Глава 6. Санаторий. Ульяна. Душевая

Когда мне было то ли двенадцать, то ли тринадцать, я загремел на два месяца в санаторий. Недалеко от городка с романтичным названием Рачий Брод – по ночам, если высунуть голову из окна, было слышно, как река лижет камни.

Санаторий – это мир в себе. Там всё смещено: время, чувства, возраст. За два месяца случаются целые жизни.

Одно из воспоминаний – самое яркое. На следующее утро после празднования Первомая я выглянул в окно. Вся уже вылезшая трава была укрыта снегом. Десять сантиметров. В мае. Белое на зелёном – казалось, что мир сошёл с ума.

В санатории была очень красивая девочка. Кажется, её звали Ульяна, как мою сестру, но я могу и ошибаться. Я запомнил её лицо, её смех, то, как она заправляла волосы за ухо, когда вышивала крестиком на уроках труда. Мы почти не разговаривали, но я смотрел на неё и чувствовал что-то огромное.

Старшие пацаны, уже искушённые в отношениях с противоположным полом, придумали развлекуху – позажимать девчонок в душевой. Я не хотел участвовать, но все пошли, и я поплёлся за компанию. Мы спрятались: они – за душевыми занавесками, а я, самый младший и самый застенчивый, – в шкафчике под умывальником.

Когда Ульяна зашла, чтобы принять душ, мы вывалились гурьбой и насели на неё. Егор Хлеборезов, которого мы в шутку называли Хлеборобом, был главным заводилой и, закинув руку ей через плечо, стал тискал грудь, приговаривая с ухмылкой:

– О-о-о, какая мягенькая!

Она сопротивлялась вяло, застенчиво отводя глаза в сторону и криво улыбаясь. Не кричала, не звала на помощь – просто улыбалась этой странной, беспомощной улыбкой.

Егор подначивал меня: «Давай, ты тоже!»

Я чувствовал, что всё это неправильно, что так нельзя. Она – не предмет, на неё нельзя набрасываться толпой. Но я медленно протянул руку и тоже пощупал её грудь. Как загипнотизированный. И в этот момент мой маленький друг – с которым у меня до того были лишь ночные приключения под одеялом – встал в полный рост. Я мгновенно скрючился, чтобы никто не заметил, и выскочил из душевой, как ошпаренный. Вскоре следом вышли все пацаны. Ульяна осталась. Видимо, чтобы отмыться после этого. Смыть чужие руки со своей кожи.

Перед отъездом я попросил её телефон, чтобы записать в свою адресную книжку, и пообещал позвонить. Она дала – я до сих пор не знаю, зачем она это сделала. Может, простила. Может, просто хотела, чтобы я не чувствовал себя негодяем.

Через неделю после возвращения домой я набрал её номер. Она взяла трубку, я начал мямлить что-то типа «Помнишь наши похождения в санатории?» – и тут трубку вырвал чужой, возмужавший, но всё ещё срывающийся «на петуха» голос. Какой-то парень, который был рядом с ней, зашипел:

– Слышь, ты, малой! Ещё раз позвонишь – я тебя найду и так отмудохаю, что мама родная не узнает.

Я испугался, положил трубку и больше не звонил.

Через пару месяцев страх прошёл. А чувство вины – нет.