Небо в рояле эссе, что ли...

Говорят, в театр приходят работать. Это неправда, наверное… В театре можно только родиться. Даже если хронологически ты появился на свет в обычном роддоме, твоя настоящая жизнь начинается за кулисами. В этом душном, сладком и ни на что не похожем запахе грима, пудры и разогретых прожекторов. Моя мама играла на сцене, когда была беременна мной, так что свой первый выход я совершил еще до того, как сделал первый вдох. Театр имени Лермонтова в Алма-Ате стал моим домом задолго до того, как в трудовой книжке появилась первая запись.В двенадцать лет мне, пацану, бредившему техникой, звукооператор впервые доверил вести настоящий, взрослый спектакль — драму «Мост» Чхеидзе. Я вел его на чистом адреналине, вцепившись пальцами в пульт, и отыграл без единой помарки (видимо, театральный бог любит новичков). Лажать, как водится, я начал гораздо позже — когда уже оформился в штат официально и начал получать за это зарплату. Тут-то сцена и начала проверять на прочность…В шестнадцать лет мама — она у меня работала светооператором (семейный подряд, так сказать) — пустила меня к регуляторам света. А вот с настоящими старыми ручными подъемами, канатами и противовесами я познакомился чуть позже — как раз на больших гастролях 1977 года по Украине, в Одессе и Киеве. Мне тогда было восемнадцать лет.Закулисье старых театров вообще жило своей, абсолютно абсурдной для обывателя жизнью. Помню, как подслушал на монтаже декораций разговор двух машинистов сцены:— Слышь, ты куда небо дел?— Да в рояль положил…Нормальный человек сошел бы с ума, а для нас это будни: сложить огромный голубой задник-панораму в пустой макет инструмента. В этой фразе, наверное, вся суть нашей работы — мы действительно умудрялись упаковывать целые небеса в театральную машинерию…
узнал, что это я всё делал руками вживую, покачал головой и сказал: «Я б так не смог». Мы дружили с ним до самого конца. С этим пультом я прожил целую эпоху и в 2007 году сам, своими руками, разобрал его, когда пришло время цифровой эры. Проводил друга…
Лет тридцать назад наша заведующая музеем вывесила на пятом этаже за кулисами, в длинном коридоре, портреты актеров, уже не работающих в театре, — большинства из них уже не было в живых. А там, на пятом, как раз находились аппаратные малой сцены, и свет, и звук. Каждый раз, когда я проходил по этому коридору на смену, я физически чувствовал, что они все там. Они общались со мной. Это не мистика и не суеверие. Мы ведь ловили их дыхание, мы зажигали для них свет, мы были соавторами их триумфа. Их души остались в этих стенах. И я знаю, что когда-нибудь и моя душа будет там же — среди лебедок, софитов и старых портретов.Во время недавнего ремонта портреты сняли и так и не вернули на место. Моей мамы там тоже не было — тыловые цеха, как я уже писал, редко попадают в объективы фотографов. Но память — штука покрепче любых стен.Сейчас я на пенсии, но частенько захожу в родную Лермонтовку. Приятно, что молодые ребята помнят… У них сейчас другие пульты — цифровые, компьютерные, умные. Но я всегда пытался научить их главному: не имеет значения, какое у тебя железо под руками — хоть РТМ, хоть «Старт-2», хоть современный компьютер. Главное — чувствовать. Чувствовать задумку режиссера, исполнение, коллег и, самое важное, — актера на сцене. Ведь артист сегодня один, а завтра — совсем другой, у него другая краска, другая пауза, другой нерв. Если ты не дышишь вместе с ним — ты профнепригоден.Я смотрю на нынешних ребят на звуке, на девчонок на свете, на парней у механики сцены — и мне есть чем гордиться. Моя «рука» осталась в театре. Живая нить закулисья не прервалась. А значит, когда в зале гаснет свет, магия продолжается…с уважением, Светодел.