Жизнь и театр

  мемуары
                1. С чего начинается…
       Каждый человек имеет право на воспоминания, и каждый писатель на написание мемуаров. Так определяет этот термин словарь Ожегова: «Записки о прошлых событиях современника или участника этих событий». Вот и Даль помещает подобное определение: «Житейские записки; события, описываемые очевидцем, современником; записки учёных обществ». А вот и компьютерное определение: «Это любое художественное повествование, основанное на личных воспоминаниях автора. Таким образом, утверждения, сделанные в работе, считаются фактическими». Ага! Художественное повествование! То есть личное отношение автора к событиям, личная оценка поступков современников – своя правда! Что ж, тогда я напишу свои воспоминания – свою правду.
       Самое первое: я стою на крыльце бабушкиного и дедушкиного, конечно, дома и смотрю в большую металлическую бочку, полную воды, собираемой в неё водостоком с крыши. Там суетятся мелкие неизвестные существа – живут своей подводной жизнью. Интересно! Перил у крылечка нет, я вдруг закачалась, взмахнула руками… Тут крепкие руки обхватили меня поперёк живота, и мамин голос, задыхающийся от волнения, прошептал в ухо: «Доченька, нельзя! Упадёшь в бочку, утонешь!» Потом, в разумном возрасте, часто приходило в память,  как мама не раз с ужасом вспоминала этот случай. Мне было тогда полтора года от рождения.
       Домик родителей мамы находился в селе Будилово под Минском, на автобусе до центра белорусской столицы минут двадцать, как помнится.  Дворик с сараем под соломенной крышей, украшенной ярко-зелёным мхом, у сарая будка рыженькой собачонки Томика, рядом калитка в огород. Этот огород стоит и сейчас перед глазами: длинные зелёные шнуры грядок. Подумаешь теперь, как два небольших ростом, в моём детстве уже немолодых человека (мама их последний, 14-й ребёнок), справлялись с этим куском земли, обработанным идеально – ни травинки, ни соринки?.. За невысоким штакетником справа от входа в ворота двора – погреб с каменной лестницей вниз, всегда на замке, а дальше ряд вишнёвых деревьев вдоль забора, за которым – чужая усадьба.
       Ах, эти вишни! По рейке, скрепляющей доски забора, доберёшься до дерева и… Меня считали малоежкой, но живот чуть не лопался от любимых ягод, разве полезет туда суп или борщ? Бабушка покупала на конфетной фабрике к моему приезду «из-под полы» шоколадный колобок,  дедушка колол его на куски маленьким тесаком, я могла есть сколько угодно, но мне был строгий выговор за то, что заметили, как подкармливаю кусочками пса Томика. А я его любила, он меня тоже. Его не отпускали с цепи, но я отцепляла цепь с длинной, протянутой через двор, проволоки, и мы с ним неслись во всю прыть с горки на луг, по деревянным кладкам к сосновому бору, где была могила солдата, погибшего в войну. За ней кто-то ухаживал, а я, присев на траву рядом с холмиком, всё думала: как это умереть, лежать в земле, ничего не видеть, не слышать, даже не дышать… Задерживала на минутку дыхание и на выдохе уже чувствовала, как Томик дёргает цепь, хочет бежать…
       В Будилове жили наши родственники: мамина сестра тётя Аня, её муж дядя Саша, дети Алла и Миша – любимые мои двоюродные. У Миши был велосипед, я пыталась его освоить и, наконец, врезалась в не  оструганные доски чужого забора. Заноз было несчётное количество, мама повезла меня в больницу, там медсестра дёргала иголкой занозы, мазала жгучим спиртом и сделала укол от столбняка. Сказала маме, что я очень терпеливый ребёнок. Как напророчила: терпеть я умею.
        Мамин брат дядя Тимофей поселился посередине единственной улицы села, за его домом и был сосновый борок. Только став взрослой я узнала, что эта семья пережила большое горе: старший их сын двенадцатилетний Коля на уроке физкультуры в школе упал с какого-то снаряда вниз головой и убился, а самая младшая Женечка опрокинула на себя таз с горячим вареньем и в муках умерла через пару дней… У них остались две дочки. Теперь понимаю, как тяжко пережить такое. В конце улицы в крайнем доме жили дядя Сила (Силлантий) с тётей Марусей, общих детей у них не было, спасибо, у Марии был сын Павлик. В их доме было большое зеркало-трюмо, на полочке которого помню пузатенького стеклянного чёртика в резиновом колпачке и с краником на причинном месте. Нажмёшь на колпачок, и этот гадёныш описает тебя одеколоном из краника. Здесь я начинаю вспоминать событие, одно из самого главного в моей жизни, о чём и хочу написать воспоминания, то бишь, мемуары.