лишнее будет сказать, пьяный в дым, подавал нам ткань с грузовика. Приятелю, которому тогда еще шестнадцать лет было, мать не позволила надрываться, и он ушел домой. Нас осталось двое, но мой ровесник зацепил за кисть металлическим прутом, которым перетянута кипа с тканью, и разорвал себе кисть по всей длине. Его повезли руку зашивать, а я сам разгрузил почти два вагона с тканью, так как грузчики наши приехали уже только с последней машиной.
– Подождать с разгрузкой никак нельзя было?
– Нельзя, так как впереди были праздничные дни, и за простой вагонов фабрике пришлось бы платить неустойку. Устал я в тот день так, что, вернувшись с работы, лег, не раздеваясь, и проспал до самого утра. Мама меня несколько раз пыталась разбудить, чтобы я умылся, разделся, поел, но я так и не встал. И это притом, что мама готовилась к празднику, и в доме было столько разной вкуснотищи! Наутро я красиво оделся, на фабрике мне вручили флаг, и я с ним потопал на демонстрацию. Везет мне на это дело! Со второго класса я все время знаменоносец!
– Да, товарищ курсант, – завистливо вздохнул Веня, – интересная у вас жизнь, а мне пока, и вспомнить нечего!
– Рома, о чем задумался? – спросил Миша, заметив, что Журавлев глядит перед собой невидящим взглядом.
– О своем, – согнал отсутствующее выражение Рома, – вот думаю: мог бы никого из вас так и не узнать, и мне от этой мысли грустно.
– Почему? – удивился Веня. – Если бы не поступил в училище? Так ведь поступил! Чего теперь об этом думать?
– Не только поэтому, я ведь чуть не убил одну девчонку.
– Ого! Так ты у нас, с какой стороны не посмотри, Отелло!
– Вовсе нет, просто на уроке физкультуры толкали ядро на дальность расстояния, и я его забросил так далеко, что оно пролетело не только через весь сектор для толкания ядра, но и через половину волейбольной площадки. Попало в сетку, за которой стояла девушка. Ядро, натянув сетку, почти достало до ее лица. Хорошо хоть ядро уже было на излете, потеряло скорость и инерцию, а то.… Посадили бы, наверное. У меня столько всего накипело в душе за те секунды – другому на целую жизнь хватит.
– Ну, это ты преувеличиваешь.
– Да врет он все! – воскликнул с негодованием «замок». – Не может такого быть!
– А я Роме верю, – вступился я. – Я как-то, раз на уроке НВП так бросил гранату, что она перелетела не только через сектор для метания, но и через крышу одноэтажного учебного корпуса. Граната ударилась в дерево, за которым как раз проходили две женщины. После этого Станислав Иванович больше никогда не разрешал мне метать гранату.
– Какой еще Станислав Иванович?
– Наш военрук. Он сказал мне отеческим тоном: «Ну, тебя, Иванов, от греха подальше! Я тебе теперь просто так буду пятерки ставить, просто за твое присутствие на уроке! А еще лучше – за твое отсутствие!»
– Ох, и умеешь ты, Иванов, красиво приврать!
– Так ведь, если не приврать, то никакой истории красиво не рассказать! Иначе и быть не может!
Кто бы что ни говорил, а приятно вот так просто поболтать, даже если все несут совершенную бессмыслицу.
– Пацаны, – привлек к себе внимание Веня, – что делать, чтобы слова не расходились с делом?
– Молчи и ничего не делай, – смеюсь я.
– Рома, а у тебя мотоцикл был? – думая о чем-то, о своем, спросил Зона. Его вопрос вызвал естественное возбуждение.
– Три мопеда по очереди. Они меня долго не выдерживали!
– У кого еще чего интересного случалось?
Мне страшно захотелось еще что-нибудь о себе рассказать, но Дима меня опередил. Ну, этого я ему никогда не прощу! (Шутка.)
– Иванов вот рассказывал, как они с друзьями забор мастеру поломали, и цветник вытоптали, – начал Дима, внимательно следя за тем, слушают ли его, – мы примерно так же однажды поступили. Моему приятелю нужны были цветы для девушки, и не три штучки, и мы к одной тетке пошли. У нее очень хороший цветник был, и мы решили нарвать у нее огромный букет. Она нас через окно увидела, вышла на крыльцо и говорит: «Что же вы, сволочи, делаете?» Мы за сволочей обиделись, вернулись позже, выломали все штафеты в заборе. Потом переломали их пополам и вырубили ими все цветы. Теперь вот стыдно стало.
– А у нас во дворе случай был, – стал рассказывать Володя, – наш двор не такой дружный был, как у Иванова. У нас несколько группировок было, и лидер одной из них все время обижал нашего приятеля Костика, с которым они жили в одном подъезде. Возможно, мне просто показалось, но Баранов как-то весь внутренне подобрался и сосредоточенно слушал историю, которую рассказывает Еременко.
– Костик записался на борьбу, но об этом знала только наша компания. И вот через полгода лидер враждебной группировки, его звали Ник, встретился со мной и Костиком в подъезде. Как всегда, Ник хотел Костика унизить. Хотел схватить Костю за шею, наклонить и коленом ударить. Но Костя легко выскользнул из обхвата и толкнул Ника, правда, не сильно. Тот не поверил и замахнулся ногой, а Костик перехватил ногу и уже толкнул так, что Ник головой врезался в почтовый ящик. После этого Ник  в третий раз бросился на Костю, но тот сделал то, что изначально хотел сделать с ним Ник. Скрутил Ника и несколько раз коленом сильно ударил его в лицо. Не поверите, но Ник заплакал! Уж не знаю: от обиды и унижения, или от боли, но заплакал!
– А меня приятели на улицу вызывали, бросая камешки в окно, а однажды не рассчитали, и окно разбили, – сообщил Зона.
Хорошо, что пока нет экзаменов, и можно, вот так, просто посидеть, и поговорить. Вошел мама Жора и честно сообщил, что он слушал наш треп, стоя за дверью.
– Товарищи курсанты, – начал он свою речь, – вы меня удивляете. Я-то был уверен, что целенаправленно воспитываю из вас замполитов, а получаются какие-то болтуны! А теперь серьезно: у нас новый начальник училища.
Итак, у нас новый начальник училища. Им стал бывший теперь начальник политического отдела училища. Бывшего начальника перевели служить за Урал. Бывший начальник был.… Впрочем, сейчас кажется, что это уже не так и важно.
Училище выстроили на плацу, мы стоим и слушаем нашего нового начальника. При старом начальнике – генерал-майоре Крымове мы по пятницам вместо самоподготовки бегали по городским улицам кросс на пять тысяч метров. Просто выставляли регулировщиков с флажками, перегораживали улицы и бегали. Новый начальник – полковник Ивасюк, невысокий, рыжеватый и с плутоватым взглядом, говорит, что все это было неправильно. Любопытно, а как, по его мнению, правильно? Ах, вот оказывается как! Теперь мы будем бегать не по пять, а по десять тысяч метров! И не просто так, а с оружием. И не по городу, а за городом, чтобы не мешать местному населению и уличному движению. А Симферополь это все-таки областной центр, и чтобы из него выйти, нужно протопать не один километр! А потом еще пробежать десять километров с оружием и вернуться пешком обратно. Да! И бегать мы теперь будем не по пятницам, а по воскресеньям! Знаете, а по неправильному нам всем нравилось гораздо больше! Лис недовольно говорит, выражая всеобщее мнение.
– Здравствуй, … Новый год!
Оба-на! Самое главное преобразование вовсе не это! Всегда выпускной курс живет не в казарме, а в общежитии офицерского типа. А наш новый начальник решил поселить в общежитие первый курс! Другими словами говоря – свой первый набор. А два курса, в том числе и мы, так и должны жить до выпуска в казарме! Для нашей роты это означает в два яруса!
– Ну, спасибо вам, товарищ полковник, от всего нашего курса, – процедил сквозь зубы, побледневший КорС.
Ба! Оказывается и это еще не все! Генерал Крымов всегда бронировал через Крымский обком партии курсантам билеты в отпуск и обратно, а новый начальник этого делать не собирается!
       Что и говорить – нашего нового начальника полковника Ивасюка мы все сразу и всерьез невзлюбили. Сильно. Жаль вот только, что ему от нашей нелюбви ни холодно, ни жарко. Зато еще больше стали любить и уважать прежнего начальника  генерал-майора Крымова.  Правда жаль, что он об этом не знает. А может он и догадывается?