Июль-макушка лета-16. Свет в окошке

Сказки бабушки Варвары
Часть 4. Июль-макушка лета
Глава 16. Свет в окошке

Беспокойная ночь
Ночь выдалась страшной. Ветер выл, как раненый зверь, гнул старые берёзы почти до земли, а дождь хлестал по крышам так, будто хотел смыть с деревни всю её привычную тишину. Рая просыпалась от каждого удара грома, прижималась к Саше.
А утром деревня будто очнулась в другом мире. Небо висело низко, серое, тяжёлое, будто вот-вот снова прольётся дождём. Ветер не утих, а стал ещё злее: гнул деревья, срывал с них листья и ветки, швырял их по улицам, как сердитый мальчишка. У дома тёти Дарьи сорвало часть крыши, и теперь над избой зияла дыра, сквозь которую было видно это хмурое небо. У других домов покосились заборы, а на огородах полеглые стебли кукурузы и ботва картошки лежали, как поникшие головы.
Река Шача и вовсе стала чужой. Вода поднялась, вышла из берегов, залила прибрежные луга, а старый деревянный мост, который столько лет служил деревне, теперь качался на волнах, будто сломанная игрушка. Лодки, что стояли у берега, сорвало с привязей и унесло куда-то вниз по течению.
Но страшнее всех этих бед была тишина в избе Соловьёвых. Там горело только одно окошко — то, где лежала Анна Арсентьевна.

Болезнь Анны Арсентьевны
После того как Анна бросилась в холодную реку спасать Раю, она хоть и согрелась у печки, хоть и переоделась в сухое, но в груди поселился колючий холод, который не уходил. А ночью, когда началась буря, холод этот будто ожил: у Анны поднялась жар, она металась по постели, шептала что-то невнятное, звала то Раю, то свою мать, будто снова была маленькой девочкой и ей было страшно.
Рая сидела у её кровати, держала мамину горячую руку и тихо плакала, но старалась, чтобы слёз не было слышно. Саша накрывала маму ещё одним одеялом, хотя от жара Анне, казалось, было душно, и всё шептала:
— Мама, проснись. Мама, посмотри на меня. Пожалуйста.
Бабушка Варвара ходила по избе бесшумно, будто сама стала тенью, и готовила настои. Она грела воду, заваривала липовый цвет с мёдом, настаивала чабрец и зверобой, шептала над травами старые слова, которым её научила ещё её бабушка: не заклинания, а скорее просьбы к земле и небу: «Помогите. Дайте ей силы. Она нам всем нужна».
Она поила Анну по ложечке, осторожно, будто боялась, что даже капля горячего отвара может обжечь.
— Терпи, милая, — шептала она, гладя Анну по волосам. — Ты сильная. Ты столько раз всё на себе держала, столько раз всех нас берегла. Теперь дай нам тебя поберечь.
Но к утру Анне не стало легче. Она лежала с закрытыми глазами, бледная, и только грудь её поднималась и опускалась, будто каждое дыхание давалось ей с трудом.

Забота девочек
Рая не отходила от маминой постели ни на шаг. Она тихонько вытирала мамино лицо влажной тряпочкой, чтобы сбить жар, шептала ей на ухо самые простые слова:
— Мама, я тут. Я никуда не уйду. Ты только дыши. Ты обязательно поправишься. Ты же наша Берегиня. А Берегини не сдаются.
Саша старалась быть взрослой. Она растапливала печь, чтобы в избе было тепло, грела воду, мыла чашки, подметала пол, будто если она сделает всё как надо, то и мама обязательно встанет, улыбнётся и скажет: «Ну вот, мои хорошие, какие же вы у меня помощницы!»
Иногда она выходила на крыльцо, смотрела на разбушевавшуюся реку, на сломанные деревья, на людей, которые ходили по деревне, как после большой беды, и думала: «Если бы я могла взять всю эту бурю и унести её прочь, я бы сделала это. Только пусть мама будет здорова».

Поездка за знахаркой
Иван Дмитриевич, отец семейства, вернулся с улицы, мокрый с головы до ног, с налипшими на рубаху листьями и травой. Лицо у него было усталое, но решительное.
— Надо ехать за Марфой Петровной в Ястребино, — сказал он тихо, чтобы не напугать детей. — Она хоть и старенькая, а знает травы лучше любого лекаря. Если кто и поможет Анне, так это она.
Бабушка Варвара кивнула, глаза у неё были красные от недосыпа, но голос звучал твёрдо:
— Поезжай. Только будь осторожен. Река разлилась, дороги размыло. Но если есть хоть один путь, ты его найдёшь.
Иван Дмитриевич запряг лошадь, накинул на плечи плащ, взял с собой узелок с хлебом и кувшином молока — вдруг по дороге встретится кто-то, кому нужна помощь. И, не оглядываясь, поехал, а ветер будто пытался его остановить, толкал в грудь, свистел в ушах, но он ехал вперёд, потому что знал: когда в доме беда, нельзя стоять на месте.

Забота о маме
Пока Ивана Дмитриевича не было, в доме всё держалось на бабушке Варваре и девочках. Бабушка снова и снова заваривала травы, меняла компрессы, шептала слова, в которых было столько любви и надежды, что, казалось, они сами по себе могли лечить.
Рая сидела рядом с мамой, держала её руку и рассказывала ей про всё, что помнила хорошего: про то, как весной они вместе сажали лук, как мама показывала, где растёт первая земляника, как они пекли пироги и мама смеялась так, что даже печка будто улыбалась в ответ.
— Помнишь, мама? — шептала Рая. — Ты сказала, что счастье — это когда все дома, все вместе, и пахнет хлебом. Вот у нас всё есть. Мы тут. Мы тебя любим. Только не уходи.
И вдруг Анна чуть шевельнулась, будто услышала эти слова, и на секунду приоткрыла глаза. В них мелькнуло что-то знакомое — тот самый мамин взгляд, тёплый и родной. Она тихо прошептала:
— Раечка…
Рая чуть не заплакала от радости, но сдержалась, чтобы не спугнуть этот миг.
— Я тут, мама. Я тут. И Саша тут, и Слава, и бабушка. Мы все тут.
Анна снова закрыла глаза, но теперь на её лице появилась лёгкая улыбка, будто она знала: её дом держится, её дети в порядке, и она может немного отдохнуть.

Знахарка Марфа Петровна
К вечеру ветер немного стих, будто выдохся после своей ярости, и небо чуть посветлело. И когда уже казалось, что ночь будет такой же тяжёлой, как и день, на дороге послышался стук копыт. Это вернулся Иван Дмитриевич, а рядом с ним в санях сидела Марфа Петровна — маленькая, сухонькая старушка с внимательными, будто всё видящими глазами.
Она вошла в избу, не торопясь, огляделась, кивнула бабушке Варваре, будто они понимали друг друга без слов, и сразу подошла к Анне. Потрогала лоб, послушала дыхание, посмотрела на язык, потом достала из своего мешочка какие-то травы, сухие корешки, баночки с мазями и сказала просто:
— Будем лечить. Не чудодейством, а терпением. Травы помогут, если сердце хочет жить. А у неё сердце доброе, оно должно хотеть.
Марфа Петровна заварила свой особый сбор, добавила туда мёд и каплю настойки, которую берегла для самых тяжёлых случаев, и стала поить Анну маленькими глотками. Потом наложила на грудь тёплый компресс из распаренных листьев мать-и-мачехи, укутала её в одеяло, которое само пахло летом и сухими травами, и сказала:
— Теперь главное — тепло, покой и чтобы рядом были свои. Пусть дети говорят с ней, пусть она слышит их голоса. Голос родного человека иногда лечит лучше любой травы.
Девочки снова сели у маминой постели. Саша тихо запела колыбельную, которую бабушка Варвара пела им, когда они были совсем маленькими. Голос у Саши был негромкий, немного дрожащий, но в нём было столько любви, что даже ветер за окном будто прислушался и перестал выть.
Рая держала мамину руку и шептала:
— Мама, ты только выздоравливай. Мы с Сашей будем всё делать: и печь топить, и воду носить. Тебе только нужно набраться сил. А потом мы снова пойдём на речку, только теперь не будем близко подходить к омуту. Мы будем сидеть на берегу, смотреть, как солнце садится, и ты будешь рассказывать нам про старые времена.
И снова Анна чуть улыбнулась, будто услышала и поняла.

Колыбельные для мамы
В избе было тихо, только печка тихонько потрескивала, будто шептала своё вечное «всё будет хорошо». За окном ветер уже не выл, как в прошлую ночь, а только вздыхал где-то в верхушках деревьев, будто устал от своей ярости. Река всё ещё шумела, сердитая и полная воды, но в доме Соловьёвых теперь звучали совсем другие голоса — негромкие, тёплые, полные любви.
Анна Арсентьевна лежала, бледная, с закрытыми глазами. Жар немного спал после трав Марфы Петровны, но она всё ещё была слабой, будто вся её сила ушла на то, чтобы вытащить Раю из омута. И теперь её нужно было вернуть — по капельке, по слову, по песне.
Бабушка Варвара села у изголовья, взяла  руку Анны в свою, сухую и тёплую, и тихо запела. Голос у неё был негромкий, чуть хрипловатый от прожитых лет, но в нём было столько покоя, что даже воздух в комнате будто становился мягче.
Она пела старую колыбельную — ту, что слышала ещё от своей бабушки, когда сама была маленькой девочкой в такой же избе, где пахло хлебом и травами:

«Спи, родная, спи, душа,
Ночь укрыла все поля.
Ветер стих, и дождь прошёл,
Дом твой крепко сторожит.
Пусть тебе приснится свет,
Тихий утренний рассвет,
Как цветёт в саду сирень,
И поёт в лесу капель…»

Рая сидела рядом, прижавшись к маминому боку, и слушала, как слова бабушки ложатся на тишину, будто тёплое одеяло. Ей хотелось, чтобы эти слова проникли прямо в мамино сердце, согрели его, сказали: «Ты не одна. Мы тут. Мы тебя держим».
Саша, стоя у печки, тихонько подхватила другую песню — ту, что бабушка пела им, когда они были совсем маленькими и боялись темноты:

«Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю.
Придёт серенький волчок,
Да не тронет наш порог.
Мы сидим у тёплой печи,
Слышишь, мама, не молчи:
Даже если ты не говоришь,
Сердце всё равно стучит…»

Саша запнулась на последней строчке, голос дрогнул, но она не заплакала. Она просто сделала глубокий вдох и запела снова, чуть громче, будто хотела, чтобы мама услышала даже сквозь свой тяжёлый сон.
Рая, глядя на мамино лицо, тихо запела свою собственную песню — не ту, что учили, а ту, что родилась прямо здесь, в этой комнате, из её любви и страха:

«Мама, ты только дыши,
Слышишь, ветер стих в тиши.
Я сижу тут, не уйду,
Руку твою не отпущу.
Завтра солнце встанет вновь,
Будет свет, будет любовь.
Ты проснись и улыбнись,
На меня хоть раз взгляни…»

И вдруг, когда Рая допела последнюю строчку, Анна чуть шевельнулась. Ресницы её дрогнули, будто хотели подняться, и на губах снова мелькнула та самая лёгкая улыбка — как лучик, который пробивается сквозь тяжёлые тучи.
Бабушка Варвара наклонилась ближе, погладила дочь по волосам и прошептала:
— Слышишь, какие у тебя девочки? Какие голоса добрые… Как будто само лето поёт. Ты только не уходи в глубину, не прячься в сон. Останься тут, с нами. Пусть их песни тебя держат.
И девочки снова запели — теперь уже все вместе, не стараясь попасть в такт, не думая о том, красиво ли звучит, а просто потому, что хотели, чтобы мама знала: она не одна, её любят, о ней помнят, ради неё готовы петь хоть всю ночь.

Разговор по душам
Когда песни стихли, в избе стало так тихо, что слышно было, как где-то за стеной капает вода с крыши, как шелестит на ветру мокрая трава, как река Шача всё ещё ворчит, будто не может забыть, как сильно разозлилась.
Но в этой тишине было что-то хорошее — будто буря наконец выдохлась, а на её место пришло самое главное: дом, где любят, где поют, где ждут.
Анна снова чуть приоткрыла глаза. На этот раз они были не мутные от жара, а ясные, хоть и усталые. Она посмотрела на Раю, потом на Сашу, потом на бабушку, и прошептала так тихо, что слова почти растворились в воздухе:
— Мои хорошие… Какие же вы у меня хорошие…
Рая чуть не заплакала от счастья, но сдержалась, чтобы не спугнуть этот миг. Вместо этого она наклонилась, поцеловала маму в тёплую щёку и прошептала:
— Мы тут, мама. Мы никуда не уйдём. А если хочешь, мы ещё споём. Или просто посидим. Или ты расскажи нам что-нибудь… хоть про самое маленькое. Про то, как ты маленькой была, про то, как первый раз сама хлеб испекла, про то, как с бабушкой Варварой по ягоды ходила…
Анна чуть улыбнулась, будто вспомнила что-то очень хорошее, и снова закрыла глаза, но теперь уже не от слабости, а потому что ей стало спокойно. Она знала: её дом держится, её дети рядом, её любят.
Бабушка Варвара тихо сказала:
— Вот и ладно. Пусть теперь спит. А сон — он тоже лечит. Особенно когда рядом поют те, кто тебя любит.

Свет в окошке
За окном понемногу светлело: тучи расходились, и между ними проглядывали звёзды — редкие, но яркие, будто маленькие фонарики, которые зажглись специально, чтобы никто не боялся темноты.
Река Шача всё ещё шумела, но теперь этот шум уже не пугал. Он звучал как напоминание: буря прошла, вода уйдёт, мост починят, крыши накроют, а самое главное — то, что нельзя сломать ветром и смыть дождём, — останется: любовь, которая держит дом, как корни держат дерево.
И в эту ночь в Жеребилово снова стало спокойно. Не потому что всё было хорошо, а потому что все знали: даже если будет трудно, они будут держаться друг за друга, петь, когда страшно, молчать, когда нужно, и любить — просто, тихо, каждый день.

Ночь после трудного дня
Ночь пришла не такая страшная, как предыдущая. Ветер уже не выл, а только тихо вздыхал где-то в верхушках деревьев. Река всё ещё была высокой и сердитой, но волны уже не бились о берега с прежней яростью.
В избе Соловьёвых горел маленький огонёк, пахло травами, тёплым хлебом и надеждой. Бабушка Варвара сидела у окна, смотрела на звёзды, которые начали проглядывать сквозь разрывы в тучах, и шептала про себя:
— Спасибо, что бережёшь наш дом. Спасибо, что помогаешь ей бороться.
А Рая, прижавшись к маминому боку, слушала, как ровно бьётся мамино сердце, и думала: «Пусть этот стук никогда не умолкает. Пусть мама будет с нами. Пусть наш дом всегда будет таким — тёплым, родным, полным голосов и смеха».
За окном тихо шелестела трава, река Шача шептала своё вечное «всё хорошо», а звёзды зажигались одна за другой, чтобы никто не заблудился в темноте.
И в эту ночь в Жеребилово, несмотря на все беды, снова стало чуть светлее — потому что там были люди, которые не сдавались, которые любили и берегли друг друга, и знали: пока ты не один, никакая буря не сможет тебя сломать.
Жизнь в деревне продолжалась, стойко преодолевая все беды и препятствия, и, пока в окошке дома Соловьёв горел огонёк, вместе с ним теплилась надежда в душах людей, что всё наладится в природе и в их нелёгкой жизни.

Продолжение следует