Камо грядеши

        Дорога А100 проложена полукольцом сквозь метрополию — через мосты, путепроводы, тоннели и прочие виадуки, теснящие неубиваемый поток колес. Но в урочный час все останавливается, зажатое и запертое светофорами во всех шести полосах,  все стремятся пока еще в одну сторону и сразу же с обретением свободы и с первыми поворотами разбегутся по своим неотложным муравьиным делам.

        Пробка на дороге чешет всех одним гребнем, и польского ботаника, привезшего редиску, и мажора в кабриолете. Ботаника видно по номерам, а что везут сияющие фуры и другие фургончики, сверкая новыми колесами от BMW, MAN или IVECO? Может и шафран с диким медом, но теперь, когда съездил в М., так больше не думаю.

        А случилось мне поехать в тот самый М. на перевозку мебели, мы загрузились столом работы сварщика, еще не выдержавшего экзамена, картонными коробками с бывалыми фенами, корпусом старой ламповой радиолы без ламп, тремя горшками вялых монстер и  двумя немытыми пепельницами, коих пользовали последний раз никак не позже падения Берлинской стены. Кучка вещей — их можно встретить и возле контейнеров в объявленный день сбора микроволновок и диванов. Хозяйка давно укатила в Америку и пробует контролировать свое движимое прошлое через ватсап.

        Выехали на А100 и завернули под стрелку М.,  впереди 600 километров. Колеса, кругом колеса, дождь, дубовые рощи, провешенные сети под хмелем и опять колеса. Дождь завесил дорогу, дождь летит из-под колес, стирает горизонт. Попутные дальнобойщики уже как старые знакомые ругают погоду, потрясая  руками над рулевым колесом.

        Нашей доставкой по адресу в М. никто не заинтересовался, просто сухо показали место в углу комнаты и ушли. В обратный путь мы должны были взять другую мебель с другого адреса и с условием развезти ее по четырем получателям-наследникам. Дверь того адреса открыла улыбчивая хозяйка, дочь своей матери, последней предстояло переехать в сеньоренхаус, дом стариков. Дочь рассказала, что хаус удачно расположен в трех минутах ходьбы от их с мужем домика и что там прекрасная кухня.
 
        92-летняя старуха-мать в платье с рискованным декольте сидела на диване в гостиной, тонкий аромат мочи многое объяснял в осторожности обращения с матерью и слегка отвлекал от принятых нами на себя обязанностей. Старуха поздоровалась, толково прокомментировала возраст дубового стола относительно обоих мировых войн и спросила у дочери:
    — Марта, где твой портмоне?
        Марта замахала на нее руками и улыбнулась.

        Погрузили мебель не без труда — то дверки отваливались, то ножки выпадали, а мраморная столешница намертво приклеена к тяжелому дубовому столу. Получилась такая же кучка, как и прежде, только пошире, как-никак наследство разделено на четыре адреса.  Для третьего адреса занесли садовую скамейку, обычную, рейками по чугунным опорам. Немолодой уже внук на месте доставки помог ее выгрузить и поставить  на стриженый газон перед обществом садоводов. В зеркало заднего обзора было видно, как он обреченно шел, сгибаясь под тяжестью неожиданного наследства, едва пролезающего в полуоткрытые ворота общества.

        К четвертому адресу мы добрались уже в сумерках, в его пустых коридорах со стен счастливо смеялись залитые солнцем портреты стариков в окружении малолетних правнуков, из отворенной настежь последней двери полилось тихое "Скажите девушки подружке вашей...", я остановился в ожидании вступления трех теноров, мелодия зачерпнула откуда-то из самой глубины кусочек сладкой тоски и бросила на пахнущий хлоркой пол. Да когда же вступят теноры?

        В тени за колонной замерла в кресле единственная бодрствующая насельница, сидела как гимназистка прямо, скрестив восковые иссохшие пальцы на коленях. В который раз проходя с последним стулом мимо, я помахал  рукой, лицо ее чуть оживилось, скрасилось едва заметной улыбкой, пальцы дрогнули и расцепились, она что-то хотела сказать, но устав хауса, по словам встречавшего нас электрика, не предусматривал общения после 20.00 часов.

        Мы там были, в том бесконечном колесном потоке, подчинялись его непререкаемой воле, не нарушили его хода, а только дали пепельницам и тумбочкам годовалую отсрочку перед окончательной отставкой у наследников.