Глава 2

Свобода... Какое сладкое слово, не правда ли? Говорят, свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого, а у меня её отобрали вовсе...

Рука замерла над листком бумаги, ручка выпала из пальцев сама собой, когда раздался тихий скрип двери запертого вагончика.

- Десять минут до выхода, - прозвучал мелодичный голос.

Амелия. Ясновидящая, гадалка и ведьма в одном лице. Волосы её, густые и иссиня-чёрные, чуть завивались на кончиках, укрытые длинной черной мантией с закинутым назад капюшоном. Скромное платье с корсетом дополняло её облик. Но главное - невидимая цепь, такая же, как у меня, обвивала её шею, хотя ей позволяли куда больше свобод, чем мне.

Кто-то шептал в темноте, молва говорила, что она не отсюда родом. Что её кровь принадлежит двум мирам сразу, а потому судьба её особенная.

Пока я спешила надеть своё простое, почти винтажное белое платье до колен с широкими рукавами и парой аккуратных черных бантов и высоких кожаных ботинок, она появилась снова, уложила мои темно русые пряди мягкими волновыми локонами и закрепила пару миниатюрных черных лент.

- Пора, - коротко бросила она, пропустив меня вперед.

Ничего иного не оставалось, как послушно идти к чёрному выходу главного шатра.



Но в гримёрке меня ждало испытание похуже ожидания. Я увидела ЕГО. Именно его следовало обвинять в моих страданиях. Ведь именно с ним мы были связаны странной и страшной зависимостью, хотим мы того или нет. Юноша был красив, конечно,  ещё обладал безупречными манерами и приятным голосом, но эта привлекательность была обманчива. На сцене он появлялся исключительно в чёрной строгой одежде и невыразительной, отчуждённой маске, скрывающей его истинные черты. Он был моим хозяином, моим кукловодом. А я оказалась всего лишь очередной живой игрушкой, вынужденной плясать под его музыку.

Первым делом моё внимание привлекли двое юношей в гримёрке - близнецы Ден и Кир. Уже одетые в сценический наряд, они старательно подводили себе глаза театральным гримом, готовясь выйти навстречу зрителям.

Затем взглянула на гимнасток и акробаток, тоже занятых подготовкой к выступлению.

И тут загремела первая увертюра, ведущая в маске торжественно объявила начало представления.

Алберт подозвал меня жестом. Наш выход наступил.

По залу пробежал взволнованный гул. Ещё мгновение - - и всё погрузилось в напряжённую тишину. Только тонкие музыкальные ноты тихо наползали на сцену, словно пытаясь проникнуть внутрь моего сердца.

Во мраке вспыхнул свет прожекторов, осветивший фигуру в углу сцены. Мужчина в чёрном костюме и маскирующей холодной маске стоял, готовый стать повелителем моей собственной сущности, тела, разума.

Я стояла напротив него, одетая в невесомое белое платье, украшенное тонким кружевом, придающим платью призрачную воздушность. Белые ленты на длинных рукавах символизировали чистоту, которую нельзя было омрачить даже чёрными ботинками и небольшими украшениями в причёску.

Перед началом спектакля мысли путались в голове. Мне хотелось бежать прочь, сопротивляться происходящему, но любое сопротивление оказалось бессмысленным. Моя воля растворилась в пространстве вместе с первым звуком инструмента, слитием нот и появлением тонких серебристых нитей, тянущихся от рук кукловода к моему телу.

Теперь каждый мой шаг принадлежал ему одному. Каждое движение отражалось в нём зеркально точно. Кружась в такт музыке, я ощутила свободу покинуть собственное сознание, уйти туда, где боли нет, а есть лишь совершенство механики телодвижений, идеальной синхронности движений и жутковатой красоты хореографии подчинения.

Меня буквально притягивали и отталкивали обратно, перекручивали, раскачивали и вращали против часовой стрелки, давая почувствовать полный контроль, превращавший каждую секунду в миг откровенной трагедии. Глаза застыли и наблюдательницы и зрители видели лишь прекрасное выступление, но никто не знал правды: я давно перестала существовать как личность, оставшись пустым сосудом, управляемым другим сознанием.

Финальная точка настигла мгновенно, накрыв острыми звеньями молчания. Прожекторы погасли, оставив затаившихся зрителей переживать ощущения, впитывая образы ушедшего шоу.

Что это значит — жить, будучи живым инструментом чужого творчества? Когда ваше тело движется само по себе, подчинённое воле хозяина, а ваша душа заключена в тюрьму страха и беспомощности? Проклятый кукловод. Проклятая жизнь. А душа? Душа может быть проклятой?

В тот вечер мучительная мысль сверлила мозг одним единственным вопросом: почему, зачем я позволяю этому происходить снова и снова?

И наконец, оглянувшись на юношу в маске, спокойно покидающего сцену, поняла, что выбраться из замкнутого круга невозможно. Пока существует публика, жаждущая увидеть такое представление, пока хозяин держит свою железную хватку, моей свободе конец. Навсегда.