История одной фотографии

   – Интересная девушка! – задумчиво произнёс герр Хольтц устроившись на мягком диване в гостиной своего друга Гельмута Рейнхардта. – Это ваша дочь?
   – Не выдумывайте, Хольтц, вы же прекрасно знаете, что у меня нет детей, – отозвался хозяин дома и отошёл к столу, где стоял поднос с кофе и вазочка с овсяным печеньем. Рядом возвышалась початая бутылка вишнёвого шнапса.
   Обед подошёл к концу и теперь – расположившись – один в кресле, другой – на диване – друзья наслаждались кофе, сигарами и непринуждённой беседой, которая ни к чему не обязывала и ничего от них не требовала: с деловыми разговорами, что они вели за столом – было покончено, как и с обсуждением новостей, что держали в голове оба друга, бережно храня их, чтобы потом поделиться ими во время воскресного обеда на который герр Рейнхардт приглашал своего соседа по городской квартире Юргена Хольтца – они жили в высотном доме на улице Гендербергштрассе в Берлине и дружили уже пятнадцать лет.
   – Кто же она тогда? Ваша подружка? – этот вопрос был задан с нотками негодования в голосе; можно было подумать, что человек сидевший на диване пребывает в противоречивых чувствах: негодование так ясно читавшееся в его взгляде перекликалось с чувством зависти – именно это в первую очередь и увидел бы на его лице Гельмут Рейнхардт – обернись он, но он был занят другим, и не смотрел на друга.
   – Хотите шнапса, или вы предпочитаете пиво? – спросил хозяин дома наполняя бокал, таким образом пронося мимо ушей заданный ему вопрос.
   – Спасибо, но я пока воздержусь, – ответил Хольтц, продолжая всматриваться в снимок. Чашечка с кофе стояла на журнальном столике напротив него, а сигара была вложена между пальцев правой руки; тонкая полоска дыма сочилась вверх и растворялась в воздухе оставляя после себя едкий запах, заполнявший всё пространство вокруг него, а из фарфоровой чашечки тянулась струйка пара, и этот аромат мешался с запахом сигарного дыма.
   – Как хотите, – отозвался Гельмут Рейнхардт и, вскинув голову сделал глоток из бокала. Он стоял возле стола, где от окна падала яркая полоска света, почти скрывая его из вида.
   – А что это у неё на голове? – донеслось со стороны дивана – это гость продолжал комментировать фотографию; она словно приросла к его руке и теперь он, как ни старался, не мог оторвать от неё взгляд.
   – Волосы, Хольтц, волосы, – ответил Гельмут Рейнхардт с сарказмом в голосе.
   – Я понимаю, что волосы, – вскинулся гость, – но почему они так странно зачёсаны?
   – Это, дорогой друг, такая мода у нынешней молодёжи, – пояснил хозяин дома, допивая из бокала и наливая новую порцию.
   – И зубы какие-то, – ворчал Хольтц, покачивая головой. – Такое впечатление, что у неё прореха между верхней и нижней челюстью.
   – Зато у неё восхитительная улыбка! – заметил Гельмут Рейнхардт, чтобы как-то «сгладить» этот «изъян» – у девушки действительно был неправильный прикус.
   – И нос горбатый, – снова донеслось с дивана.
   – Не горбатый, а с небольшой горбинкой, – поправил Рейнхардт. – Но заметьте – это её нисколько не портит, а наоборот – подчёркивает её необыкновенную внешность! – увещевал хозяин дома своего друга, словно они были подростками и один с восхищением отзывался о девушке в которую был влюблён, а второй, не иначе как из зависти – старался найти в ней недостатки и доказать товарищу, что не такая уж она и красавица, как ему – ослеплённому любовью – представляется.
   – Не кажется ли вам, что у неё одна бровь выше другой? – словно назло другу, выпалил Хольтц, найдя очередной «недостаток», которому был страшно рад, чего он и не скрывал.
   – Я тоже это заметил, – признался Гельмут Рейнхардт, подходя с наполненным бокалом к дивану, где сидел друг. – Но посмотрите, какая у неё улыбка! Какой выразительный взгляд! Уже это стоит всех её недостатков. Фигура, наконец. Она просто рождена для сцены и подиума! Как неотразимо смотрелась бы она в нарядах Филиппа Пляйна! – Рейнхардт мечтательно вскинул голову и устремил взгляд вперёд, словно уже видел её на подиуме парижского Дома моделей.
   – Вы бы хотели нарядить её в кожу, разукрасить под Рика Дрэйвена и выпустить на Потсдамскую площадь? – усмехнулся Хольтц, одаривая друга косым взглядом.
   – Никуда я её не хочу выпускать, – с раздражением ответил Рейнхардт и нервно осушил бокал, который нёс для друга.
   – Думаю – колготки и майка – ей больше к лицу, – добавил Хольтц, теперь принявшись комментировать одежду девушки, и здесь выискивая «недостатки».
   – Не колготки, а леггинсы, не майка – а футболка, – поправлял Гельмут Рейнхардт, пытаясь сдержать гнев, вызванный словами друга.
   – А куда она смотрит? – не унимался герр Хольтц. – Почему – в сторону?
   – А вы куда прикажете ей смотреть? – Рейнхардт снова вернулся к столу и теперь глядя в окно, помешивал ложечкой давно остывший кофе; хотя он и не собирался его пить, но надо было чем-то себя занять, чтобы таким образом подавить раздражение, которое вызывал в нём этот «противный старик ни черта не понимавший в истинной красоте» – так он думал, но в слух этого не сказал.
   – В объектив – как все нормальные люди, когда их фотографируют, – невозмутимо произнёс Юрген Хольтц, заметив раздражение на лице друга, но не понимая, чем оно вызвано. – Вы что влюбились в эту молодку? – спросил он, выдержав паузу, после чего отбросил фотографию на журнальный столик и взял чашечку с недопитым кофе, которое остыв – утратило аромат.
   – Как вы могли такое вообразить себе, Хольтц, – отозвался Рейнхардт, хлопнув ладонью об угол стола; на его лице застыли негодование и злоба; кажется, ещё мгновение и он набросится на друга с кулаками. – Побойтесь бога, несчастный – мне пятьдесят четыре года.
   – Тем более непонятно, – ответил сидевший на диване, возвращая чашечку на столик. Фотографию он больше не взял.
   Юрген Хольтц ошибался, когда комментировал снимок: изображённая на нём девушка была совсем не такой, какой он описывал её, глядя с высоты своего возраста. Он был на четыре года старше своего друга, а потому, уже не мог увидеть того, что ещё способен видеть человек много моложе его. Прожитые им годы остудили то чувство, которое пылает в сердцах молодых, ещё способных видеть в прекрасном – прекрасное, особенно, когда оно затронет сердце так, как это произошло сегодня с хозяином этого дома. Девушка была мила и очаровательна: высокая, стройная, с мягкими чертами лица, смуглой кожей, выразительным взглядом и обворожительной улыбкой; волосы на макушке были уложены в две косички, при этом две пряди её длинных каштановых волос мягкой волной спадали на плечи. Она сидела в кресле, сдвинутом к двери кафе-кондитерской, выставив через порог свои стройные ножки, как если бы демонстрировала кроссовки фирмы «Рикер», что были на ней в этот день. В руках она держала картонный стакан с кофе и воткнутой в него соломинкой; в тот момент, когда она попала в объектив фотокамеры – она смотрела в сторону, поднося соломинку к губам; широкая улыбка застывшая на них не скрывала её «неправильный прикус» – который абсолютно не портил её, а наоборот – придавал улыбке ещё большее очарование. На ней были чёрные леггинсы, голубая ветровка и, если приглядеться внимательнее, можно увидеть вдетую в мочку правого уха стальную серьгу в виде креста.
   – Она похожа на Урсулу, – наконец прервал молчание Рейнхардт; когда он произносил эти слова Хольтц от неожиданности вздрогнул, уловив в голосе друга тоску и нежность, что заставило его задуматься.
   – Это ваша жена? – спросил Хольтц после небольшой паузы. Попыхивая сигарой, он наблюдал как его друг снова наполнил бокал, осторожно поднёс его к губам и замер; сейчас он был похож на дегустатора, который, прежде чем «смочить» полость рта – подносит бокал с вином к носу и нюхает его.
   – Мы не успели пожениться, – с той же тоской в голосе произнёс Рейнхардт. – Урсула умерла спустя год после нашего знакомства.
   – Вы никогда мне не рассказывали об этом, – ответил Хольтц с досадой; это снова заставило его задуматься; он уже собрался попросить друга рассказать ему об этой женщине, но что-то остановило его, и он только спросил: – Как она умерла?
   – Рак, – ответил Рейнхардт и, вскинув голову, одним глотком осушил бокал. Больше он не произнёс ни слова и в гостиной опять повисла тишина, слышалось только как механическое сердце настенных часов монотонно отмеряет бег времени.
   – Наверное, я не хотел чтобы кто-то узнал о моей боли, которая живёт во мне все эти годы, с тех пор как я потерял её, – ответил Гельмут Рейнхардт, подходя к окну; этот короткий участок – всего в три шага, он проделал так, словно и сам был тяжело болен; всё это время Хольтц не спускал с него глаз; он смотрел на него так, словно они только сегодня познакомились – во время воскресного обеда, и вот сейчас, когда он собирался поведать историю своей жизни, Хольтц и смотрел на него с интересом, словно хотел понять, что представляет из себя этот человек, и это было бы нормально, не будь они знакомы пятнадцать лет.
   Какое-то время Гельмут Рейнхардт неподвижно стоял у окна; оно выходило на залитый солнцем двор; тёплые лучи весело бегали по гостиной, что со стороны казалось неуместным, учитывая в каком состоянии пребывали хозяин дома и его гость: на лицах каждого ясно читались тоска и боль, которыми казалось заразилось и само помещение: не смотря на свет, что проникал из окна – всё здесь дышало грустью, как это часто бывает в пасмурный день поздней осенью.
   – Скажите мне, Юрген, ответьте на такой вопрос, – наконец заговорил Рейнхардт. – Почему смерть всегда забирает самых лучших, самых необходимых, самых дорогих тебе людей, без которых твоя жизнь теряет всякий смысл, и ты уже не ждёшь от неё ничего, и тобой владеет только одно желание – уйти вслед за ними…
   – Ну, что я могу вам на это ответить, дорогой Гельмут, – произнёс Хольтц задумчиво глядя в потолок, будто там искал слова, которые собирался сказать. – Каждому в жизни отмерен свой срок… – на мгновение он запнулся, потом продолжил: – Так распорядился наш Создатель, и, я думаю у нас нет права оспаривать его…
   – Мне не нужен ваш Бог, Хольтц, – прокричал Гельмут Рейнхардт запальчиво. – Если он настолько жесток, что способен убить такое невинное существо каким была Урсула – я отрекаюсь от него!
   – Не богохульствуйте, Гельмут, – наставительно произнёс Юрген Хольтц и замолчал, понимая, что всё, чего бы он сейчас не сказал – всё это его друг воспримет по своему; сейчас, когда его боль вновь вернулась к нему – любые наставления были бы бессмысленны, ибо ты, не испытывая той же боли, не способен её понять так, как её чувствует и воспринимает тот, чьё сердце она изо дня в день подтачивает.
   – Мы познакомились с ней в Баварии, во время проведения там ежегодной сельскохозяйственной ярмарки, – произнёс Рейнхардт, делая шаг от окна. – Я говорил вам, что в юности жил в живописном местечке под названием Ланддорф, где у отца была своя ферма. – Рейнхардт сделал паузу, вернулся к столу, снова наполнил бокал и продолжил рассказ. – В тот год мы приехали на ярмарку, где отец продавал свою «продукцию», а на часть вырученных денег покупал всё что нам было необходимо в хозяйстве. Год был удачным – мы хорошо заработали. В последний день проводились традиционные для этого мероприятия гуляния. Там я и встретил Урсулу. Признаюсь вам, Юрген, это была необыкновенная девушка – каких мне не доводилось встречать ни до неё, ни – после! – выдержав паузу, Рейнхардт улыбнулся, как бы посылая эту улыбку своим воспоминаниям. – Помимо того, что она была невероятно красивой, она имела редкий дар – радоваться каждому мгновению, что дарит жизнь. За всё время, что мне посчастливилось провести с ней, я ни разу не видел на её лице печаль; она всегда была весёлой; везде, где бы она не появилась – всё словно расцветало вокруг неё и даже самый грустный и печальный день – если ты проводил его с ней – нёс в себе радость и наполнял тебя той живительной силой, энергией, которых так не хватает большинству из нас. Рядом с ней я видел этот мир другим: когда ещё не было страха, зла, смертей, во времена его сотворения, когда наша земля была справедливой и чистой, и все живые существа жили вместе, одной семьёй. Вы улыбаетесь, Хольтц, а ведь я говорю чистую правду, нисколько не преувеличивая – это была необыкновенная девушка!
   Хольтц не хотел прерывать друга, чей рассказ настолько впечатлил его, что он желал дослушать его до конца, а потому промолчал.
   – После ярмарки, отец Урсулы пригласил нас погостить на его ферме, – продолжал Рейнхардт. – Эти баварцы настолько гостеприимны, что отказать им просто невозможно. Отец принял приглашение, чему я был несказанно рад – ведь это значило, что я смогу ещё некоторое время провести рядом с Урсулой. Те три дня, что мы провели в их поместье, промчались для меня как один. Не было ни одного места во всём Ланддорфе, куда бы мы с ней не заглянули. Она показывала мне все места, где любила проводить время. Где бы мы с ней не появлялись, я чувствовал себя так, словно провёл здесь всю свою жизнь; она со всеми была на «ты» и никого не обделяла вниманием, оттого люди и тянулись к ней; иногда это вызывало во мне чувство ревности; не желая портить эти чудесные мгновения, я старался подавлять это в себе и принимать её такой, какой она была. Когда минули эти три дня, я попросил её отца, чтобы он отпустил Урсулу некоторое время погостить и на нашей ферме. Помню, как герр Дорсельдоррф отошёл со мной в самую глубь сада, положил руку мне на плечо и принялся молчаливо всматриваться в мои глаза, словно хотел прочесть в них то, что лежало у меня на сердце по отношению к его дочери. Наконец он заговорил: «Я понимаю, мой юный друг, в мою Урсулу невозможно не влюбиться». Я собрался было возразить, но он не дал мне сказать ни слова – всё было написано у меня на лице. «Я отпущу её с тобой, – продолжал он, – потому что вижу – ты неплохой парень и я верю тебе. Потом, ты можешь приезжать к нам, но большего я не могу тебе обещать. В следующем году Урсуле исполнится восемнадцать, она ещё слишком молода, чтобы я позволил ей столкнуться с большим миром» – «Этот большой мир примет её как свою» – хотел сказать я, но промолчал. Я боялся – он не отпустит её, если я стану возражать ему.
   Неожиданно Гельмут Рейнхардт замолчал. Хольтц понял, что стало тому причиной: выступившие на глазах его друга слёзы заставили его сделать паузу. Ёрзая на мягком диване как на иголках, он с нетерпением ждал продолжения. Рейнхардт не торопился; он снова вернулся к окну; солнце изменило направление и теперь его лучи – покинув гостиную – переметнулись в ту часть двора, которая теперь и была согрета ими. Туда сейчас смотрел и хозяин дома.
   – Не смотрите на меня с таким ожиданием, дорогой Хольтц, – произнёс Рейнхардт, словно почувствовал на себе взгляд приятеля. – Мне нечего вам больше рассказать, кроме того, что я уже сказал. Жестокая судьба не позволила нам быть вместе: спустя девять месяцев Урсуле поставили этот страшный диагноз. После этого она прожила ещё три месяца. И я потерял её.
   Последние слова брошенные хозяином дома как вызов неизбежности – снова заставили Юргена Хольтца вздрогнуть; в тот же миг его тело прошибла холодная испарина и он, пробежав взглядом по фотографии, что лежала на журнальном столике – закрыл глаза; таким образом давая себе возможность прийти в себя. Он уже собрался сказать те слова, что вертелись на языке с того самого момента, как его друг делился с ним своей болью, но тот перебил его.
   – Вам, конечно, интересно узнать, как ко мне попал этот снимок, – сказал Рейнхардт, склонившись над журнальным столиком; Хольтц опять вздрогнул, когда голос его друга прорезал тишину комнаты. Занятый своими мыслями он не услышал, как тот подошёл к нему, – и что это за девушка, внешность которой вы имели наглость так несправедливо опошлить.
   Хольтц промолчал. Сейчас он испытывал стыд, ему так хотелось произнести эти слова, но он не мог сделать этого – язык словно одеревенел.
   – Сегодня утром, как обычно, я вышел купить свежий выпуск «Зюддойч цайтунг», – продолжал Рейнхардт, снимая с полированной поверхности снимок. – Погода стояла чудесная и я решил заглянуть в бар выпить кофе… вот тогда, проходя мимо того кафе, что не так давно открылось в нашем районе, я и увидел эту девушку. Она сидела напротив дверей, почти у самого входа, пила кофе из картонного стакана и разговаривала с какими-то парнями – они стояли на улице справа от дверей. В тот момент меня словно прошибло током – это была Она – моя Урсула… – волнение вновь заставило его сделать короткую паузу. – Пока она отвлеклась разговором, я вытащил телефон, «запустил» камеру и, делая вид, что снимаю помещение – навёл объектив и запечатлел этот Образ на видео. А уже дома, пересматривая его – я сделал этот снимок. Зачем показал его вам? Просто мне хотелось с кем-то поделится э т и м. Считайте это моей старческой прихотью… И не смотрите на меня с таким осуждением; я сделал это потому, что она напомнила мне Урсулу. Такой, могла бы быть наша дочь…
   Хольтц вскинул голову, но опять промолчал.
   – Как же она похожа на неё! – продолжал Рейнхардт, теперь уже другим голосом. – Этот блеск в глазах, эта улыбка, этот «неправильный прикус», каштановые волосы, бархатистая кожа… Это тёплое дыхание молодости, которым просто переполнено всё её существо – именно такой и была моя Урсула и именно таким я представляю то чувство, которое мы называем Любовью. Конечно, она не одевалась так броско, как эта девушка, но тогда согласитесь, было другое время и, соответственно, другая мода… – заметив состояние, в котором сейчас пребывал его приятель, Гельмут Рейнхардт прервал себя.
   – Хольтц, что с вами, вы плачете? – произнёс он с негодованием в голосе. 
   – Не обращайте внимания, – поспешил успокоить Хольтц. – Это от счастья. Я, признаться, очень рад за вас, что вам посчастливилось испытать это Чувство, пусть даже если оно было и недолгим. Не каждому это дано! И вот ещё что я хочу вам сказать: простите, что я имел неосторожность говорить об этой девушке в таком тоне… Вы правы – она прекрасна!