Снайпер. Глава 8. Хосе

Мотоцикл трясло на ухабах просёлочной дороги, ветер рвал воротник куртки, но Сашка почти не чувствовал холода. Перед глазами всё ещё стояла фигура генерала, замершая на долю секунды в ослепительной вспышке, и резкий хлопок выстрела, который будто разорвал сам воздух, оставив после себя звенящую тишину.
— Держитесь крепче! — крикнул Петрович, не оборачиваясь. Он вёл мотоцикл на предельной для этой разбитой дороги скорости, прижимаясь к рулю, чтобы хоть немного гасить удары подвески о землю. Его руки, покрытые сетью старых шрамов и свежих царапин, крепко выжимали ручку газа. Капли пота стекали по вискам, смешиваясь с дорожной пылью. Вера сидела в коляске, крепко держась за боковую ручку, подпрыгивая, боясь вывалиться на одном из ухабов. Время от времени она оглядывалась назад, проверяя погоню, и каждый раз её лицо становилось всё бледнее. Ветер трепал выбившиеся из-под капюшона короткие волосы, но она упрямо поправляла их, не отрывая взгляда от дороги.
— Клубы пыли вижу, — предупредила она. — За нами погоня. Две машины, может, три. Они не отстают!
Петрович выругался сквозь зубы. Мышцы на его шее напряглись, жилы вздулись, словно канаты. — Значит, план «Б». Держитесь.
Он резко свернул с дороги в сторону оливковой рощи. Ветви старых деревьев, раскинувшиеся над землёй, словно огромные зонты, встретили беглецов шёпотом листьев. Мотоцикл, старый, но надёжный, с надрывным рёвом глотал метр за метром неровной колеи. Двигатель хрипел, кашлял, но продолжал тянуть, выбрасывая из выхлопной трубы клубы сизого дыма. Пыль, поднятая колёсами, оседала на листьях, смешиваясь с серебристым налётом, и тут же гасла, не успевая взвиться в воздух — роща заглатывала все следы, прятала беглецов в своей зелёной тени. Позади, на дороге, ещё слышался отдалённый грохот — преследователи не сдавались. Их машины, судя по звуку, сбавили скорость, въехав в рощу, но продолжали упорно продвигаться вперёд. Впереди роща редела: сквозь просветы между стволами пробивался более яркий свет, а значит, скоро должен показаться просёлок, уводящий прочь от главной дороги. Беглецы знали: как только они снова окажутся на открытой местности, риск возрастёт в разы. Но и оставаться здесь было нельзя — преследователи могли обойти рощу и перехватить их на выходе, устроив засаду. Мотоцикл, преодолев последний крутой подъём, выкатился к полуразрушенной каменной стене пастушьей хижины. Её крыша, некогда покрытая черепицей, теперь зияла провалами, а стены покрывал плющ, цепляющийся за каждый камень. Петрович заглушил мотор. Наступила непривычная тишина, нарушаемая лишь учащённым дыханием беглецов и далёким гулом погони.
— Дальше пешком, — произнёс он, оборачиваясь к спутникам. Его голос, обычно твёрдый и уверенный, звучал чуть хрипло. — Машины не пройдут, а пехота будет осторожна. Мы выиграем время. И ещё… — он на мгновение замолчал, глядя каждому в глаза, — держитесь ближе ко мне. Здесь начинаются тропы, которые знаю только я.
Вера кивнула, с трудом выбираясь из коляски. Её руки дрожали, но она расправила плечи, стараясь взять себя в руки. Сашка молча снял с мотоцикла длинный рюкзак, перекинул его через плечо и встал рядом с Петровичем, готовый следовать за ним куда угодно. Трое беглецов, едва различимые в полумраке рощи, двинулись вглубь, скрываясь за густыми зарослями. Погоня приближалась, но теперь у них появился шанс — тонкий, как паутинка, но всё-таки шанс на спасение.
В это время в штабе легиона на окраине города царила напряжённая тишина, нарушаемая только резкими командами и стуком пишущих машинок. Полковник фон Райхенбах ходил по кабинету, сжимая в пальцах тонкую папку с донесениями, и время от времени бросал короткие взгляды на карту, где красными булавками были отмечены места возможных укрытий республиканцев.
— Это не случайность, — повторял он каждый раз, останавливаясь у окна. — Это была спланированная операция. Кто-то знал маршрут. Кто-то знал привычки генерала.
Майор Штольц, стоявший у стола, кивнул:
— Мы проверили все звенья цепи. Никто из офицеров не мог передать информацию. Значит, утечка либо в обслуге аэродрома, либо среди водителей. Либо… — он замолчал, — либо у нас есть агент.
Фон Райхенбах резко повернулся к нему:
— Тогда найдите его. И этих снайперов. Поднимите всех патрульных. Оцепите дороги. Пусть проверяют каждый дом, каждую ферму в радиусе пятидесяти километров. Генерал Шперле был не просто командиром, он был символом. Его смерть ударит по моральному духу солдат. Мы не можем позволить этим партизанам праздновать победу.
Штольц отдал честь и вышел, оставив полковника одного. Тот снова посмотрел на карту. В его голове уже складывался план: усиление охраны, переброска дополнительных подразделений, ночные рейды. Война не прощала ошибок, и эта ошибка уже стоила им слишком дорого.
Через три часа в кабинет фон Райхенбаха ворвался запыхавшийся лейтенант с пачкой свежих донесений.
— Господин полковник, первые результаты, — выдохнул он, протягивая бумаги. — Патрули у дороги на Толедо задержали подозрительную повозку. В ней мужчину, похожего на крестьянина, но при обыске у него нашли компас, блокнот с пометками о расписании смены караулов и… — лейтенант на секунду запнулся, будто сам не верил в то, что говорит, — и миниатюрный чертёж аэродрома.
Фон Райхенбах медленно взял блокнот, пролистал страницы, задержался на пометке «Таблада. Утро». Его губы сжались в тонкую линию.
— Где он сейчас?
— В подвале казармы, под усиленной охраной, — ответил лейтенант.
— Ведите ко мне немедленно!
Двое конвоиров ввели пленного в кабинет и посадили на стул, стоявший посередине. Перед ним сидел непримечательный человек. Среднего роста, не худой и не полный, ничем не выделяющийся силуэт. Всё в нём было сглажено, усреднено, ничем не примечательные черты — ни запоминающиеся глаза, ни выразительные скулы.
— Вы знаете, за что вас задержали? — спросил фон Райхенбах, не повышая голоса.
Мужчина поднял глаза. Взгляд был спокойный, затем сразу опустил вниз, избегая прямого контакта:
— Не знаю, господин. Я ехал домой к своим внукам.
Полковник встал, обошёл вокруг стола и подошёл к пленному, показывая раскрытый блокнот.
— Вы мне врёте. Этот «чертёж» — не просто набросок. Здесь схема позиций. Вы знали, где будет стоять охрана, когда приедет генерал. Вы вели наблюдение. Кому вы передавали сведения?
— Ничего не знаю. Я ехал домой на выходные, — упрямо повторял Хосе.
Фон Райхенбах сжал кулаки, но сдержался. Он понимал: перед ним звено целой цепи. И если он знает столько деталей, значит, где-то рядом те, кто нажимал на спусковой крючок.
— Откуда он у тебя? — он показал компас Хосе. — Такие вещи не валяются на дороге. Не выдают вместе с рабочей формой на аэродроме.
Хосе наклонил голову. Он знал: если сейчас соврёт грубо — ему не поверят. Если промолчит — решат, что скрывает что-то важное.
— От отца остался, как память, — спокойно ответил он. — Он умер ещё до войны. Был проводником на горных тропах в Сьерра-Неваде. Водил туристов. Говорил, что в горах нельзя доверять ни глазам, ни памяти — только стрелке компаса. Она не устаёт и не пугается.
Вошедший майор Штольц хмыкнул, будто хотел сказать: «Сентиментальная чушь», но фон Райхенбах поднял ладонь, останавливая его.
— И ты носил его с собой всё это время? Даже когда пошёл работать на аэродром?
— Да, — просто сказал Хосе. — Не как инструмент. Как напоминание. Отец говорил: «Держи направление. Даже если вокруг туман».
Полковник наклонился вперёд почти к самому лицу пленного.
— Интересное напоминание для человека, который помогает убивать генералов.
— Направление бывает разным, — тихо ответил Хосе. — Для отца это были тропы. Для меня — свобода моей страны.
Фон Райхенбах помолчал, потом взял компас, повернул его так, чтобы стрелка легла ровно.
— Сейчас направления путаются, — произнёс он почти без злости, скорее с усталостью. — Вчера ты шёл по тропе за отцом, сегодня эта тропа ведёт прямо в лапы смерти. Ты уверен, что твой компас всё ещё показывает верно?
Хосе не отвёл взгляда.
— Я уверен, что он показывает точно на север. Я не собьюсь с выбранного пути.
Штольц не выдержал: — Хватит этой философии! Он тянет время. Надо…
— Надо искать связного, — снова оборвал его фон Райхенбах. Он положил компас на стол, но уже не как улику, а почти как предмет, который вдруг перестал быть простым доказательством. — Если он передавал сведения только одному человеку, значит, этот человек — наша цель. Пытать его. Пока всё не расскажет.
Хосе увели.
Затем подошёл к карте, где красными булавками были отмечены возможные укрытия, и провёл пальцем по линии дороги, ведущей к аэродрому.
— Парень работал уборщиком, — рассуждал полковник вслух, скорее для себя. — В любое время дня он появлялся на аэродроме. Видел смены караулов, знал, когда садятся немецкие самолёты, когда приезжают инспекторы. Найти ответственного за набор персонала из местных. Если потянуть за ниточку, то клубок распутается. Мы ищем того, кто умеет видеть знаки. Того, кто связывает этих людей. Потому что он не знал стрелка. Стрелок не знал уборщика. Но кто-то знал их обоих. И этот кто-то всё ещё на свободе. Он посмотрел на компас и тихо произнёс: — Враг прячется в том, что мы считаем обычным. В старой привычке. В семейной реликвии. В простой вещи, которая на первый взгляд ничего не значит. Но это знак — я свой! Компас...
Штольц нахмурился: — Что теперь?
— Теперь, — он вернулся к столу, взял лист бумаги и подписал короткий приказ: «По уставу военного времени, за участие в диверсионной деятельности и содействие убийству генерала полагается высшая мера. Расстрел. Назначение исполнения на рассвете». До этого арестанта держать под строгой охраной. Никаких контактов. Никаких послаблений. Штольц кивнул и, отдав честь, вышел.