Цвет пепла - 10. Край

Фрагмент повести-фанфика по отдалённым мотивам творчества Кира Булычёва, Анджея Сапковского, Михаила Булгакова, Алексея Толстого, Исаака Бабеля, Викентия Вересаева, братьев Вайнеров, Джоан Роулинг, Джона Кармака и многих других авторов.

До публикации на "Прозе" текст был размещён на моей публичной странице ВК.

Все события и действующие лица вымышлены, любое совпадение с реальностью случайно.

Возрастная категория 18+ (запрещено для детей).

*

Праздничный день поверг "Неизбежность" в сумбурное веселье, поэтому колонисты не обратили внимания на вылазку практикантов. По возвращении, когда за спиной закрылись ворота, надёжно отгородившие крохотный человеческий мирок от плотоядного буйства сверхобитаемой планеты, бессловесный Клык взглянул на школьников с немым укором: "Из-за вас пропали мои сутки отдыха! Теперь всё равно не засну…", после чего лёгкой трусцой отправился на обход периметра, обмениваясь с дежурными гиенопавианами отрывистым лаем, служившим у них за пароль и отзыв.

С Кирой земляне расстались ещё до ограды.

— Я не из колонии. Просто гость. До встречи, — бросила загадочная женщина со шрамом на левой скуле. Шагнула за ствол дерева — и, как говорят в сказках, "только её и видели".

Хотя проступок остался незамеченным, умолчать о нём было немыслимо. Юта и Алексей получили в ходе вылазки ценную информацию — утаить её не позволял долг учёных.

Дамаскин в своём отчёте подробно описал тактику нападающих мечекрабов, указал их уязвимые места. Наблюдения Нырковой о сражении не отличались такой детальностью, зато она вынесла с поля битвы трофей — пробирку с гемолимфой. Юта надеялась, вернувшись в лоно техноцивилизации, выделить из гемолимфы химическое соединение, переключающее крабов из режима "атака" в режим "бегство", чтобы сделать спрей, без боя отпугивающий пожирателей падали.

Через пять дней, за полчаса до отбытия землян из "Неизбежности", когда Лёшка убежал прощаться с Фристайлой, к трапу орбитального челнока неторопливо подошёл худой мужчина с морщинистым не по годам лицом, выдубленным солнцем и ветром. Мышцы на его предплечьях походили на переплетение грузоподъёмных канатов.

— Я Абиджил-патрульный, — представился он школьнице. — А ты — Юта-биолог?

— Приятно познакомиться, — кивнула Юта, не злоупотребляя уточнением, что она всего лишь ученица школы на летней практике. При той жизни, какую вели колонисты, они не могли позволить себе роскошь школьного образования, и Абиджил вряд ли уловил бы, в чём разница между биологом и "юным биологом".

— Утром с севера вернулся, — сообщил Абиджил. — Слыхал, вы про мечекрабов спрашивали. Держи.

Он протянул ладонь, на которой лежали склеенные древесной смолой осколки небольшого куполообразного панциря — воссозданный карапакс молодого краба, сброшенный при недавней линьке. Юта улыбнулась, увидев подарок: у падальщиков подрастает молодь. Природа заделывает брешь, которую пробила их с Лёшкой прогулка к горе Тойфеля.

— К ним лучше не лезть, — кивнул Абиджил на панцирь, подразумевая мечекрабов. — На части разорвут. Семь лет назад так Изгара-патрульного сожрали. А Манане — жене его — три пальца на руке отхватили.

Юта порадовалась, что эмоциональный Дамаскин сейчас не здесь и не участвует в беседе с патрульным. Сама она тоже едва сдержалась от восклицания: "Если колонистам известно, что крабы смертельно опасны, почему в записях нет ни слова?!"

— В библиотеке нет сведений, что мечекрабы нападали на людей, — Юта постаралась говорить спокойно и без укора.

— Плохо, — согласился Абиджил. — Плохо, когда сведений нет. Надо сказать библиотекарю, чтобы добавил. Хотя… Патрульные и так знают. А фермерам не интересно, у них своих хлопот хватает. Ну, прощай. Пойду отсыпаться.

— Подождите! Вы не встречали женщину со шрамом на левой скуле? — торопливо спросила Юта. — Выше меня, короткие пепельные волосы…

— Нет, такую не встречал. Так-то шрамы много у кого. У Лейхи-скотницы шрам, — Абиджил указал рукой вдаль, где виднелся навес, защищающий коров от солнца и дождей. — Только не на левой скуле, а на правом бедре. В детстве козёл боднул.

Юта вгляделась, куда показал Абиджил. Из тени навеса появилась коренастая женщина в непромокаемых сапогах до колена, с тяжёлыми доильными вёдрами в каждой руке. Постояв пару секунд, чтобы дать глазам привыкнуть к свету, Лейха зашагала к сараю-леднику красивой походкой, гордо выпрямив спину, словно цирковой силач. Разумеется, это была не Кира.

"Фермерам не интересно…" — мысленно Юта признавала правоту этой фразы. За минувшие после вылазки дни самовольные "разведчики" неоднократно пытались предупредить поселенцев об инстинкте защиты территории, который выявили у крабов-падальщиков. В лучшем случае колонисты пожимали плечами: "Снаружи вообще опасно, на то и ограда стоит. Зря вы туда ходили. Хорошо, живы вернулись". Чаще разговор обрывался на полуслове: "Ребята, не до болтовни сейчас. Дело ждёт".

Выматывающий труд внутри периметра концентрировал помыслы поселенцев на ежедневной "битве за урожай", а огромный мир, омывающий островок "Неизбежности", словно не существовал. Иногда Юту это удивляло. Как можно, живя здесь всю жизнь, так мало знать о коренной флоре и фауне планеты, и так мало этим интересоваться? Но потом школьница вспоминала примеры из земной истории биологической науки — точнее, из летописи ненаучных и околонаучных истоков биологии: средневековые бестиарии, где на полном серьёзе описывались фантастические твари; пафосные выдумки о пеликанах, якобы разрывающих собственную грудь, чтобы накормить птенцов; возведённая в ранг "общеизвестной истины" клевета на гиен, которых обозвал "трусливыми" не кто-нибудь, а Берге, автор знаменитой "Естественной истории"…

Да что пеликаны и гиены! Даже про домашних животных человек долго сочинял небылицы, и сам в них верил. Некоторые конезаводчики XIX века имели дико несуразные представления о наследственности — эти представления изложены, например, в "Краткой иппологии" 1836 года, составленной Иваном Бобинским, "полковником и кавалером". Хотя, казалось бы, люди, ведущие селекционную работу, из самой практики должны вынести факт: сколько лошадь не тренируй, она не сможет передать приобретённые качества потомству — тренировка не меняет генотип и не наследуется.

Повернув голову, чтобы проводить взглядом уходящего патрульного, Юта заметила в двух метрах от себя крупного зверя — оказывается, Клык тоже решил попрощаться. Как в первую их встречу, он подошёл и обнюхал ладонь Юты, но теперь его жест нёс противоположный смысл — Клык словно вычеркнул её запах из списка обитателей "Неизбежности", вверенных его заботам. "Ну, дальше ты сама", — без слов сказали его глаза, пугающе умные для звериной морды.

При первой возможности Юта пересказала Алексею свой разговор с патрульным. На обратном пути пересадки на станциях шли ещё ажиотажнее; пробирку с гемолимфой и панцирь, подаренный Абиджилом, проверяли на каждом санпропускнике, что затягивало досмотр, и юные биологи пару раз едва не опоздали на посадку. Возможность поговорить представилась только в полёте по магистральной сверхсветовой трубе.

Школьникам выдали два билета на соседние сидячие места — как оказалось, сквозь бездны космоса их понесёт древний транспортник, построенный венцами во времена войны с Орденом Кола, и переделанный в конце 2040-х годов для рейсовой работы в общегалактической Сети Красникова. Конверсия судна сохранила изящный внешний корпус из высокопрочного каменного литья, которым славились венцы, но основную часть внутренних систем заменили современными (на момент конверсии). Вместо ядерно-ракетных двигателей передельный лайнер оснастили гравидом с питанием от атомной батареи. Должный уровень безопасности для массовой безскафандровой перевозки пассажиров обеспечивала многослойная конструкция: обитаемый объём разделили на отсеки с двойной газоплотной оболочкой (промежуток между слоями заполнял протектор из особого полимера, способный затягивать пробоины); оболочка отсека окружала группу из трёх цилиндрических пассажирских кабин — каждая с собственным прочным корпусом и автономной системой жизнеобеспечения.

Изнутри кабина напоминала салон междугороднего автобуса, втиснутый в огромный газовый баллон, только здесь пассажиры располагались на трёх этажах: на верхнем и нижнем кресла стояли в два ряда; на среднем ярусе — в четыре, с широким центральным проходом. Кабины имели по три шлюза: посадочный, сообщающийся с центральным тоннелем, проложенным вдоль оси судна, и два аварийных, разнесённых в нос и корму, которые открывались в шахты, выведенные наружу внешнего каменного корпуса. Аварийные шлюзы предназначались для эвакуации пассажиров на спасательные суда, а также для доступа спасателей внутрь пассажирских отсеков. Гипотетически через эти шлюзы можно было эвакуироваться "на грунт" при вынужденной посадке на планете с подходящей атмосферой, хотя в эксплуатации, насколько знала Юта, такие ситуации не возникали.

Судя по состоянию салона, за прошедшие десятилетия лайнер перевёз много людей — и хороших, и разных. Спинку сиденья перед Ютой исцарапали какие-то недоумки, убивавшие время за игрой в крестики-нолики. О невысоком уровне умственного развития игравших свидетельствовал не только сам факт порчи общественного имущества, но и тактика игры. Ржавчина, покрывшая царапины, говорила, что "космический матч" состоялся давно, но у обслуживающего персонала пока не дошли руки обновить покраску.

Спинку соседнего кресла марал полинялый и наполовину соскобленный стикер преступной шовинистической организации "Сила сапиенсов". Главарей и активных членов организации арестовала ГОРС (Галактическая оперативно-розыскная служба) в 2060-х годах, но следы "СС" ещё попадались в разных уголках Галактики — к сожалению, не только в виде обрывков пропагандистских наклеек.

На верхнем ярусе, почти над головой Юты, разноголосый хор фальшиво затянул: "Под крылом самолёта о чём-то поёт…" В хвосте салона испуганно заплакал маленький ребёнок. Сидящий через проход от Юты человек вёл себя как пациент викторианского "дома скорби": вперив сверкающие глаза в пространство, то расплывался в улыбке и увлечённо наклонялся вперёд, то отшатывался, плюхаясь спиной в кресло, изумлённо округлив губы. Юта надеялась, что этот пассажир просто смотрит остросюжетный фильм в "дополненной реальности".

Самодеятельные певцы, закончив перевирать песню о крыле самолёта, перекрикивая друг друга, затянули что-то про Стеньку Разина. С ребёнком, рыдающим в хвосте кабины, солидаризовался младенец где-то на передних сиденьях. Коммивояжёр-венец, надеявшийся подремать в дороге, прошипел ругательство на родном языке, поплотнее вставил беруши в слуховые отверстия и надвинул пониже капюшон на лысую чешуйчатую голову. По лестнице на верхний ярус, деликатно подобрав рукощупальца, тяжеловесно протопал бортпроводник-левианин. Челюсти проводника щерились треугольными зубами, растущими в три ряда — многие левиане слышали, что сапиенсы улыбаются в знак дружелюбия, и сами пытались изобразить дружескую улыбку, насколько позволяла мимика. Через десять секунд пение смолкло, раздался одиночный вопль: "А чё такого?", затем верхняя палуба затихла окончательно, и левианин, сверкая акульей улыбкой, спустился обратно. Понемногу успокоились и младенцы.

— Лёшка… — вполголоса позвала Юта в наступившей тишине.

— Хм? — отозвался Алексей, с брезгливой миной пытающийся поддеть ногтем наклейку "СС".

— Патрульные "Неизбежности" в курсе повадок мечекрабов.

Выслушав её рассказ, Дамаскин крепко задумался, и Юта догадывалась, о чём. Наконец, Алексей облёк мысль в слова:
— Я считаю, нам следует чуть-чуть скорректировать отчёты по практике. Нужно быть скромнее, сейчас в отчётах слишком выпячивается наша роль. И тем самым невольно принижается роль колонистов. Это несправедливо. Конечно, у поселенцев "Неизбежности" довольно своеобразная идеология. Но объективно они способствуют прогрессу, осваивают новый для человечества мир. Кто знает, возможно, столетия спустя именно сверхобитаемая планета, у которой пока даже имени нет, а только каталожный индекс, станет центром человеческой цивилизации…

По глазам товарища Дамаскин понял, что высокопарная фраза не произвела на Юту впечатления, и перешёл к конкретике:
— Уверен, будет справедливым написать, что всей информацией, представленной в отчётах, нас обеспечили патрульные "Неизбежности". В сравнении с каждодневной отвагой этих суровых, мужественных людей наша единичная вылазка выглядит мелочью, недостойной упоминания. В конце концов, чистая случайность, что Абиджил вернулся из своей экспедиции в день нашего отбытия. Если бы не случай, мы могли встретиться с ним и неделей раньше. И узнать всё тогда, а не после вылазки. Тогда бы и вылазки не было.

— И пробирку с гемолимфой нам патрульные дали? — уточнила Юта.

— И пробирку, — кивнул Алексей, не смущённый скепсисом вопроса.

Юта подумала и тяжело вздохнула. Врать не хотелось. Ещё меньше хотелось подвергаться наказанию за нарушение прямого приказа не покидать охраняемый периметр колонии. Вне сомнений, наказание будет суровым. Но справедливым ли? "Наша беспечность стала ошибкой. Но, действуя формально, мы ничего бы не узнали!" — дерзко обратилась Юта к воображаемым судьям.

К тому же, накажут не только её, но и Дамаскина. При выяснении обстоятельств Лёшка снова начнёт изображать джентльмена, "брать вину на себя", объявит себя зачинщиком, заявит, что "вовлёк" Ныркову. Юта снова разозлится, станет на него кричать, что она не наивная дурочка, чтобы её "вовлечь". Что, не будь её воли, она бы сама не стала участвовать в авантюре, и ему бы не позволила. Именно так они препирались на разбирательстве после "Фон Рамма" — мерзко и постыдно. От предчувствия, что такое произойдёт снова, если "пойти на принцип", делалось тошно.

Юта испустила ещё один тяжкий вздох. Дамаскин тоже вздохнул — с облегчением. Он понял, что его "гениальный" план рассмотрен и одобрен.

— Мы нарушаем запреты. А потом лжём, чтобы вывернуться. Куда мы скатимся? — грустно спросила Юта.

На это Алексей тактично промолчал.

Сейчас, стоя внутри гладкой, скользкой как мокрое мыло, наклонной трубы, ведущей в неведомые глубины, Юта задавалась схожим вопросом, но уже не в аллегорическом смысле, а в прямом: "Куда я с этой горки скачусь? Что там внизу такое, чего даже призраки боятся?" Вспомнив предшествующие события, она с раздражением подумала: "А всё из-за полёта неведомо куда и зачем! Во что меня втравили?"

Отвечая её мыслям, в голове зазвучал экспрессивный голос Емильевича: "Товарищ Ныркова, скажу вам со всей прямотой, как коммунист — коммунисту. Я не предвидел подобного развития событий. Восстановив целостность маяка, вы должны были приземлиться на аэродроме к северо-востоку от Вадалоны, где вас уже ждали испанские товарищи. Они бы вывели вас из операции. Столкновения с птицей я не предусмотрел".

На последнюю фразу с горькой усмешкой отозвался мысленный голос Жиганского: "У него всегда так. Гладко было на бумаге, а потом… То куры разбегутся, то пелагорнисы слетятся".

Емильевич решил оставить последнее слово за собой: "Но я убеждён, товарищ Ныркова, что вам по плечу любые трудности. И я глубоко благодарен вам за оказанную помощь. Вы очень нас выручили, согласившись перевезти маячное кольцо. Родина вас не забудет".

Юту не на шутку обеспокоили чужие голоса в голове. Она часто вела "внутренние диалоги", но всегда понимала: так она пытается рассмотреть ту или иную проблему с разных точек зрения, озвучивая в воображении собственные мысли голосами друзей и знакомых. А что произошло сейчас? Что это было — телепатия? Или сонный бред?

Кроме того, она никак не могла понять, о каком "согласии на помощь" говорит — да ещё с такой убеждённостью — этот неведомый Емильевич.

"Ты же его видела, Емильевича, — напомнил голос разума, которому Юта обрадовалась, как старому приятелю. — У человека голова прострелена. Как, по-твоему, у него мозги после такого будут работать? Перепутал, наверное. Ему согласился помогать кто-то другой. Например, Селезнёва или Гусева. А вместо них отправили тебя, поскольку твоя фамилия тоже в честь водоплавающей птицы. Бывает…"