Олененок Авка

НГАНАСАНСКИЕ СКАЗКИ
(из "ЧЕРНОГО ЯГЕЛЯ")

Небо на ночь холодной щекой прислонилось к прогретым за лето далеким и мрачным хребтам Бырранга, и этого хватило для того, чтобы к утру тундра на сотни километров клубилась белым паром особенно у озер и речек, и молочная пелена стелилась в овражках и лениво скользила по лайдам, распадкам и влажным холмам.
Вейко вышел из чума, глянул налево и направо на горизонт в поисках стада, а там – занавес, ничего не видать. Глянул себе под ноги и только сапоги свои увидел да черноухого Юзика, привязанного к колышку у чума, собачонку лохматую, под хозяйскую руку просящуюся, чтобы непременно потрепал за ухом, и чтобы погладил. Ловким движением пальцев, Вейко освободил веревку, что удерживала Юзика.
Бывает молочное утро. Туман на час-два. Солнце в августе ленивое, сейчас влаги напьется, небо от гор и от тундры замшелой отодвинет и сразу картина другой станет – и кустики проявятся, и олени, как солдатики на привале, где попало прилегшие, а некоторые будто бы спросонья бродячие, и кочки, и травы вокруг оживут. А там и птичья жизнь разноголосицей из болот и озер отзовется. И отчего же не назвать беспечной северную благодать произрастания, когда в мороз и ветер, в туман или дождь, а дышать, и чтобы вольно да смело все равно хочется…
Вейко слышал, как на дальних сопках гудели брошенные много лет назад бочки для соляры и бензина, и там же ржавые сани и много-много еще всякой ржавчины, от того, что здесь зачем-то строили люди, ломали, бросали и снова строили, и снова бросали...
Холодная случайность млечного пути не томила его сердце, но тень печали находила на лице его приют, стоило ему подумать о детях, которые не умеют олешку поставить в санки, да и не помнят уже с какой стороны вход в отеческий чум. Они выросли в другом мире, где туман над озерами был лишь красивой картинкой, а не предвестником долгого ожидания стада.

И вдруг сквозь молочную пелену донесся тихий, жалобный звук. Вейко насторожился. Это не было похоже на зов оленя. Он прислушался, и звук повторился, чуть ближе. Сердце его забилось быстрее. Он сделал шаг вперед, потом еще один, пробираясь сквозь влажную траву, которая щипала его за сапоги.
И тогда он увидел его. Белый, как первый снег, олененок, совсем крошечный, стоял посреди тумана, дрожа от утреннего холода и, казалось, от страха. Это был Авка, тот самый белый олененок, который почему-то ушел из стада и теперь оказался так близко к чуму. Его большие, испуганные глаза смотрели на Вейко с мольбой. Он был совсем одиноким, потерянным в этом молочном утре, и его одиночество пронзило Вейко до глубины души. Он осторожно протянул руку, и Авка, преодолев свой страх, шагнул навстречу, уткнувшись влажным носом в его ладонь. В этот момент, глядя на это маленькое, беззащитное существо, Вейко почувствовал, как тень печали на его лице сменяется теплой, тихой радостью. Возможно, даже в этом суровом краю, где прошлое оставило лишь ржавые следы, еще есть место для новой жизни, для надежды, для белого олененка, который нашел свой путь к чуму.
Авка, прижавшись к ноге Вейко, тихонько вздохнул, словно почувствовав долгожданное тепло и безопасность. Его шерстка, влажная от росы и тумана, казалась еще белее на фоне серой, притихшей тундры. Вейко осторожно погладил его по тонкой шее, ощущая под пальцами трепет его маленького сердца. Он знал, что этот белый олененок – не просто потерявшееся животное, а знак. Знак того, что даже в этом суровом, забытом краю, где время словно остановилось, есть место для чуда, для чего-то светлого и чистого.
Он поднял взгляд на горизонт, который медленно, неохотно начинал прорисовываться. Сквозь редеющий туман проступали очертания далеких и темных гор, а затем и силуэты оленей вдалеке, которые, словно пробуждаясь от сна, начинали подниматься и расходиться. Но Авка оставался рядом, словно приросший к его ноге. Вейко улыбнулся. Он знал, что теперь он – его. Не просто олененок, а часть его жизни, семьи, его надежда.
Он повел его к чуму, и Юзик, радостно залаял, обнюхивая нового обитателя кочевья. Внутри чума в печке еще тлели угли, Вейко с ладони дал олененку мелкие кусочки хлеба, уложил Авку на мягкую шкуру. Он послушно свернулся клубочком, и его дыхание стало ровнее. Вейко смотрел на него, и заметил, как в его больших глазах отражался слабый свет от очага, смешиваясь с мягким сиянием млечного пути, который теперь, когда туман рассеялся, спрятался где-то за печкой или за чумом.
Вейко вспомнил слова о "беспечной северной благодати произрастания", которые он однажды услышал в поселке, когда ездил туда на праздник, и там пели песни, звучал бубен и кто-то читал свои стихи про жизнь в Арктике. Да, здесь, на севере, жизнь трудна и скудная, но она полна своей особой, суровой красоты. И в этот момент, глядя на дремлющего белого олененка, Вейко почувствовал, что эта чудная благодать коснулась и его сердца. Возможно, его дети, когда-нибудь, вернутся сюда, и тогда они увидят не только ржавые бочки и забытые сани, но и чудо белого олененка, и поймут, что такое настоящий дом, настоящий север. И тогда они вспомнят, как ставить олешку в санки, и найдут вход в отеческий чум, даже если им придется искать его в молочном утре, среди клубящегося пара и тишины.