Глава 19. Маёвка. Алевтина. Турклуб

Первого мая мы с друзьями поехали в парк Горького на маёвку.

И там, слушая живую музыку, игравшую на открытой летней сцене, я увидел её – ту самую девушку с младшего курса. Она стояла в компании двух подружек. Я отхлебнул пивка из бутылки – для храбрости, подошёл к их компании и задал вопрос, обращаясь к подружкам:

– Можно украсть вашу подругу ненадолго?

Они удивлённо переглянулись и уставились на неё. Она смущённо отвела глаза в сторону и тихо сказала:

– Почему бы и нет…

Мы познакомились. Её звали Алевтина. И в тот же день моя сестра родила свою первую дочку, которую тоже назвали Алевтиной. Это было божественное совпадение.

Вечером мы гуляли допоздна, целовались на мосту через Свислочь, возле цирка. Я знал, что уже очень поздно, что мы не успеем на метро, но тянул время, потому что у меня был план «Б» – ключ от турклуба, надёжно припрятанный в кармане куртки.

В час ночи я картинно взглянул на наручные часы и ахнул:

– Всё, мы опоздали на метро!

Она вывернула моё запястье и с ужасом уставилась на циферблат:

– Что же мы теперь будем делать?

Я не менее картинно похлопал себя по карману.

– Есть план «Б».

Мы зашли в турклуб. Она очень пристально, с подозрением посмотрела на меня:

– Ты заранее знал, что мы опоздаем?

В её голосе не было злости, скорее любопытство пополам с кокетством.
Я промолчал, потому что врать не хотелось, а правда была слишком дурацкой. Настенная лампа моргала, как светлячок в траве, подавая мне сигнал к действию.
Я посмотрел ей в глаза долгим, пронизывающим взглядом, и мы, не сговариваясь, стали целоваться. Она целовалась неистово, полным ртом, облизывая мои губы и рот изнутри влажным языком. Иногда даже хотелось отстраниться и вытереть губы салфеткой, но, будучи достойным джентльменом, я этого не делал. Я попытался залезть к ней в трусы, но она категорически отказалась от секса, сказав, что ещё не время. Пришлось удовольствоваться тисканьем её грудей через футболку.

Обнимашки и поцелуи взасос продолжались около пары месяцев, но я так и не был допущен к её сокровенным тайнам. Я уже начал подумывать, не завёл ли я роман с монахиней-расстригой, которая дала обет безбрачия, но забыла сообщить мне об этом.

Однажды, когда мы прощались ночью у её подъезда, вдруг из темноты выросла мускулистая фигура. Алевтина вгляделась ему в лицо и вскрикнула: «Вик!» Это оказался её тогдашний парень. Он, видимо, подозревал что-то и подкарауливал её у подъезда. Чем всё закончилось, не помню. Помню только, что он очень громко орал на неё и на меня, и я схлопотал пару несмертельных, но довольно болезненных ударов по лицу. Губа распухла, под глазом зацвёл фиолетовый синяк – я тогда неделю ходил с видом человека, который проиграл бой с дверным косяком.

Спустя какое-то время мы встретились с Виком на открытом концерте трэш-метал-группы Precious Crucifixion, в которой играл мой друг из института Лёня Вертлюгов. Лёня стоял в сторонке, общаясь с Виком и, заметив меня, подозвал и познакомил: «Витя, это Никанор Одуванчиков, вот такенный чувак! Тоже музыкант». Вик взглянул на меня исподлобья, явно признав во мне «старого знакомого», но протянул руку и крепко пожал. Мы не сказали друг другу ни слова, но мне был приятен Лёнин референс и реакция Вика на представление меня ему – бывшему сопернику. В его рукопожатии не было злобы – только какая-то усталая мужская констатация факта: «ну, бывает». Мы разошлись по разные стороны сцены, и я даже поймал себя на мысли, что Вик, в сущности, неплохой парень. Просто мне очень хотелось его девушку, а ему – явно не очень хотелось, чтобы было так.

Чуть позже косвенно выяснилось, что у Алевтины какие-то проблемы с интимной сферой – она загремела в больницу почти на полтора месяца. Я навещал её несколько раз вместе с её подружками. Пахло больницей, хлоркой и отчаянием. Она улыбалась слабой улыбкой, и я впервые увидел её не как сексуальный объект, а просто как испуганную девочку, которая лежит в белой палате, уставившись в потолок.

После больницы был ещё один эпизод, когда я остался ночевать у неё дома. В соседней комнате спала её младшая сестра. Мы с Алевтиной целовались, как обычно, очень мокро и взасос, и мне даже посчастливилось снять с неё майку и лифчик и впервые насладиться видом её упругих, округлых грудей. Я замер на мгновение, как ребёнок перед витриной с конфетами, но дальше она опять меня не пустила. Рука легла на мою ладонь, остановив движение ниже пояса, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх – не передо мной, а перед чем-то, что она носила внутри себя.

После этого отношения сошли на нет. Не было ссоры, не было драмы – просто всё испарилось, как утренний туман. Через два года Алевтина вышла замуж за австрийца и переехала в Зальцбург. Мы списывались пару раз, после чего я потерял доступ к старой почте вместе с её имейлом. Иногда я вспоминаю её влажный рот и тёплые груди под футболкой и думаю: а что, если бы я тогда просто посидел с ней молча, не пытаясь залезть в трусы, – может, всё сложилось бы иначе? Но молодость не знает других глаголов, кроме «хотеть» и «брать».