Одержимые

    Память часто возвращает меня в то лето. В теплые дни я носила легкий сарафан, в нем было комфортно, совсем не жарко. Волосы укладывала назад и ветер охлаждал мою шею и плечи. Тем летом вышел сборник моих стихов. Помню я так обрадовалась, когда взяла в руки свою первую изданную в мягком переплете книгу, прижала к груди и долго не отпускала, и дышала при этом часто-часто… Мое детище. То волнение было понятно и приятно, ведь стихи в книге были частью меня. Уже потом, когда прошло немного времени и волнение понемногу улеглось, мне хотелось с кем-нибудь поделиться книгой.
    На днях у моего знакомого автора состоялась презентация нового романа. Я пришла на презентацию и захватила сборник своих стихов. Поговорить толком не удалось и   встретились ближе к вечеру неподалеку в небольшом уютном дворике в центре города. Мы разговорились и обменялись книгами: я вручила ему свой сборник, а он мне свой роман. Потом долго не могла задать вопрос, который возник уже давно и теперь повис на устах. Вопрос этот настолько мучил меня, что я не находила себе места и теперь выскочила как какая-то одержимая. Ведь правда же, я, наверное, жутко любопытная, что не поленилась и пришла сюда и совершенно бестактная, что собралась задать этот вопрос?
    Мы прошлись по дворику и сели на скамейку около высокого дерева. Приятно было находится в обществе известного писателя, который принял мои стихи и уделил время для разговора со мной, начинающей поэтессой. Кругом было тихо, и совсем мало прохожих. Солнце зашло за дома, но лучи его кое-где отсвечивали в стеклах квартир вечерним бронзовым сиянием.
- Если позволите, я хотела бы вас спросить... - смущенно начала я подбирая фразы, - вы знаете, я прочитала все ваши романы, у меня есть все ваши книги... Последний роман вы писали больше года, такая задержка чем-то объяснима? Я привыкла, что ваши произведения выходят часто.
- Вы правы, в последнее время я не спешу, всему нужно свое время.
- Но я никак не могу понять… Откуда вы так хорошо знаете женщин? В каждом романе у вас женщина — главная героиня, вы пишите от ее лица... Это довольно смело, но должна признать, что в целом верно. Как вам удается подбирать фразы, описать чувства, которые явно могли испытывать только мы, женщины? Словом, откуда вы так хорошо знаете нас?
   Я так нервничала, задавая вопросы, думала, как я выгляжу со стороны, не слишком ли я навязчивая со своими расспросами.
- Вы так описываете ощущения, и потом, есть такие подробности, которые может знать только сама женщина. Так подробно, что невольно сомневаешься, а мужчина ли это пишет?
   На его губах скользнула еле заметная улыбка и он произнес:
- Только не подумайте, что я смеюсь над вами. Мне часто задают этот вопрос. И как бы я не ответил, никто не верит, что все романы написаны мною. Так получилось, так сложилось, что пишу я чаще от лица женщины. Скажу больше: я  даже не стараюсь что-либо сочинять. Вот вы не верите, а ведь все описанное происходит само собой: где-то рождаются слова и складываются в предложения, а я просто их записываю. Мне даже не нужно ничего подбирать. Просто записываю.
- Мы оба знаем, что это не так, не совсем так, - сказала я. - Просто записываете? - мне показалось, что он лукавил. - Всему есть причина. Я только никак не могу понять как... откуда … вы можете так по-разному написать о нас? В каждой из вашей историй всегда новая героиня, со своими присущими ей мыслями, чувствами, всегда другая, не похожая на прежних.
- Это очень длинная история. Не всегда я писал о женщинах и не думал становиться писателем. И, наверное, я сам не уверен, но одно событие повлияло на меня, что, я взял в руку перо и стал записывать мысли.
- Очень интересно. И я никуда не спешу.
- Вы правда хотите послушать? Это займет уйму времени. Да и смогу ли я вспомнить теперь, а главное, передать то, что чувствовал, видел когда-то, и что отразилось невероятным образом на всю мою дальнейшую жизнь?
- А вы попробуйте,- набравшись храбрости сказала я.
   Мы сидели на лавочке. Теплый летний вечер в маленьком тихом дворике. Тень густой листвы дерева, сочной и блестящей в начале лета, медленно подкрадывалась к нагретой за целый день солнцем скамейке. Я даже зажмурилась от удовольствия и предвкушения рассказа.
  - Это произошло в студенчестве, когда я учился в медицинском институте, - начал он.
   
   Ветки деревьев касались узких окон Анатомического театра медицинского института, где проходила лекция по анатомии. Зал напоминал амфитеатр: в центре располагалась деревянная кафедра, светло-коричневые потертые парты полукругом поднимались к сфере потолка, похожей на церковный свод. В центре потолка выступал длинный штырь — возможно, когда-то на нем висела большая люстра и под этой люстрой проходили практические семинары Московских Высших женских курсов, - в здании постройки начала ХХ века.   
Я поглядывал  то на лектора, то на пыльные окна, законопаченные ватой и заклеенные бумагой, по которым скользили ветки деревьев. Мой взгляд остановился на девушке с каштановыми волосами — она механически записывала латинские термины за лектором в белом халате. Из состояния полудремы меня вывел поднявшийся в зале гул — лекция закончилась.
  Из душного анатомического зала, пропитанного за десятилетия запахом формалина,
мы вышли на улицу и вздохнули полной грудью майский воздух – пьянящий воздух свежести, весеннего сумасшествия. В воздухе кружился какой-то пух, парили семена растений, в чудном карнавальном исступлении кружились мошки. Казалось, что воздух насквозь пропитан любовью.
  У дверей корпуса я попрощался с друзьями — такими же студентами третьего курса — и пошел за ней, молодой девушкой из параллельной группы, которую не выпускал из виду с того момента, как вышел на улицу. Перешел через улочку и догнал ее в переулке Хользунова около парка усадьбы Трубецких — парка, уже совсем зеленого в конце мая.
  Девушка шла вдоль темной ограды с красной сумочкой на плече и свернутым в пакет медицинским халатом в руке. Легкий аромат ее духов смешался с городским запахом весны — с запахом сирени, цветущей неподалеку, - и кружил голову. Девушка была задумчива, на лице играла мечтательная улыбка.
- Привет, пройдемся в парке? - предложил я.
  Она взглянула на меня, узнала. Мы часто пересекались перед лекциями, сидели вместе на семинаре по морфологии. Посмотрела через ограду в глубь парка. Чудесный свет весеннего солнца озарял улицу и терялся в густоте листвы. Тени ограды забежали на дорожки парка. Тонкие пешеходные дорожки с мелким гравием пролегали между ровных подстриженных газонов. Текла речушка, огороженная каменной кладкой с белой полосой.  Через узенький канал речки по маленькому горбатому мостику шли подруги-однокурсницы.
- Не сейчас, - сказала она. - Не нужно повода для сплетен. - Она повернулась.  – Давай встретимся завтра. У меня в субботу будет время, поедем в Коломенское?
Я согласился и проводил ее до метро.
  И вот теперь Коломенское — место, где мы впервые они встретились вне института. Маша пришла в скромном льняном платье и сразу сказала:
- Я хочу, чтобы ты видел меня такой какая я есть – без косметики.
Хотя она всем своим видом старалась показать, что привлекательность ее вовсе не интересует, она лукавила. Ее ореховые локоны были завиты и тщательно уложены спиралями, обрамляя вспыхнувшие румянцем щеки. 
Коломенское прекрасно в любое время, но особенно весной, когда цветут яблоневые сады. На холме, на смотровой полянке мы смотрели на пташек, взмывающих ввысь. Перед нами открылась панорама востока Москвы — от Нагатинского затона вплоть до Печатников. Внизу текла Москва-река, плыли прогулочные кораблики. Гуляя по парку, мы прошли мимо Казанской церкви с голубыми куполами и вышли через Дворцовые ворота к церкви Вознесения. Над церковью странно сгустились тучи, образовав нечто вроде круга. Вдоль аллей на скамейках сидели влюбленные пары, многие расположились прямо на траве на склонах. У пруда все скамейки были заняты. Маша шла впереди по аллее с той самой маленькой милой красной сумочкой с длинным ремешком на плече. Потом она повернулась и взяла меня за руку.
 – Раньше, - сказала  она,  – я жутко завидовала всем тем, кто вот так спокойно может целоваться при всех. Наверное, я была по-другому воспитана. А теперь я иду с тобой, и меня ничего не волнует.
- Это весна. Ты ощущаешь весну?
- Возможно… - неопределенно сказала она, задумавшись, и продолжая идти.
- Я чувствую себя влюбленным, - сказал я.
- И много ты знаешь о любви? - щурясь, спросила она, сдерживая улыбку и выпуская мою руку.
- Да все просто: посмотри вокруг, глубоко вздохни, порадуйся жизни.
- С одной стороны все легко, а с другой..
- А что с другой?
- Всякое  бывает…Как даст по башке и лицом об асфальт! - засмеялась она.
- Глупости. Любить и жить - это ведь так легко! «Может быть, я даже люблю тебя», - неожиданно подумал я в тот момент.
  Мы шли в тени дикого яблоневого сада, затем постояли в уютном, сказочном своде. Посадка стриженного высокого плотного кустарника стеной загораживала нас с одной стороны. Мы смотрели сквозь мелкую и частую листву на тропинку, оставаясь под кронами деревьев. Маша протянула руку — по руке забегали солнечные «зайчики» - золоченые листья поблескивали на солнце и вращались на легком ветерке. Удивительная музыка света лилась откуда-то сверху, из-за кроны листвы, создавая переливы тени и света. С каждой минутой становилось все сказочнее. Рядом пел соловей.  Радость этого дня, необычно веселое настроение охватило нас обоих. Маша сорвала листочек и пощекотала им мою щеку. 
- И как же ты чувствуешь себя влюбленным? - спросила она.
Я привлек ее к себе, обнял. Она не сопротивлялась. Почувствовал нежность ее тела, цветочный аромат окутал лицо. Меня охватило волнение. Мысли в тот момент все спутались и даже испарились. И была только она, только ее взгляд и улыбка напротив, и все нарастающее чувство страсти и волнения, охватившее всецело. Наши взгляды устремились вверх, на облака, на синеву ясного неба над нами. Ветви высокого клена  прикрывали от прямого солнечного света. В этом теплом прозрачном воздухе, в этой счастливой минуте оба уловили, как повисла над головами взаимная нежность и, как луч солнца, пробившийся сквозь листву, озарил нас своим присутствием и вскружил обоим голову.   
  Потом мы спустились к набережной, прошли мимо ручья-источника и небольшого пруда. У оврага, еще влажного и темного весной, за источником лежали два камня: женский — большой, похожий на панцирь черепахи, и мужской — как шея у лошади, всегда теплый, даже зимой. Молодая трава пробивалась сквозь влажную почву. Маша присела на камень для фото. Во всем, что нас окружало, чувствовалось счастье — молодое, как свежая трава, - свободное и просторное, как небо, - милое, как робкий свет.
После пруда мы вышли к реке и постояли на берегу. Небо расчистилось, облака спешили куда-то на юг. Было около шести часов, солнце лишь слегка обозначило запад, устремляясь к верхушкам деревьев. Еще часа два и оно начнет прятаться в тени деревьев.
На берегу, где мы стояли уже появились тени, а противоположный освещался мягкими золотыми лучами, точно купола церкви. У воды, теплой, нагретой за день, берег набережной был усыпан увесистыми булыжниками. На них лежали чьи-то вещи, сидели люди. Смотрели, как другие, не выдержав жары, окунались в воду. Через камни, лежавшие в воде, накатывались волны, и по этим камням в воду заходили люди. Воздух был горяч и сух. Недалеко от берега в воде стоял мужчина с дочерью, рядом плескались и ныряли дети.  Худой черноволосый парень в очках, коротко стриженный, в мокрых шортах, держал за руку девушку в полосатой короткой юбке.
Мгновение — и мы с Машей, смеясь, сбросили обувь и оказались в воде. Начали вальсировать. Танцевали под свой собственный такт и ритм, глядя друг на друга. Небольшие волны касались колен. В эти мгновения с ритмом танца, с плавным движением ног и брызгами волн на доли секунды остановилось время, что будет для меня помниться вечно. Охладившись, прошлись по дорожке до пристани и сели в прогулочный кораблик с металлическим навесом на корме. Мы поднялись на него и простояли всю прогулку, держась за перила. Кораблик вез по реке, навстречу нам в лица дул теплый майский ветер.
- Я не знаю что со мной…Сама не своя. Ты мне совсем вскружил голову...
- Чайки! – восторженно воскликнула она. – Ты не знаешь, откуда они взялись? Месяц назад их здесь не было! Я чувствую себя такой счастливой.
- Я так благодарна, что провела с тобой  незабываемый день. Я буду помнить о нем всю свою жизнь.
- Но день еще не кончился, - отозвался я. - а жизнь еще вся впереди.
-Ты, конечно, прав. Все впереди. 
Она мимолетным движением встряхнула головой и поправила рукой волнистые волосы. Кораблик слегка покачивался. Лучи вечернего солнца поблескивали на волнах.
- Как прекрасна жизнь. Я люблю тебя, жизнь! - крикнула она в сторону берега, в сторону уходящего за холм солнца. Ее голос растворился в порыве ветра. Потом некоторое время она стояла, прижавшись ко мне.
- Мой отец насмерть замерз в горах.. - отчего-то вспомнилось ей. - Он был альпинистом..и одержим горами. От того я,  наверное люблю лето, и ненавижу зиму.
Так мы стояли, смотрели на воду, на короткие свинцово-глянцевые волны, летящие к кораблику. Короткие  высокие волны впереди корабля расходились вдоль борта и появлялись за кормой уже совсем другими — покатистыми и длинными. Чайки, пролетая мимо, покрикивали сверху, сверкали своими маленькими, как бусинки, черными блестящими глазками.   
- Отец как-то сказал: счастье и несчастие — две сестры в жизни. Если есть любовь и очарование — прими их как дар, пока они не исчезли. Как думаешь, он прав?
- Я думаю, он прав.
В этот момент кораблик скользнул под мост, я притянул ее к себе и почувствовал невыразимый словами вкус первого поцелуя.
 Как- то на неделе мы ехали на занятия. Маша задумчиво выходила из автобуса и переходила дорогу. Мысли кружились в голове, размышляла обо всем на свете. Об институте, о желании быть рядом с близким человеком, о светлом чувстве влюбленности, о минутах проведенных вместе — все  эти мысли охватили ее целиком пока выходила из автобуса. Бешено колотилось сердце. Ладошки отчего-то стали влажными, а щечки порозовели. В душе рвалось на свободу новое восторженное чувство…
   Свист тормозов и глухой звук удара. Автомобиль резко затормозил. Что-то темное оказалось на асфальте по форме похожее на девушку. Мы с ребятами подбежали к ней. Это оказалась Маша. Больно было видеть ее лежащую, беспомощную, в одной туфельке. Ремешок замка от удара порвался.   
   На короткое время она пришла в себя, обвела взглядом окруживших ее ребят, нашла меня. В это время подъехала «скорая».
 - Вот видишь, - сказала Маша, обращаясь ко мне, - а ты говоришь жить просто… и легко. Она не договорила, глаза ее закатились, судорога пробежала по лицу.
Вокруг нас на дороге собралось много людей, были и ребята из ее группы и все студенты, кто ехал в автобусе. Вновь подошедшие расспрашивали о случившимся. Я смотрел на нее тем взглядом, когда не замечаешь других людей, будто окружение не имело к нам двоим ни какого отношения. Не забуду ее лица. Лицо было совершенно бледным, потерянным. Глаза за полузакрытыми веками судорожно двигались. Стало дико и страшно при мысли, что потеряю ее.    
 Женщина фельдшер и водитель положили Машу на носилки, а затем поместили в «скорую». Разрешили поехать мне и Субботиной — Машиной подруге.
  Над Машей склонился врач, время от времени проверяя капельницу и пульс на подключенном мониторе. Всю дорогу Маша не приходила в себя. Меня поразила неестественность ее позы и то, что она все оставалась в одной туфельке. Ее стопы, лодыжки покачивались при движении, подпрыгивали на неровностях дороги. Я взял в дрожащие руки потертую туфельку и с нежностью надел не ее ножку. 
В больнице мы с Субботиной сидели в узком коридоре у реанимационного блока. «Она обязательно поправится. Все будет хорошо, - успокаивал я и себя и Машину подругу. - Придет в себя, ведь она уже приходила. Через пару дней будем навещать ее».
 В коридор к нам вышли врач и медсестра. Лица у них были напряженные.
–  Множественные переломы ребер, повреждения внутренних органов, внутреннее кровотечение…- стали объяснили они. - Сделали все, что смогли.
Все оказалось так страшно и так пугающе ясно, что не осталось и тени сомнения: живой Машу я больше никогда не увижу.
 
   Похороны назначили на среду, в первый календарный день лета. День оказался какой-то непозволительно солнечный, ясный и даже жаркий. Под открытым небом солнце обжигало прямыми лучами и, несмотря на то, веял мягкий ветер, воздух был сух и пылен. Все то же  лазурное, изумрудное небо над головой. Снежные облака обещали прохладу, но были неподвижны, мертвенно бледны, застыли в вышине горными грядами. 
«Вот и все, - подумал я, глядя, как  опускали гроб». Через несколько секунд  плотное кольцо людей сомкнулось над зияющей мраком могилой. Кидали землю...  Комья, рассыпаясь в воздухе, казалось бесконечно летели на крышку гроба. Но это оказался не конец, а начало.
С момента похорон меня неотступно преследовал образ, наваждение. Неясное чувство следовало за мной — чувство присутствия в жизни чего-то необъяснимого, но вполне ощутимого, во что уже слепо, неотвратимо веришь. Понял это возникшее чувство, когда шел, не оглядываясь, вдоль могильных памятников и крестов кладбища. Видение, которое наблюдал там, где звенят на солнце листья яблоневого сада, когда в переливах тени и света, среди тонких ветвей является она с бегущими волной ореховыми волосами, в призрачном платье во всю длину стройных ног, парит над травой, с поднятым лицом к небу, и тянется открытыми ладонями навстречу золотым нитям солнечного света.
- Она  являлась ко мне, приходила по ночам. Часто в первые годы. Я записывал ее мысли. Разные мысли, женские истории. В том мире полно историй. В последнее время я смутно ее вижу. Наверное, это последний мой роман.
Мой знакомый посмотрел на часы.
- Я занял много вашего времени. Надеюсь, что мой рассказ ответил на ваши вопросы.
  Он попрощался, а я осталась в недоумении.
  Я была так поглощена его историей, что  очнулась только сейчас. Я посидела еще немного, глядя, как последние лучи заката скользят по крышам домов и растворяются в синеве наступающих сумерек. В груди все еще жило странное, щемящее чувство — будто я подглядела чью-то важную тайну. Я вдруг поняла, почему он редко пишет: не в том ценность слов, чтобы их прочли, а в том, что бы они родились из настоящей боли или настоящего счастья.
  Встала  со скамейки, поправила заколку. Писатель уже скрылся за поворотом, но его история продолжала звучать во мне, словно эхо, которое не смолкает в тишине. И я подумала: может быть одержимость — это не проклятие, а способ не дать чему-то бесконечно дорогому исчезнуть. Пусть даже это одержимость памятью.
  Вышла из дворика, чувствуя, как прохладный вечерний воздух остужает разгоряченные щеки. Его история уже стала частью меня, как становятся частью человека чьи-то чужие, но удивительно близкие сны. Теперь я поняла: мы не просто читаем и пишем — мы передаем друг другу осколки своих жизней, чтобы ни один из них не пропал бесследно. И в этом — вся магия слов.

***
2026