Марк Эрнжи. Чума и протестанты

ЧУМА И ПРОТЕСТАНТЫ 
Марк Эрнжи

Это было беспрецедентно. На самом деле вспышка чумы в Китае, которая распространилась за моря и нанесла ущерб Италии, а оттуда, как лесной пожар, перекинулась на всю Европу, была лишь вопросом времени. Нет, это не COVID-19. Это была печально известная волна бубонной чумы, которая преследовала человечество в XIV веке. Эта эпидемия, известная как «Чёрная смерть», вероятно, из-за чёрных пятен, которые она оставляла на коже, за период с 1345 по 1352 год унесла жизни около трети населения от Индии до Исландии. Во второй половине XIV века от этой чумы погибла половина населения Англии. [1] Для сравнения: эта волна чумы унесла больше жизней, чем все войны XX века вместе взятые. Это был не просто эффективный, но и быстрый убийца - смерть наступала примерно через три дня после появления симптомов. Болезнь распространялась с такой ужасающей скоростью, что итальянский гуманист Джованни Боккаччо (1313–1375) заметил: «Сколько галантных кавалеров, прекрасных дам и бойких юношей, которых Гален, Гиппократ и Эскулап (не говоря уже о других) сочли бы здоровыми и крепкими, позавтракав утром со своими родственниками, знакомыми и друзьями, в тот же вечер ужинали со своими предками на том свете!» [2]
Сейчас, когда мы пережили пандемию COVID-19, полезно вспомнить историю эпидемий. За считанные месяцы наша жизнь перевернулась с ног на голову (и такие жители Австралии, как я, к счастью, избежали многих страданий). В то время как люди сталкиваются с изоляцией, а церкви - со сложными проблемами, может быть утешительно слышать о том, как христиане реагировали на эпидемии и пандемии на протяжении всей истории. Именно поэтому многие в различных обсуждениях в социальных сетях, постах в блогах и онлайн-статьях обращаются к историческим прецедентам, связанным с эпидемиями, - часто из эпохи Реформации, - чтобы взглянуть на происходящее под другим углом.
Данная статья - попытка сделать именно это. Далее мы перенесемся в мир, не так уж сильно отличающийся от нашего. Это мир XVI века, в котором мужчины, женщины и дети с тревогой избегают заражения и отчаянно ищут лекарства от, казалось бы, неизлечимых болезней. Это мир, на который недавно повлиял приход новой социальной платформы — печатного станка, где в исторических, теологических, биологических и даже астрологических публикациях рассказывается история чумы. И наконец, это мир, охваченный спорами о Священном Писании, церкви и, прежде всего, о природе спасения. Это мир Реформации, и, путешествуя по четырем местам, где свирепствовала чума, и останавливаясь по пути для богословских размышлений, мы узнаем не только что-то об истории того периода и даже не что-то о людях, сыгравших в ней свою роль, но, в конце концов, мы узнаем что-то о Боге, Который стоит за этой историей и вошел в нее, чтобы спасти страдающих грешников.

Цюрих

Мы начинаем наше путешествие в Цюрихе. В январе 1519 года 35-летний Ульрих Цвингли (1484–1531) был назначен народным священником Гросмюнстера, главной церкви в центре города.[3] Чума поднялась вверх по Рейну, к весне опустошив Базель и Шаффхаузен, а к августу добралась до Цюриха. В то время Цвингли был за городом, восстанавливал силы на минеральном источнике после изнурительных первых восьми месяцев служения. Но он сразу же вернулся, чтобы навестить больных и позаботиться о них. Он быстро переходил от одного прихожанина к другому, лично ухаживая за ними и везде, где мог, утешая их Евангелием. Его друзья беспокоились из-за его самоотверженности, особенно учитывая его важные обязанности. «Выполняйте свой долг, - сказал один из них, - но в то же время берегите свою жизнь». [4] За несколько месяцев погибла треть населения города - около 2500  человек стали жертвами чумы.
Вскоре Цвингли сам слег и заразился чумой. Его организм и без того был ослаблен из-за того, что он постоянно ухаживал за больными и умирающими, и теперь казалось, что народный священник Цюриха не поправится. Весть о приближающейся смерти Цвингли разлетелась по всему миру, и его друзья были в отчаянии. Генрих Буллингер позже рассказывал, что за Цвингли постоянно молились. Семья в родном городе Цвингли, Тоггенбурге, и друзья, такие как Каспар Хедио из соседнего Базеля, были подавлены этим известием. Однако по милости Божьей силы постепенно возвращались к Цвингли, пока он полностью не восстановился.
На протяжении всей болезни он время от времени сочинял стихотворные строфы, которые в итоге легли в основу его знаменитого «Чумного гимна», Pestlied. Это влиятельное произведение отражает весь спектр эмоций, которые он испытывал на разных этапах болезни. Оно было написано в три этапа: сначала в начале болезни, затем во время болезни и, наконец, в период выздоровления. Оно отражает его веру в Бога, когда конец был близок:

Исполни Свой замысел: для Тебя нет ничего невозможного.
Я всего лишь Твой сосуд, который может быть как целым, так и разбитым вдребезги.
В песне также звучит его искренняя хвала Богу, когда он был спокоен:
С Твоей помощью, без которой я ничего не могу сделать,
я с радостью перенесу удары и шум этого мира как цену здоровья.[5]

Историки Реформации называют этот эпизод настоящим поворотным моментом в богословских взглядах Цвингли. Начиная с этого момента в его трудах говорится о том, что Бог управляет всем сущим, даже чумой. Это, в свою очередь, указывает на более широкий взгляд на чуму и Божественное провидение. Цвингли и другие реформаторы не считали чуму чем-то, что находится вне контроля Бога. Напротив, они понимали, что чума, безусловно, находится в сфере Божественного владычества.[6] Они привели библейские примеры эпидемий - египетская чума при фараоне (Исх.7-12), эпидемии, посланные в ответ на золотого тельца, сотворенного Аароном (Исх. 32: 35), и перепись, проведенную по указу царя Давида (2 Цар 24; 1 Гл. 21), проказу, нанесенную царю Озии за его непослушание (2 Цар 15; 2 Гл. 26), и силу чумы, дарованную Смерти и Аду в Апокалипсисе (Откр 6) - в качестве точек сравнения с эпидемиями XVI  века. Они воспринимали свой опыт в контексте, схожем с библейскими эпидемиями, особенно в той части, где чума считалась божественным наказанием за грех. Это часто подкреплялось применением благословений и проклятий из Второзакония к их недавнему послушанию или непослушанию. Таким образом, страдание от чумы в лучшем случае интерпретировалось как Божья кара, или наставление, или отцовская дисциплина, а в худшем - как Божье проклятие, гнев или наказание за грех.
Иногда чуму напрямую связывали с определёнными грехами. Упоминание апостолом Павлом в 11-й главе Первого послания к Коринфянам о связи злоупотребления Вечерей Господней со слабостью и болезнями использовалось для того, чтобы связать римско-католическую мессу со вспышками чумы. Другие действия римской церкви, такие как возрождение идолопоклонства и жестокие гонения при «Кровавой Марии», также считались непосредственными причинами чумы. Но чаще всего чума воспринималась как общий знак Божьего недовольства грехом и потому призывала к личному и национальному покаянию. Английский епископ Джон Хупер приводит прекрасный пример в своей Проповеди, которую следует читать во время чумы (1553). Он говорит, что все священники - это стражи и надзиратели, и поэтому они должны увещевать своих прихожан и обличать за их грехи, читая эту проповедь во время чумы. Этот довольно необычный отрывок из проповеди епископа начинается с описания различных причин возникновения чумы, различных способов борьбы с ней (главный из которых - покаяние) и завершается следующими словами: "“А потому, теперь, когда Богу угодно за наши проступки показать язвами и болезнями, ибо Он оскорблен: давайте все мы, служители Церкви и стражи народа, призовем людей  усердно покаяться и поверить Евангелию, и жить благочестивой и добродетельной жизнью, чтобы ради Христа Он милостиво отвратил от нас Свои язвы: и даровал нам Свою всемилостивейшую милость, сохранив Свою вселенскую Церковь, нашего самого благочестивого суверенного господина и Короля, Эдуарда Шестого, самый достопочтенный совет Его Величества и все королевство. Так тому и быть».[7]
Примеров связи между повиновением и чумой множество, и многие из них можно найти в литургиях Реформации. В «Форме церковных молитв» Жана Кальвина Богу молятся за «народы, которых Ты поражаешь чумой». Действительно, Кальвин был настолько предан молитве во время чумы, что выделил дополнительный день для ходатайств, в число которых входили следующие молитвы: “Даже если бы проклятия, которыми Ты ранее исправлял ошибки твоего народа Израиля, обрушились на нас - мы признаем, что это было бы действительно справедливо, и мы не стали бы оспаривать, что мы этого заслуживаем”. Из-за обстоятельств их создания (изгнание, а не чума) целые отрывки женевских покаянных молитв у Кальвина были скопированы и вставлены в регулярную еженедельную голландскую литургию, написанную Петрусом Датеном, завещавшим покаянный тон. к голландской реформированной литургической традиции. Подобный тон можно уловить в литургических произведениях Джона Нокса, в которых говорится о том, что во время чумы Бог «справедливо угрожает» людям, а также в Мидделбургской литургии пуритан, которые считали чуму «явным знаком Божьего гнева».”[8] В Книге общих молитв архиепископа Кранмера (1552) в разделе, посвященном посещению больных, говорится: «Какой бы ни была ваша болезнь, знайте, что это Божье посещение». [9] Таким образом, для этих ранних реформаторов идея страдания полностью укладывалась в рамки Божьего всевластия. Такого же мнения придерживался Мартин Лютер, и теперь мы обратимся к Виттенбергу.

Виттенберг

Это был 1527 год, прошло десять лет с тех пор, как он прибил свои 95 тезисов к дверям замковой церкви в Виттенберге. В начале августа в Виттенберг пришла чума, и, в то время как все вокруг него бежали, Мартин Лютер вместе со своей беременной женой Катариной остался - вопреки совету и просьбе курфюрста Иоганна - чтобы ухаживать за больными. Хотя сам он не заразился, Лютер, как и Цвингли, чувствовал пастырскую ответственность и остался, чтобы служить. Действительно, примерно в это время Лютер написал свой знаменитый гимн «Могучая крепость - наш Бог».[10] Но как правильно реагировать на чуму - бороться или бежать, оставаться или отступать? Этот вопрос волновал многих, и пастор Иоганн Хесс из Бреслау (ныне  польский город Вроцлав) написал Лютеру и попросил у него совета. Лютер ответил вдумчивым пастырским богословским трактатом под названием «Можно ли бежать от смертельной чумы».
С самого начала ясно, что Лютер признает, что христиане могут по-разному отвечать на этот вопрос с точки зрения этики. Он отмечает, что «сильные духом» могут быть твердо убеждены в том, что «не нужно и не следует бежать от смертельной чумы». Это хорошо и достойно похвалы. Но поскольку таких сильных духом христиан немного, то не стоит возлагать на всех бремя необходимости оставаться. Действительно, две основные группы, которые, по мнению Лютера, должны оставаться в городе во время чумы, - это церковнослужители и гражданские чиновники, такие как мэры, судьи и т. д. Проповедники и пасторы должны оставаться, потому что так поступают добрые пастыри: подобно Христу Иисусу, добрые пастыри отдают свои жизни за своих овец. Государственные чиновники должны оставаться, потому что Бог назначил их правителями, и они не должны оставлять свои общины без присмотра. Есть и третья группа, о которой говорит Лютер, - более неоднозначная, но тем не менее важная: люди, состоящие в отношениях служения или долга друг перед другом, например хозяева и слуги, хозяйки и горничные, родители и дети и так далее.
Таким образом, это очень продуманный труд по пастырскому богословию. Тем не менее в нем есть некоторые странности, например предупреждение Лютера о том, что те, кто остается из корыстных побуждений, скорее всего, заразятся, получат увечья или умрут; а также увещевание Лютера о том, что тех, кто остается из благочестивых побуждений, Бог скорее всего защитит и присмотрит за ними. Но в нем также содержатся полезные советы для тех, кто служит в христианском служении: во-первых, призывайте людей посещать церковь и слушать проповедь, чтобы они могли через Слово Божье узнать, как жить и как умереть; во-вторых, каждый должен готовиться к встрече с Богом, исповедуя свои грехи,[12] принимая таинство Вечери Господней и примиряясь с ближними; и в-третьих, если кто-то хочет, чтобы его посетил пастор, позаботьтесь о том, чтобы это произошло как можно скорее, пока болезнь не усугубилась. Превосходя даже эту выдающуюся мудрость, трактат Лютера предлагает один из самых глубоких христологических аргументов в пользу того, чтобы оставаться и служить страждущим. Он пишет: «Я хорошо знаю, что, если бы Христос или Его мать слегли из-за болезни, все были бы так заботливы и с радостью стали бы их слугами или помощниками. Все хотели бы быть смелыми и бесстрашными; никто бы не убегал, а все бы бежали на помощь». И все же они не слышат того, что говорит Сам Христос: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» [Мф. 25:40]». [13]
Это понимание имеет огромное значение для пастырского служения, и чтобы продолжить разговор о пастырской и практической мудрости, обратимся к Жану Кальвину.

Женева

Французского реформатора Жана Кальвина часто воспринимают как одного из самых суровых и бескомпромиссных лидеров Реформации. Однако если начать читать его письма, особенно на тему чумы, картина вырисовывается совсем иная. Узнав о вспышке чумы в Страсбурге в 1541 году, Кальвин в отчаянии написал своему близкому другу Гийому Фарелю. Он рассказал, что его брат бежал в соседнюю деревню, а его собственная жена тоже нашла безопасное место. «День и ночь, --писал он, - моя жена была в моих мыслях, нуждаясь в совете, ведь она была лишена мужа». Однако больше всего Кальвина потрясла новость о том, что его «чрезвычайно уважаемый» друг Клод Фере скончался от чумы. Он сокрушался: «Эти события вызвали у меня такую печаль, ... вы не поверите, какое горе терзает меня из-за смерти моего дорогого друга Клода». … Я не могу прийти ни к какому другому выводу, кроме того, что Господь, забрав его, хотел сурово покарать меня за мои грехи.[14]
К этому моменту Кальвин стал свидетелем страданий многих людей, в том числе маленьких детей: сына Ульриха Цвингли Вильгельма, сына Иоганна Эколампадия Евзебия и даже своих собственных детей. В письме к лозаннскому реформатору Пьеру Вире (известному как «улыбка Реформации» за его убедительные проповеди!) в 1542 году он писал: «Господь, несомненно, нанес нам тяжелую и горькую рану, отняв у нас младенца-сына». [15] В письме к Фарелю в 1544 году он писал: «Чума снова тревожит нас и, кажется, распространяется все шире». Моя маленькая дочь страдает от непрекращающейся лихорадки». [16] Таким образом, мы можем понять, почему Кальвин так много делал для помощи другим людям, страдавшим от чумы. Теодор де Беза, писавший после смерти Кальвина, вспоминал, как в 1551 году, когда он сам страдал от чумы в Лозанне, именно Жан Кальвин и Пьер Вире делали все возможное, чтобы помочь ему на расстоянии. [17]
Но забота Кальвина о людях не ограничивалась пастырской перепиской. Когда в 1542 году Женеву охватила эпидемия чумы, городской чумной госпиталь в квартале Пленпале вновь открылся для оказания помощи больным и страждущим, и городские власти решили назначить пастора для выполнения этой важной роли. Были значительные  колебания среди группы пасторов относительно того, стоит ли добровольно браться за эту роль, так что Кальвин высказался Вире: “Но пока мы находимся в этом служении, я не вижу, чтобы какой-либо предлог помог нам, если из-за страха заражения мы окажемся неспособными выполнять свой долг, когда наша помощь больше всего нужна ”.[18]
Пастор Пьер Бланше, которого хвалят как человека с “большим сердцем”, вызвался добровольцем и был назначен на эту опасную должность, но год спустя заразился чумой и расстался с жизнью из-за храброго служения. Несмотря на ожидания, связанные с  пастырской ответственностью, никто не мог заменить Бланше. Хотя Кальвин сам был готов бескорыстно служить, женевские магистраты сочли его слишком значимой фигурой, чтобы его потерять, и поэтому не рассматривали его кандидатуру. Должность была определена с помощью обращения к Богу и жребия, но даже это не помогло найти замену, поскольку выбранные кандидаты отказались от должности. В конце концов на освободившееся место был назначен неопытный священник по имени Матье де Женестон, но, к сожалению, он тоже умер, и это произошло вскоре после того, как он приступил к служению больным и страждущим. Этот эпизод, который по праву называют «едва ли лучшим часом для Братства пасторов», проливает свет на сложные реалии пастырского служения во времена чумы. Не в последнюю очередь это касается непростых размышлений о том, что является бескорыстием и эгоизмом, смелостью или трусостью, верностью или страхом в ходе исполнения служебных обязанностей. [19]
Этот эпизод также затрагивает тему здоровья и лечения в эпоху Реформации. Это важно понимать, поскольку между современным и раннесовременным пониманием медицины существует огромная пропасть. Во времена Реформации в медицинских дискуссиях доминировали два ключевых мыслителя: древнегреческий врач Гиппократ и римский врач Гален. Первый сформулировал теорию о четырёх телесных жидкостях: крови, флегме, чёрной и жёлтой желчи, которая была модифицирована и усовершенствована во второй системе. Считалось, что болезнь возникает из-за дисбаланса телесных жидкостей и темперамента.[20] Так, например, человек с избытком флегмы (которая была холодной) мог съесть что-то горячее, например красный перец чили, и это его вылечило. Помимо теории противоположностей, предлагались и другие методы лечения, такие как кровопускание, при котором использовались пиявки или делался временный надрез на венах (или пациент обращался к местному цирюльнику-хирургу, как это делала Worshipful Company of Barber-Surgeons в Лондоне), а также очищение организма с помощью рвотных и слабительных средств или различных лекарств. Последнее было особенно актуально в случае чумы.
Изобретение печатного станка позволило печатать огромное количество медицинских рекомендаций - иногда это были официально одобренные тексты, иногда - классические трактаты, переизданные в соответствии с проверенными методами, а иногда  новые работы, созданные просто на основании авторитета врача. Например, «Греческая аптека» была впервые напечатана на французском языке, а затем многократно переиздавалась на других языках. Это побуждало людей искать растение под названием торментилла (также известное как фистулярия или таглафайра), которое росло на холмах и во влажных местах. Порошок из этого растения, смешанный с водой из скабиозы, по-видимому, помогал справиться с чумой, если его принимали в начале болезни.[21].
 Английский доктор физики Эндрю Борд, получивший международное признание, который учился в Монпелье вместе с передовыми специалистами в области медицины раннего Нового времени, давал более подробные инструкции по лечению чумы. Помимо прочего, он советовал делать помад - шарики из ингредиентов, которые можно было использовать для окуривания домов во время чумы. По его рецепту нужно было взять: три драхмы лабданума, одну драхму древесины алоэ, две с половиной драхмы греческой амбры, по драхме мускатного ореха и храмового дерева, затем смешать все это с розовой водой и сделать шарик. «И эта вышеупомянутая помадка, - говорит доктор Борде, - не только очищает воздух от микробов, но и успокаивает разум» (удобный бонус!).[22]
 Среди множества рецептов от чумы один из самых странных взят из загадочной книги, написанной под псевдонимом, «Тайны преподобного мастера Алексиса из Пьемонта, содержащие превосходные средства от различных болезней». После своего лекарства от чумы,  идеального рецепта средства от чумы, «неоднократно испытанного», он предлагает нам это необычное лекарство под простым заголовком «еще одно»: «Возьмите навоз или экскременты мальчика в возрасте от десяти до двенадцати лет, высушите их, а затем измельчите в порошок». После этого добавьте максимум две ложки в стакан белого вина и дайте больному выпить не позднее чем через шесть часов после приступа горячки, и чем раньше, тем лучше. Это средство помогло многим людям». [23]
Не менее странной для современного уха является тема астрологии, которая во времена Реформации считалась практически тем же, что и астрономия. Из-за того, что люди раннего Нового времени считали, что небесные тела связаны с земными, они полагали, что звездная система влияет на повседневную жизнь. Звезды влияли не только на времена года, урожай и приливы, но и на здоровье и благополучие. Прекрасный пример - нормандская церковь XII века в приходе Святой Девы Марии в Иффли в  Оксфорде, где на каменной кладке у входа в здание были вырезаны знаки зодиака. Это было сделано не из суеверия, а из благоговения перед Богом, Который создал Вселенную такой, чтобы все в ней работало как единое целое. Поэтому при диагностике чумы врачи сверялись со звездными картами и гороскопами, и разные методы лечения (например, кровопускание) были более или менее успешными в зависимости от времени года. Так называемый «Превосходный трактат» итальянского астронома Энтони де Монтульмо предсказывал внезапную смерть и эпидемию 6 августа 1555 года в зависимости от соединения Марса и Юпитера в знаке Весов.[24] Знаменитый Мишель Нострадамус каждый месяц делал тошнотворные предсказания и даже отправил своему епископу дополнительный набор предупреждающих знаков и средств, которые должны были помочь справиться с предсказанными бедствиями в 1559 и 1566 годах. [25]
Важно отметить, что если Цвингли, Лютер, Меланхтон и большинство реформаторов верили в астрологию, то Кальвин - нет. Действительно, в своем «Предостережении против астрологии» (1549) он выразил свое неодобрительное отношение к астрологии. Он не был против того, чтобы люди искали связи между небесными и земными объектами. Он писал: «Мы не должны полностью отрицать, что иногда существует определённая связь между эпидемией, которую мы наблюдаем, и влиянием звёзд, известным как астрология» [26] Он хотел, чтобы люди искали Бога, а не прибегали к низменным средствам вроде астрологии, и прежде всего искали волю Божью и доверяли Ему больше, чем любым творениям. «Поэтому давайте научимся полагаться на обетования и угрозы Божьи, которые, поскольку они никак не связаны с положением звезд, учат нас тому, что мы не должны зацикливаться на звездах». [27]
Однако у Кальвина была и другая причина для беспокойства: колдовство. Точнее, очень странная практика, которая распространилась в 1530-х годах по всей Швейцарии, юго-западу Франции и северной Италии и называлась «заговариванием». Это была злонамеренная попытка распространить чуму с помощью мазей, которыми смазывали здания и животных[28], а Женева, где жил Кальвин, была, по словам Диармайда Маккалоха, «эпицентром распространения чумы»[29]. В 1545 году Кальвин сообщил Освальду Миконию, что только что был раскрыт заговор мужчин и женщин, которые в течение трёх лет распространяли чуму по всему городу. Судя по всему, эти разносчики чумы (les engraisseuers) смазывали дверные косяки и проходы в домах своей ядовитой мазью. Понятно, что на это тайное общество «смазывателей» обрушилась вся мощь закона, и Кальвин одобрил их преследование за  действия, караемые смертной казнью.

Англия

Давайте отправимся через Ла-Манш в Королевство Англия, Уэльс и Ирландия (а также в некоторые уголки Франции, но ненадолго). Англии пришлось столкнуться не только с Черной смертью, но и с другой чумой - потницей, которая, хотя и не всегда приводила к летальному исходу, могла убить за считанные часы. По словам будущего королевского врача Джона Кая, первыми симптомами были резкие приступы боли в спине или плечах, руках или ногах, затем - боль в печени или желудке, далее - головная боль, неконтролируемые движения тела, затем - обильное потоотделение и, наконец, непреодолимое желание спать. [30] «Потница» (вероятно, крайне тяжелый грипп. - Пер.) унесла жизни тысяч людей, не делая различий между сословиями: среди жертв было много придворных Тюдоров, в том числе брат и отец Анны Болейн, двое сыновей герцога Саффолка, а также,  как живо описала Хилари Мантел в серии романов «Волчий зал», а Диармайд Маккалох - в своей мастерски написанной биографии - жена и дочери Томаса Кромвеля. Все это произошло в 1528 году[31]. Неудивительно, что король Генрих VIII был в ужасе от этой эпидемии. Как только до него доходили вести о вспышке потницы, он распускал свой двор и уезжал в безопасное место, часто оставляя жену и любовниц в других городах, чтобы самоизолироваться. Интересно, как бы изменилась мировая история, если бы король Генрих не был таким ипохондриком и умер от заразы!
Аналогичный вопрос можно задать о том, как Томас Кранмер успешно сбежал от чумы в 1529 году. Когда в Кембридж пришла чума, он сбежал и переехал в Уолтем-Холи-Кросс в Эссексе. Именно там он обсуждал «Великое дело» короля Генриха VIII со Стивеном Гардинером и Эдвардом Фоксом. Во время этого разговора Кранмер предложил провести общеевропейскую консультацию с участием университетов по вопросу законности планируемого расторжения брака Генриха с Екатериной Арагонской. Его идею горячо поддержали Гардинер и Фокс, а главное - сам король. Остальное уже история, но этот эпизод напоминает нам о неожиданных побочных эффектах, которые иногда возникают в самых тяжелых обстоятельствах, даже во время пандемии.
Последний случай потницы был зафиксирован в 1551 году, когда она унесла жизни около  2000 человек только в Лондоне, что по сегодняшним меркам не так много, но по меркам XVI века составляло значительную часть населения города. Тем не менее чума продолжала свирепствовать, и нам стоит задуматься о пастырских предписаниях, установленных архиепископом Кранмером и его командой реформаторов. В «Книге проповедей» Кранмера 1547 года ясно сказано, что «когда Бог являет нам Свой грозный лик, то есть насылает на нас ужасные бедствия, меч, голод или чуму, это означает, что Он сильно разгневан на нас».[32] Это, конечно, придает дополнительный смысл ответу «Господь наш, избавь нас» в молитве об избавлении от чумы в Великой Литании.
Пожалуй, самым ярким литургическим откликом на чуму является «Порядок посещения больных» в «Книге общих молитв». Здесь Кранмер и его литургическая команда предлагают действенную и чуткую пастырскую стратегию заботы о больных. Она богата богословским содержанием и имеет огромное значение для служения в контексте пандемии. На самом деле она регулярно упоминается в различных дискуссиях о допустимости проведения Вечери Господней в интернете.[33] Многие современные священники и миряне поспешили указать на возможность так называемого «духовного причастия». То есть, если по каким-то причинам больной не может причаститься Телу и Крови Христовым, то священник должен объяснить ему, что он вкушает Тело и Кровь Христовы верой, даже если не принимает причастие устами. Таким образом, духовное причастие - это реальность. Тем не менее наличие духовного причастия не означает, что мы должны практиковать дистанционное или онлайн-общение. Это просто означает, что, даже если мы физически не можем вместе отпраздновать Вечерю Господню, мы все равно должны радоваться общению со Христом Иисусом уже сейчас.
Еще одной примечательной реакцией на чуму стал рост посещаемости церквей. То есть чума и мор не привели к тому, что жители Лондона в эпоху Реформации перестали ходить в церковь, скорее произошло обратное. Во время Великой чумы 1563 года действительно были запрещены большие собрания для молитв и проповедей, поскольку они «в это заразное время могли способствовать распространению инфекции». [34] Однако на небольшие приходские собрания такой запрет не распространялся. Действительно, королева Елизавета написала письмо, призывающее к более усердной совместной молитве в это непростое время. Викариям и пасторам было поручено увещевать все семьи, чтобы те, если их не отвлекают неотложные дела или болезнь, посещали свою приходскую церковь по воскресеньям, средам, пятницам и во все церковные праздники для молитвы. Служба по средам включала в себя утреннюю молитву, четверть часа  личной молитвы в тишине, Великую Литанию, Святое Причастие и проповедь. Пятничная служба состояла из утренней молитвы, великой ектении и нескольких других глубоких молитв, одна из которых звучала так: "“Даруй нам, о всемилостивый Отче, чтобы мы не впали в величайшее из всех зол, чтобы не стали хуже под Твоим бичом; но чтобы этот Твой жезл по Твоей небесной благодати мог быстро произвести в нас плод и действие истинного покаяния, непритворного обращения к Тебе и совершенного исправления всей нашей жизни; чтобы, когда мы через наше раскаяние сейчас наиболее достойно ощущаем сладкое утешение Твоих милостей, милостиво прощающих наши грехи и с сожалением освобождающих от этих тяжких наказаний и ужасных язв. Этого мы просим у Тебя, о милосерднейший Отец, ради Твоего возлюбленного Сына, нашего Спасителя Иисуса Христа. Аминь».[35]
На этом церковные меры во время чумы не заканчивались. Были напечатаны издания с дополнительными молитвами и размышлениями для домашнего чтения, а также множество хороших литургических материалов для нашего времени в условиях эпидемии.[36] Кроме того, королева и архиепископ Паркер активно выступали за введение всеобщей постной недели по всему королевству, а когда чума пошла на спад, были опубликованы дополнительные литургии для прославления. Любопытно, что архиепископ Паркер хотел отпраздновать это событие торжественной службой причастия в соборе Святого Павла в Лондоне, в то время как епископ Лондонский Гриндал хотел провести простую благодарственную службу. Гриндал опасался, что это будет просто публичное зрелище, напоминающее недавно отмененную Высокую мессу, а Паркер считал, что литургическое предложение Гриндала было слишком дидактичным и слишком далеким от форм, описанных в Книге общих молитв.[37] Хотя это и свидетельствует о незначительных различиях в церковном управлении и личностях в начале елизаветинского периода, это также указывает на необходимость тщательно обдумать празднование окончания страданий. Это важный момент для современных читателей, которые задумываются о церковных праздниках после пандемии. Действительно, эсхатологический посыл лондонских молитв того времени вполне мог бы быть повторен в подобных торжествах здесь и сейчас: «чтобы мы… вкусив здесь, на земле, Твоих небесных радостей и имея залог Твоего вечного милосердия, всегда возносили Тебе хвалу и честь в этой жизни, а после этой преходящей и жалкой жизни вечно жили и радовались с Тобой» [38].
Помимо церковных законов, действовавших во время эпидемии чумы, существовало и гражданское законодательство, например законы о социальной изоляции, принятые в ответ на перенаселенность Вестминстера. Из-за жадных арендодателей, которые набивали свои дома арендаторами («в каждой комнате кишмя кишит»), в этих домах разрешалось жить только одной семье. Кроме того, каждому дому, гостинице или лавке, где находился зараженный человек, предписывалось закрыть окна и двери на сорок дней. Наказанием за нарушение домашнего или делового карантина (от венецианского «quarantena», что означает «сорок дней») были семь дней в колодках, а затем сорок дней тюремного заключения.[39] Такие законы о самоизоляции действовали в сочетании с церковными предписаниями. Как королева и Тайный совет призывали людей молиться, так и епископ Лондонский призывал их подчиняться. Действительно, Гриндал опубликовал краткое наставление, которое следовало зачитывать во всех приходских церквях, чтобы прихожане «старательно соблюдали и послушно исполняли те добрые законы, которые недавно были изданы лорд-мэром этого города для предотвращения опасности заражения этой заразной болезнью». Это было «милосердно» по отношению к ближнему и «благочестиво» с точки зрения послушания Господу, а также стало прекрасным примером похвального сотрудничества между Церковью и гражданскими властями.[40]

Заключение

Мы побывали в Цюрихе, Виттенберге, Женеве и Лондоне и могли бы осмотреть гораздо больше территорий. Мы приоткрыли завесу над историей, полной эпидемий, всего на 50 лет и могли бы продолжить наше исследование вплоть до XVII века (например, Великой лондонской чумы 1665 года). Можно было бы еще многое рассказать о географических преимуществах Шотландского нагорья, об использовании терминов «чума» и «мор» в протестантской и католической полемике, о роли чумы в создании Гейдельбергского катехизиса и даже о длинном списке реформаторов, умерших от чумы. Но мы уже достаточно углубились в эту тему, чтобы сделать некоторые выводы.
Очевидно, что реакция протестантов на чуму тогда сильно отличалась от  реакции на чуму сейчас. Во-первых, достижения медицины и национальные системы здравоохранения, существующие сегодня, дают нам повод вознести хвалу Господу. Во-вторых, хотя многие в нашем мире, к сожалению, знают, что такое войны, эпидемии и серьезные страдания, некоторые из нас знакомы с этим в меньшей степени. На самом деле некоторые из нас сегодня гораздо меньше знакомы со смертью, чем наши предки времен Реформации. Замечательное преимущество - жить на два поколения дальше от войны и уберечься от других серьезных бедствий - имеет и обратную сторону: мы меньше привыкли к опасностям и угрозам, с которыми сталкивалось большинство людей на протяжении всей истории человечества. В-третьих, реформаторы были убеждены, что Бог тесно связан с этим миром - даже во время чумы - так, как многим из нас сегодня это кажется чуждым. В связи с этим возникает вопрос: следует ли считать COVID-19 формой Божественного наказания за определенные грехи? Вполне возможно, хотя здесь нужно соблюдать здоровую долю осторожности. Эти вопросы требуют тщательного богословского и пастырского осмысления, выходящего за рамки данного эссе. Тем не менее нам следует задаться вопросом, что это говорит о нашем богословии, если мы не рассматриваем COVID-19 как возможное средство увещевания или отцовской дисциплины (Евр 12:4–12).
Это позволяет провести некоторые параллели между чумой того времени и нынешней ситуацией. Во-первых, чума распространялась примерно так же: воздушно-капельным путем и через физический контакт. Поэтому, во-вторых, практические меры были очень похожи: закрытие границ, самоизоляция в домах, система стационарной помощи, социальное обеспечение (хотя и через церкви, а не через государство) и т. д. В-третьих, очень важны мудрость и благочестие служителей. Хотя пастыри, служащие своему стаду, в принципе всегда должны быть готовы отдать жизнь за своих овец, то, как это может выглядеть, во многом зависит от пастырских обстоятельств. Это также во многом зависит от того, какое гражданское законодательство регулирует деятельность Церкви (например, разрешены ли те или иные собрания, есть ли какие-либо льготы для духовенства и т. д.). Наконец, несмотря на ограничения, связанные с эпидемией, перед служителями все еще открываются возможности для служения. Во времена Реформации чума способствовала росту посещаемости церквей. Мужчины и женщины стекались в церкви, чтобы исповедаться и получить прощение во имя Иисуса Христа. Точно так же и в наши дни, когда мужчины и женщины смотрят церковные службы онлайн, у них есть прекрасная возможность покаяться и уверовать, пока Царство Божие близко. В эти странные и напряженные времена страданий, как тогда, так и сейчас, мужчины и женщины могут найти утешение для своих душ во Христе, Спасителе мира. Мы должны доверять Господу, как сказано в «Проповеди о справедливости Божьей», ибо живы мы или мертвы, мы принадлежим Ему.
“Ибо если Бог, как наш небесный Педагог, посредством скорби учит нас таким образом убегать от греха и следовать праведности, осуждать этот мир и желать будущей жизни с помощью таких других благочестивых уроков, то и мы, подобно Его добрым ученикам, хорошо усвоим то же самое; нам не нужно будет сильно бояться этой язвы как [в конечном счете] ужасной, но вместе с благословенным мужем Божьим Иовом доверять Ему, и даже если Он убьет нас телесно, и терпеливо принимать нашу болезнь как Божье благое посещение и отеческую заботу исправления и в нем спокойно и постоянно полностью вверять себя святой воле нашего всемилостивейшего Отца через нашего Спасителя Христа, будь то на жизнь или смерть; зная, что Он - Господь жизни и смерти, и что независимо от того, живем мы или умираем, мы принадлежим Господу. Ибо не может погибнуть то, что вверено Ему; в Кого верующие, хотя и умрут, будут жить, и в ком все, кто живет и верно уповает на Его милосердие, не умрут вечно; и через Кого, через нашего Спасителя Христа, все, кто умирает в Нем, имеют жизнь вечную; которую я умоляю того же самого нашего всемилостивого Небесного Отца, ради смерти нашего Спасителя Иисуса Христа даровать всем нам: Кому с Отцом и Святым Духом, единому вечному Величию преславного Бога, да будет вся честь, слава и величие. владычество, мир без конца. Аминь».[41]

1. Alec Ryrie, The Age of the Reformation: The Tudor and Stewart Realms 1485–1603, 2nd ed. (London: Routledge, 2017), 3.
2. Giovanni Boccaccio, The Decameron (New York: Penguin Classics, 2003), 13.
3. G. R. Potter, Zwingli (Cambridge: Cambridge University Press, 1976); Ulrich G;bler, Huldrych Zwingli: his Life and Work (Philadelphia: Fortress, 1986); W. Peter Stephens, The Theology of Huldrych Zwingli (Oxford: Clarendon, 1986).
4. Samuel Simpson, Life of Ulrich Zwingli (New York: Baker & Taylor, 1902), 84–91.
5. Potter, Zwingli, 69–70.
6. Краткую, но нюансированную дискуссию о чуме и провидении см. Spencer J. Weinreich, “How (Not) to Survive a Plague: The Theology of Fleeing Disease in Sixteenth-Century England,” Social History of Medicine 31.1 (2018): 1–22.
7. John Hooper, An homelye to be read in the tyme of pestylence (Worcester: Oswen, 1553), RSTC 13759, sig. E.iv.
8. Jonathan Gibson & Mark Earngey, eds., Reformation Worship: Liturgies from the Past for the Present (Greensboro, NJ: New Growth Press, 2018), 313, 320 (Calvin); 558 (Knox); 662 (Middelburg).
9. The boke of common praier, and administracion of the sacramentes, and other rites and ceremonies in the Churche of Englande (London: Whitchurch, 1552), RSTC 16280.5, sig. Q.iir.
10. Chris Sundheim, “Pastors and Pestilence: Martin Luther’s Views on the Church, Christians, and the Black Death,” Historia 6 (1997): 20–28. I am grateful to Mark Thompson for bringing this article to my attention.
11. Martin Luther, “Whether One May Flee from a Deadly Plague,” in Luther’s Works, vol. 43, Devotional Writings II, ed. Gustav K. Wiencke and Helmut T. Lehmann, trans. Carl Schindler (Philadelphia: Fortress, 1968), 115–38.
12. Luther articulates this as “going to confession.”
13. Luther, “Deadly Plague,” in Works, 43:131.
14. Calvin to Farel, 28 March 1541, in John Calvin: Tracts and Letters, ed. Jules Bonnet, trans. David Constable, 7 vols. (Edinburgh: Banner of Truth, 2009), 4:237–38. Herein Calvin’s Tracts and Letters.
15. Calvin to Viret, 19 August 1542, in Calvin’s Tracts and Letters, 4:344.
16. Calvin to Farel, 30 May 1544, in Calvin’s Tracts and Letters, 4:420.
17. Theodore Beza, A shorte learned and pithie treatize of the plague … (London: Dawson, 1580), RSTC 2046, sig. D.4r.
18. Calvin to Viret, late October 1542, in Calvin’s Tracts and Letters 4:358.
19. Scott Manetsch, Calvin’s Company of Pastors: Pastoral Care and the Emerging Reformed Church, 1536–1609 (Oxford: Oxford University Press, 2013), 286.
20. The Cambridge World History of Human Disease, ed. Kenneth F. Kiple (Cambridge: Cambridge University Press, 1993).
21. Anon, The grete herball whiche geueth parfyt knowledge and vnderstandyng of all maner of herbes … (London: Treveris, 1526), RSTC 13176, sigs. Z.viv–Aa.ir.
22. Andrew Boorde, Hereafter foloweth a compendyous regiment or dyetary of helth made in Mountpyllie … (London: Wyer, 1542), RSTC 3378.5, sigs. L.iiir–L.ivr.
23. Anon, The secretes of the reuerende Maister Alexis of Piemount Containyng excellent remedies … (London: Kingstone, 1558), RSTC 293, sig. K.iiir.
24. Antonius Montulmo, A ryghte excellente treatise of astronomie made in the Thuscane or Italian tongue … (London: Kingstone, 1554), sig. D.ir, RSTC 18054.
25. См., напр.: Michael Nostradamus, The prognostication of maister Michael Nostredamus … (Antwerp: n.p., 1559), RSTC 492.3; An excellent treatise shevving suche perilous, and contagious informities, as shall insue. 1559 and 1566 … (London: Day, 1559).
26. Cited from the 1561 translation by “G.G”: John Calvin, An admonicion against astrology iudiciall and other curiosities, that raigne novv in the vvorld (London: Hall, 1561), RSTC 4372, sig. C.iiv.
27. Calvin, Admonicion, sig. C.iiiir.
28. In contemporary parlance, this would be understood as deliberately spreading contagious material.
29. Diarmaid MacCulloch, Reformation: Europe’s House Divided 1490–1700 (London: Penguin, 2004), 568–69.
30. John Caius, A boke, or counseill against the disease commonly called the sweate, or sweatyng sicknesse. (London: Grafton, 1552), RSTC 4343.
31. Hilary Mantel, Wolf Hall (London: Fourth Estate, 2009); Diarmaid MacCulloch, Thomas Cromwell: A Life (London: Allen Lane, 2018).
32. “A Sermon, How Dangerous a Thing it is to Fall From God”, in Certayne sermons, or homelies appoynted by the kynges Maiestie … (London: Grafton, 1547), RSTC 13640, sig. N.iiir.
33. E.g., Glenn Davies, Archbishop of Sydney, wrote to his clergy, “Holy Communion of a Coronavirus World,” 31 March 2020, 34. Дальнейшее добавлено по The Remains of Edmund Grindal, ed. William Nicholson (Cambridge: Cambridge University Press, 1843), 75–120; Patrick Collinson, Archbishop Grindal, 1519–1583: The Struggle for a Reformed Church (Berkeley: University of California Press, 1979), 163–65.
35. Nicholson, ed., Remains, 92.
36. An edifying example of this is the Common Prayer for Homes: Resources for Family Worship which can be found online at http://bettergatherings.com/ (an initiative of the Anglican Diocese of Sydney).
37. Collinson, Archbishop Grindal, 165.
38. Nicholson, ed., Remains, 119.
39. Wyllyam Cecill knight, high stewarde of the citie of Westminster … (London: Steward, 1564), RSTC 16704.9.
40. An admonition to be redde in the churches of the citie and subburbes of London … (London: Seres, 1563), RSTC 16704.7.
41. Grindal, Remains, 109–110.

Перевод (С) Inquisitor Eisenhorn